Красная платина

⊱⋅ ────── • ◆ • ────── ⋅⊰

      Когда у крыльца слышится скрежет третьеклассного экипажа, Феликс едва делает слуге отмашку. Сигаретный дым струиться к потолку в полутёмной комнате, где царит полный творческий беспорядок. Эту комнату не затронули недавние потрясения нападения, эту комнату Феликс разгромил сам. Карета со скрипом останавливается, но Юсупов лишь раздражённо морщится.       Он не принимает сегодня. Ни под какими предлогами. Даже если это заявился весь совет Священной дружины, он не откроет им двери — едва успел отдышаться от происшествия с Распутиным, но то, что случилось в имении Руневских подкосило князя знатно, выбив из колеи окончательно. И напрочь отбило желание видеть хоть кого-то. А судя по звукам полуразвалившейся колымаги, что возница наверняка назовёт каретой, это кто-то из бедных-странствующих. Слуга даст тому подаяние и спровадит... Юсуповский дворец уже три часа погружён в траур. Тёмный, молчаливый и одинокий. Феликс не знает, отчего не пошёл на празднество — может, счёл своё присутствие там неуместным. Был бы аляповатым пятном в стройном ряду. А ему так не хотелось портить Александру и Алине этот день. Хотя бы этот... Он сидит раскинувшись в кресле, вытянув ноги. Сбито курит, смотря в потолок на фреску. Мысли клубятся, путаются. Слишком много испытаний, слишком много потерь. И эта прострация убивает, затягивает в какой-то водоворот, дна которого не видно. Тёмная вода вот-вот его захлестнёт с головой, когда в комнату спешно входит слуга — Алексей неуверенно и нервно складывает руки за спину, кланяясь. — Я не принимаю. — Тихо, но сердито выцеживает сквозь зубы Феликс, едва косясь на вошедшего. Хочется добавить, что Алексей и так должен это помнить, но не хватает сил. Слуга снова кланяется, заикаясь проговаривает скороговорку: — Да, конечно, Феликс Феликсович, простите, но там... Я счёл, это совершенно важно и... Вы должны знать... В экипаже подъехала Её Высочество, Ирина Александровна, она ранена и просит Вас...       Последнее Алексей говорит уже пустому креслу — Феликс спешно спускается по подъездной лестнице к ветхой карете.

⊱⋅ ────── • ◆ • ────── ⋅⊰

Кучер с особым запалом кричит вслед, что барышня хоть и пьяна, но обещала ему сто рублей за услуги. Юсупов раздражённо кивает прислуге расплатиться — сто, двести — сколько угодно, всё равно это не князь Щербатов, на много нулей фантазии и образования не хватит, только бы этот возница поскорей унялся. В коридоре князь чуть не сталкивается с Алексеем и Стивой, камердинером, приказывает вызвать доктора и посылает набирать ванну.       На его руках едва дышащая Ирэн. Бледная, слабая, не в пример тому, какой он привык её видеть, какой все привыкли её видеть. Защитная угловатость спадает, только лишь она слышит его бархатный голос у кареты. Феликс не спрашивает, почему она приехала на этом полуразваленном грязном съемном экипаже — догадывается. Самый скорый способ покинуть сгоревшее имение — поймать первую карету на ближайшем бульваре. Он осторожно подхватывает Ирэн на руки — никому другому не доверит. Юсупов брежно прижимает её к себе, быстро поднимается в свою комнату, укладывая на мягкую кровать. Следом вбегает слуга, принося ткань и колбу со спиртом для дезинфекции, сообщает, что за доктором уже отправились. Феликс кивает и указывает мужчине на дверь. Ирэн подаёт голос, разрезая тишину спальни, говорит сбито и тихо: — Феликс, прости, мне... — она закашливается, сжимаясь от боли. С губ стекает кровь. От неё пахнет серебром, резко и терпко. Юсупов садится на угол кровати, рядом. — Я едва бы добралась до своего дома... я не хотела... я испугалась... — Пустое, тише-тише. Береги силы, милая... Ты была на свадьбе Руневских... — Не вопрос – утверждение, скорбное и колкое, будто кинжал, а не терзания совести. Феликс касается ладонью её бледного лица, вглядываясь в тусклые зелёные омуты. В груди жжёт сожаление. — Я слышал, что там было. Ради всего на свете прости меня, я должен был быть рядом... Она сбито качает головой, перехватывая его ладонь. Открывает было губы, но приступ кашля срывает все слова. Феликс отрезвлённо вздрагивает и оглядывает её платье. Подол разорван, местами подпален. На её руках видны свежие ожоги. Светло-изумрудный корсаж походит на решето — множество крупных следов от пуль. Он медленно ведёт ладонью по платью, от одной раны к другой. И хоть в голове держатся слова Алексея о её ранении, Феликс не думал, что всё обернётся в такую безобразную картину. Юсупов сжимает губы от бессильной злобы, что сдавливает его горло. Никто не имел права так поступать, никто не смел трогать её. — Ирэн, сколько... — он хочет спросить, сколько пуль она насчитала, но не может закончить предложение. Слова царапают горло. Девушка жмурится. — Тринадцать... — Феликс подрывается с кровати к письменному столу, рьяно дергая ящик — даже таких столетних вампиров, как они, можно убить всего тремя пулями из чистого серебра, а здесь почти вчетверо больше и серебром пахнет так, будто это не комната его дворца, а серебряный прииск. Юсупов быстро отыскивает маленький хирургический набор, который когда-то заимел для личных нужд. Кидается обратно к ней. Замирает, не зная, что делать с платьем. Шнуровка сзади, ворочать и без того измученную Иру ему больно. Она словно угадывает его муку, коротко усмехаясь: — Просто разрежь, оно и так растоптано революцией... Князь достаёт из халата складной нож, острый донельзя. Ткань даже не трещит, когда он методично режет. Её кожа настолько бледная, тусклее снега. Феликс старается не думать об этом и достаёт пинцет, чтобы вынуть пули. — Тринадцать? — Коротко уточняет он снова, предпринимая попытку отвлечь её. Ирэн рвано дышит, кивая: — Тринадцать, впрочем, я едва считала... Их было так много... и никто не ожидал, не был готов — ведь свадьба, празднество... Серебряные клинки, пули и огромные огненные горелки... Ужасно, просто ужасно с какой жестокостью каждый... — Кашель сдавливает тиски. Романовой приходится повернуться на бок, чтобы не захлебнуться кровью, что хлынула изо рта. Она удушливо корчится, бессилие отравляет сердце. Но княгиня упрямо сжимает губы, ложиться обратно. — Вытащи их, Феликс, милый, пожалуйста, так больно... Юсупов сосредоточенно кивает, начиная манипуляцию. Поначалу руки князя предательски подрагивают. От контраста крови и белёсой кожи его сердце колко болит. Первая пуля, под третьим ребром справа, выходит нехотя, шипит и жжёт ткани, что Ирэн сжимает простыню рукой до белых костяшек, лишь бы не дернуться. Вторая и третья как раз у верхушки сердца. Здесь вышло много крови — ткань платья пропиталась до жуткой накрахмаленности. В коридоре слышится топот и влетает грузный Яков Васильевич Вилле, лейб-хирург императорского двора. Ныне его, конечно, именуют по-другому, но должность он занимает неизменно. — Ирэн, девочка, что же это делается! — Восклицает вампир с тревогой и грустью. Князь тут же уступает своё место врачу, и Вилле быстро окидывает девушку взглядом. — Феликс, подай колбу со спиртом. — Распоряжается он, снимая пиджак и закатывая рукава рубахи. Быстро ополаскивает руки, принимается за пинцет. Юсупов садится на кровать и берёт холодную левую руку княгини в свою, прижимая пальцы к губам. — Будет больно, но вы справитесь, девочка, слышите? — Доктор размеренными движениями начинает орудовать инструментом. — Вот Феликс какой молодец, уже три вытащил, осталось совсем малость. Что скажите? Вилле краем глаза отмечает её вымученную улыбку и кивает. В изогнутый латок, что доктор поставил слева от пациентки, летит четвёртая пуля. Яков Васильевич достаёт пятую, что чуть не задела аорту, и с неподдельным интересом принюхивается и присматривается к металлу. — Ироды, чистейшее серебро. Ведь отыскали где-то... — Кряхтит он, пренебрежительно кидая в латок блестяшку. Шестая пуля оказывается слишком глубоко, что лекарю приходится долго возиться. Ирэн вскрикивает. — Тише, ещё немного... — Утешает Вилле с тёплой отеческой мягкостью, принимается за другую рану. — Она потеряла много крови, Феликс, слишком много, а серебро чистое. Девочке будет сложно. У вас же есть запасы? Петербург наслышан вашей удивительной хладной машиной... Князь вновь вынимает складной нож из полы своего расшитого халата: — Лучше мою, так скорее... — Рука чуть подрагивает от волнения, но Феликс режет ладонь уверенно, ни секунды не медля. Нож входит даже слишком глубоко — он чувствует, что задевает поверхностную ладонную дугу. Алая кровь каскадом скользит по коже, Феликс быстро подносит руку к её губам.       В любой другой раз, он знает, Ирэн ни за что бы не согласилась на такое. Ему пришлось бы посылать за колбами из холодильного аппарата в его кабинете. Ведь кормиться от другого вампира — не то же самое, что от человека. С вампирской кровью передаются все потаённые чувства, мысли, частичка себя, между ними образуется связь, которую сможет разрушить только смерть. А они уже целый век танцуют танго в полшаге друг от друга, так и не решаясь приблизиться. Ирэн ни за что не согласилась бы на это в любой другой день. Но сейчас в её крови слишком много серебра, а в ней — слишком мало сил, чтобы справится одной. Яд расплавит её изнутри. И князь измучается окончательно, потеряв последнюю частицу своего сердца.       Феликс облегчённо выдыхает, когда чувствует её губы на своей коже. Тонкие острые клыки не впиваются, а лишь щекотят — Ирэн плавная даже сейчас, на грани, методичная, последовательная. Юсупов прикрывает глаза, от той лёгкости, что приносит их единение. И отчасти, чтобы не видеть, как на них смотрит Вилле — а старый доктор явно улыбается, как последняя сваха.       Ирэн отпускает его руку, теплеет. В латок летит восьмая пуля. Затем девятая и десятая.       Зелёные глаза перестают быть мутными, вновь зажигаются изумрудами. Одиннадцатая и двенадцатая, что задели печень.       Феликс смотрит на неё неотрывно, а она чувствует его — его душу, его сердце, что будто бы бьётся в её груди. Слыша своё сердце в нём. Латок звенит от тринадцатого серебра, что чуть не повредило трахею.       Ирэн слабо улыбается ему, сжимая руку в немой благодарности. Вилле заканчивает и заливает раны спиртом, вымывая остаточные частицы серебра, не удостаивает вниманием шипение княгини. Хлопнув в ладоши, старый вампир с завидной бодростью поднимается с постели. — Феликс Феликсович, вы распорядились приготовить ванну с солью? — мягко уточняет доктор, чуть кашлянув. Юсупов вздрагивает, отрывается от княгини и переводит глаза на Вилле. — Да. — Ванны с солями были давним способом вампиров избавиться от остаточного серебра в ранах — связываясь с металлом, соли вымывали и очищали. Оттого, лишь услышав о ранении княгини, Юсупов отдал приказ о том, что знал наверняка. — В таком случае, проводите Ирэн и проследите, чтобы всё было в порядке. Я остановлюсь в одной из комнат — если что-то произойдёт в течении ночи, вызовите. А для ожогов сделаю мазь и пришлю со слугой. — Феликс кивает, поднимаясь с кровати и обходя её. — Яков Васильевич... — С придыханием выговаривает Юсупов, касаясь руки доктора. Вилле качает головой: — Всё будет хорошо, князь. Она сильная девочка. Просто будьте рядом. Феликс радостно выдыхает, улыбаясь: — Доктор, право, любая сумма и... Вилле кривит губы, хлопает мужчину по плечу: — Ох, молодёжь. Вам бы всё только мешками с деньгами измерять! Об этом позже, мальчик, позже. Пока — помогите ей...

⊱⋅ ────── • ◆ • ────── ⋅⊰

Она морщится, погружаясь в воду. Слуга не соврал, что растворил целую банку солей в горячей ванне. Ирэн буквально ощущает, как серебро вымывается из неё. Князь садится на стул рядом, неотрывно следя за ней. Ирэн впору бы смутиться — такого внимания, своей наготы при нём, но это Феликс, а с ним она никогда не чувствовала чего-то другого, кроме уюта. Князь кладёт руку на бортик богато отделанной ванны — широкой, стоящей целое состояние. Ладонь уже затянулась от нанесённой раны, но вид Феликса всё такой же обеспокоенный. — Сделать погорячей? — Уточняет Юсупов, указывая на кран, из которого ещё течёт вода, но Ирэн лишь качает головой, погружаясь до самого подбородка. Горячий пар окутывает её. Раны на груди, животе и шее пузырятся от соли. — Больно? — Нет, едва ли. Немного щекотно. — Романова улыбается, вытягивая руку и проводя пальчиками по его ладони на бортике ванны. — Мне уже лучше, спасибо... Феликс улыбается, следя за её движениями. За мокрыми узорами, которые она выводит на его коже. — Чего бы тебе сейчас хотелось? Она копирует его улыбку, чуть щурясь. — Общества. Просто поговори со мной... Феликс неотрывно смотрит в её глаза: — О чём же? — О чём угодно... — Как насчёт того, что я прекрасен? — Хмыкает князь, шутливо вздёргивая нос с особенной претензией на невидимые лучи славы. Ирэн мягко и тихо смеётся, шлёпая его по руке, что всё также покоиться на бортике ванны. — Мой милый князь, в этом совершенно нет сомнений, так что оставим. — Романова тут же предупредительно грозится, впрочем, с улыбкой. — Но не раздувайся от самомнения... Давай поговорим о чём-нибудь ином... — О театре? — Ох, прошу, только не театр, не сейчас, оставь эти многословные тирады про лицедеев и актёров на более благополучное время... — Ирэн устало вытягивает ноги, плескаясь водой. Феликс доверительно наклоняется ближе: — В таком случае, моя милая княгиня, расскажи мне о своём муже. — Тихо произносит Феликс. Ирэн вздрагивает, замирая. Удивлённо приподнимает брови, смотря на Юсупова. В этом весь он — выполнит финт и спутает все карты и фишки, вынудив тебя ошарашенно хлопать глазами в полном недоумении.        Минута звенящей тишины сжимается тисками вокруг них. Княгиня откашливается, едва находя силы выговорить хоть что-то. — Феликс, ты серьезно? — Он перехватывает её руку, мягко, едва уловимо целует розовеющую от тепла кожу. — Да. — Почему ты спрашиваешь о нём сейчас? — Потому что ты сказала: "о чём угодно". Разве это не "что угодно"? — По-доброму ехидничает Феликс. Она недовольно поджимает губы. — Почему тебе угодно говорить о нём? — Ирэн... — Князь вдруг мягко и звонко смеётся, откидывая завитки рыжих волос. Ему кажется столь удивительным — знать её всю за эти семьдесят лет их дружбы, знать каждую её мысль, каждое её желание, каждый секрет, каждую привычку и грациозную повадку – знать всю её душу, но совершенно не иметь представления о человеке, которому она почти отдала свое сердце. Княгиня хмурится, насуплено глядя на него. Её лицо едва отражается и искажается в мутной солёной воде. — Прости. Я смутил тебя ещё больше, чем мне было дозволено... Мне угодно говорить о нём, потому что он мне вспомнился, так случайно и мимолётно. Но я не имел чести быть ему представленным. И мне интересно, чем тебя завоевал этот человек? Ирэн опускает глаза на воду, ей становится и жарко, и зябко. Малые незримые метания вдруг пресекаются, маятник останавливается. — Что ж... мне было тогда уже двадцать восемь, довольно солидный возраст для дамы — в династии недопустимы такие отрезанные ломти и старые девы. Пришёл мой черёд, папенька дал мне волю выбрать любого. — Ирэн морщится — чувствует, как раны на шее, груди и животе шипят в солёной воде и уже начинают медленно затягиваться, ожоги упрямо щиплются, едва покрываясь налётом. — Его звали Карл Фридрих Александр фон Вюртембергский, он был сын короля Вильгельма I. При встрече производил приятное впечатление — умный, заботливый, добрый, внимательный... Он казался мне таким чутким, надёжным, способным дать счастье. Но наш брак был быстрым, странным и коротким... Когда его отравили серебром, мы прожили всего два года вместе. Брат мне тогда сказал, что видимо его отравили в результате всех дворцовых интриг принца Фридриха — тот расчистил путь на престол для своего сына, Вильгельма... Но я всё ещё не уверена: Фридрих сватался по мою душу, когда мне было двадцать — это было ужасно, я относилась к нему как к дяде, а этот порыв вызвал во мне удушливый ужас и негодование — он был почти втрое старше меня. Он в своё время танцевал с мамà, он — сверстник моих родителей. Мой отказ довольно сильно его возмутил... — Ирэн вздохнула. — Я всегда говорила Карлу, что в шампанское могут намешать чего угодно, что ощутишь лишь в послевкусии, но муж меня не слушал... — Ты любила его? — Да... — Она притянула колени к груди, грустно усмехаясь своим мыслям, вода колыхнулась, идя мелкими волнами к бортикам. — Я очень любила его. Но очень мучилась от того, что он любил меня не так, как мне бы того хотелось... Я была ему как сестра, как хороший друг... Ради двора он подарил мне первую брачную ночь, но после отзывался об этом с отвращением и более не входил в мою спальню. Не в моих силах было заставить его любить меня — я попросту была совсем не тем человеком. Мы не жили как супруги. Потому и детей у нас не было... Я любила его, но сейчас о Карле у меня осталась лишь тёплая память, будто долг... — Значит все эти истории с Вудкоком, Вильгельмом Георгом... правда? — Ирэн кивает и ежится. — Я думал, князь Дмитрий рассказывал мне эти... небылицы, чтобы просто раздразнить... — Раздразнить? — Княгиня подняла на него глаза, сощурившись. — О да, снова кольнуть меня — указать, сколь ты... нуждаешься в ком-то. Только не говори, будто думала, что я был равнодушен к тебе в том веке, Ирэн. — Тихо прошептал Феликс, поднимаясь и подходя к ней ближе. Его пальцы мягко коснулись её лица, очертив скулу, опустившись к подбородку, приподнимая. — Моя милая княгиня, я был так безумно увлечён тобой в молодости и так здраво неравнодушен сейчас, к своим старым годам... Скажи, что чувствовала что-то схожее ко мне. Иначе я не в состоянии объяснить то, что я ощущаю через нашу связь по крови, и то, что приехала ко мне сегодня, а не к любому иному другу — ты доверилась мне...       Ураган эмоций бушует в голове. Ей так не хочется обжечься во второй раз, она так боится снова совершить ошибку и потом по осколкам вновь собирать себя. Хоть Ирэн сумела затянуть рубчиками многочисленные раны от всех пренебрежительных слов и предательских поступков Карла, всё же эти шрамы тягуче пульсируют сейчас. "Коснувшись солнца, ты обязательно обожжёшься" — проносится в голове голос старшей сестры, Марии. Голос из таких далёких воспоминаний. Локоны князя, рыже-русые с золотистым отливом, словно пропитаны солнцем, мерно переливаются в свете электрических ламп, когда Феликс наклоняется к ней, оперевшись о бортик ванны. Почему-то он всегда казался ей неким воплощением солнца, ещё с того первого бала, когда они были представлены друг другу. Солнце действительно может обжечь своим жаром, а может даже испепепелить. Но Ирэн знает это солнце — надёжное и заботливое, хоть порой и шутливо-колкое. Его лучи для неё безопасны, в его объятьях ей тепло.       Княгиня смущенно зарделась, всматриваясь в зелёные омуты, что были так близко. Мягкая улыбка Феликса стала шире, когда Ирэн ответно потянулась к нему, вдыхая этот странный, но столь свойственный князю, лимонный аромат. Кислый и колкий... как он сам.       Они были вместе в самые трудные и страшные моменты. И вот уже целый век кружат в сущем полушаге друг от друга, так и не решаясь приблизиться. Маска притворства хороша для бытия в обществе, но с Феликсом Ирэн совершенно не хочется лукавить. Порой стоит поставить на карту всё, довериться случаю и рискнуть – вот она, жизнь. Цена счастья.       Потому она смотрит на него прямо и тихо произносит правду: — Я не стану отрицать очевидного, Феликс, ты дорог моему сердцу. Но для меня ново слышать от тебя признания... Он улыбается. Лукаво и озорно, радостно – что ему удалось её смутить такой простой вещью, столь естественной для души любого. Но в то же время его глаза полны нежности. Чуткости. Словно молча говорят: "я не причиню тебе боли. Никогда". — Я люблю тебя, Ирэн... — Юсупов касается губами её виска, а затем повторяет снова и снова, что так часто говорило ему душа. — Люблю... полвека пытаюсь убежать от этого чувства, но меня неизменно тянет к тебе... Это притворство для меня губительно. Я не хочу больше скрывать от тебя правды. Я люблю тебя... Её сердце стучит в нём галопом. Она приподнимается в ванне, касаясь мокрыми руками его шеи и лица, острых скул. Влажные дорожки чертят узоры. Ирэн нежно заглядывает в зелёные глаза князя, невольно рдеясь. — Кажется, мы оба слишком долго бегаем друг от друга... — Её мягкие губы едва касаются его, когда она тихо выдыхает. — Я люблю тебя...        Феликс подаётся вперёд, целуя нежно, горячо и страстно, словно боится, будто это фантом, очередной его сон, не имеющий физической оболочки.       Ирэн отвечает на его прикосновения, раскрасневшаяся и разгорячённая от ванны и чувств. Княгиня мягко скользит мокрыми руками по его лицу, шее, плечам. Когда Юсупов вновь подаётся вперёд, целуя её уже мягче, то теряет равновесие, падая в ванну. Ирэн вскрикивает и смеётся, вновь привлекая Феликса ближе, упиваясь нежностью поцелуя. Полы богато расшитого халата пропитываются солью, как и его домашний черный хлопковый костюм. Князь опирается о бортики, приподнимаясь над ней. На губах играет мягкая ухмылка. Он касается рукой её острого подбородка, заглядывая в глаза. Ирэн, принимает игру, смотря на растрёпанные рыжие кудри, вымокший золотистый халат и нежные омуты цвета свежей листвы. — Долго придётся сушить... — Мягко смеётся она, дергая за расшитый подол. Юсупов не поддаётся, все также зачарованно смотря на неё. Бархатный шёпот князя с придыханием обволакивает: — Скажи, что это взаправду... Ирэн приподнимается, вновь коротко целуя его в губы. Чтобы удержать равновесие, хватается за лацканы, оказываясь ещё ближе. — Это не сон, я здесь... — Она вздрагивает, чувствуя его горячие ладони на своей спине, короткий поцелуй в шею. — Люблю тебя... Феликс скользит по коже до плеч, останавливается, глубоко вдыхая её запах. — Прости, я... я не должен был. Ты слишком слаба после серебра, у тебя интоксикация, навряд ли это способствует здравому суждению... Ирэн поджимает губы, словно на оскорбление. — Мне уже лучше, и я мыслю здраво. — Феликс отстраняется, поднимается в ванне во весь рост. Вода быстрым потоком стекает по его одежде. Он берет со стула большое полотенце, затем тянет Ирэн на себя, придерживая за локоток. Княгиня недовольно щурится на его действия, укутанная. — Только попробуй сказать, будто бы это всё — сказанное и невысказанное — есть лишь моя и твоя блажь, подпитанная сумбуром, а не нечто большее. Я в порядке, Феликс, правда, я... Он подхватывает её на руки, прижимая к сердцу, смеётся: — Что ж, я охотно тебе верю. Только думаю, ванна уже остывает. Тебе не повредит постель... Мужчина перешагивает через бортики, медленно шагает к двери, открывая её спиной. С его халата всё так же льётся вода, но он даже не обращает на это внимание. Покрытая красным ковром столь знакомая лестница на третий этаж, в его спальню, ещё никогда не казалась такой долгой. Ирэн мягко целует его в шею: — Я не подумала — мне потребуется сорочка, если останусь ночевать... Феликс ухмыляется, притягивая её к себя ещё сильнее. — Не волнуйся, я одолжу тебе что-то из своих запасов. — Твою собственную или твой джентльменский набор для дам, что проводят у тебя ночь? — Фыркает Ирэн, смахивая рыжий завитый локон с его лба. — Нет. — Юсупов толкает дверь в спальню, мягко целует её в висок, по-лисьи улыбаясь. — Мой набор для дамы с твоими параметрами...

⊱⋅ ────── • ◆ • ────── ⋅⊰

       Они проводят всю ночь друг с другом, в необрывном восторге и любви. Пока луна скользит по небосводу в сопровождении свиты из множественных звёзд. Пока Юсуповского дворца не касаются первые застенчивые лучи солнца.       Феликс впервые по утру не тянется к портсигару, не требует от слуг открыть винный бар и плеснуть чего-нибудь терпкого в бокал. Вместо этого, выгадывая момент, пока дремлет Ирэн, он долго ходит по своей гардеробной, выбирая кольцо. Сердце впервые так жгуче жаждет сделать всё правильно.       Он опирается спиной на изголовье кровати, наблюдая, как солнце играет золотистыми полосами на коже его любимой женщины, которая ловко заплетает волосы в короткую косу. Ирэн даже сейчас довольно последовательна и элегантна. Лабиринт памяти подбрасывает князю разные образы, связанные с ней. Начиная от их первой встречи в Зимнем на балу, до вчерашнего происшествия. Воспоминания об их первой мазурке, и о том, как Феликс в шутку завалил на следующий день её комнату анонимными цветами, получив от отца предупреждение — если так пылко приударивать за юной августейшей особой, неровен час, нарвёшься на гнев императора. А Николай Павлович мало кому давал спуска. Ему вспоминается её возвращение в столицу. Такая нежная и элегантная, вся в трауре, который она проносит год.       Он помнит, как впервые поехал к Ирэн с визитом спустя пару лет и нашёл в ней почти ту же девушку, что проводил в Вюртемберг, только её сила и воля окрепли, ум, хитрость и язык стали острее. Феликс увидел всё тот же прекрасный цветок, что приспособился к жестокому миру, покрывшись доспехами шипов. Но, может от того, что они стали практически схожи, шипы Ирэн и шипы Феликса спали, когда они оказались рядом.       В сердце Юсупов с особой теплотой хранит напоминания о том, как долго они говорили в тот визит, как он её смешил и как упивался её смехом. Может тогда, решает Феликс, его пылкая юношеская страсть стала более осознанной, крепкой — подобно тому, как разгорячённый металл, раскалённый до самой критической точки, мудрый кузнец опускает в хладную воду, чтобы придать изделью твёрдость, прочность и долголетие.       Тогда он понял, что не просто увлечён ею, не влюблён. Он любит. Вспоминает, как Ирэн спасла его от нападения Народовольцев — Феликс, конечно, отбивался и сам в меру способностей: довольно метко палил из револьверов. Но помощи был рад весьма и даже очень. В тот день он впервые увидел её опасную красоту в боевом танце, в блеске клинков и пистолетов, выучённых плавных движениях — таких грациозных и завораживающих. С того дня его осознанная благодарность к ней росла с каждым часом. Мысли Феликса кружатся спиралью от события к событию, и тёмной кляксой на этом белом полотне ложится воспоминание о большой церкви Зимнего дворца — на дворе стоял холодный март, что, казалось, замер после оглашённых новостей: "Кончина Государя Императора". И пока все армейские и гвардейские генералы, высшие чиновники старались выслужиться перед Александром Александровичем, что вот-вот должен был перенять бразды правления Империей, пока взгляды были прикованы к первым рядам царской семьи на панихиде, Феликс стоял рядом с Ирэн в самом тенистом углу, укрывая от всех взглядов её заплаканное лицо. Князь держал её за руку, и только так Ирэн удавалось пересилить мелкую остаточную дрожь. Александр не был образцовым человеком или братом, но он был её родным. Той последней тонкой ниточкой, что связывала её с покойным отцом, с уехавшими сёстрами и отравленными братьями.       Вернувшись в свой дворец, Романова будет ходить из залы в залу, содрогаясь сердцем – почти все вещи напоминают об ушедшем. О безвозвратно утерянном. За ней следом безмолвно скользит мягкая тень. Феликс заботливо обнимает Ирэн, утягивая из серых мыслей в кабинет.       Вечер и ночь того мартовского дня они провели вместе, сидя у разожжённого своими руками камина на полу. Феликс прижимает её к груди, зарываясь носом в каштановых локонах. И с ним в её душу приходит опора – девушка прикрывает глаза, проваливаясь в мягкую дрёму. Ирэн нуждалась в нём и Феликс был рядом. Это сквозило честностью и правильностью — и он, и она всегда ловили друг друга, не давая упасть.       Как многое довелось пережить за эти года. Из водоворота былого и настоящего ему слышится её заливистый смех. Живой и мягкий. Юсупов невольно улыбается, вспоминая, как однажды от скуки, они поменялись платьями, переоделись и щеголяли так по Невскому. Как блестели глаза Ирэн, когда он появлялся вдруг на пороге её ложи в театре, сбивая все скучные разговоры в привычной ему манере. Как они делили один лорнет на двоих и её завитые каштановые локоны щекотали его щеку, и как напыщенно и возмущенно шептались об этом все вокруг.       Как садились всегда рядом за банкетным столом, что по привычному этикету сервировался строго под двенадцать человек. Даже если кто-то из двоих опаздывал по причинам, известным только Дружине, то столик невероятным образом, под действием второго счастья, вдруг превращался в место для тринадцати персон — Юсупов всегда с особым удовольствием и самой наглой улыбкой в своём арсенале громко трещал стулом по паркету, втискивая тот рядом с Ирэн и каким-нибудь графом или князем. И с особенным упоением Феликс вспоминает, как всегда ей удавалось лишь одним своим присутствием убивать в нём всякую хандру. Ирэн всегда откликалась его душе. Хотя сейчас ему кажется, что она давно стала её неотъемлемой частью. Конечно особенное тепло вызывают памятные чаепития, за которыми они, вот уже лет тридцать с лишком, обсуждали политику и все вести Петербурга и Империи. Или сладко молчали о чём угодно, наслаждаясь тем родственным уютом, что дарило их общество друг другу. Но от одного яркого пятна памяти Феликс не сдерживается. — Почему ты смеёшься? – Улыбается Ирэн, закрепляя заколку с жемчугом в волосах. Дробные от штор солнечные лучи скользят по коже, искрятся, отражаясь от золотого кольца на её пальце, когда княгиня, скользя в белом одеяле, перекатывается на живот. Юсупов касается её лица, очерчивая пальцем тонкие мягкие губы, что он целовал всю ночь с упоением. — Да так, вспомнил то происшествие с Да́шковым, когда он по какому-то доносу обыскивал твоё именье лет тридцать тому назад... — М-м-м, кажется, я понимаю, о чём ты, – протянула Ирэн, мечтательно прикрывая глаза. Феликс нежничает, касаясь её, – помню, мы сидели в гостевой на втором этаже, когда он ворвался со своими людьми. Они осмотрели весь первый этаж, ища каких-то заговорщиков... – Народников. — Усмехается князь. — Но ты не хотела пускать их на второй... — О, чисто из вредности. Мне претило, что Да́шков ворвался в мой дом с таким самоуверенным и напыщенным видом. Такой... фортикультяпный, право. В своей манере вечно прищуриваться, выглядывать, а потом театрально принюхиваться... — Щурятся так или люди без очков, или уж излишне мнительные особы... На слепого Да́шков мало похож, да и очки не носил никогда, моя душа. Напомни, что ты ответила на его вопрос "что вы скрываете на втором этаже"? — Феликс нависает над ней, целуя нежную кожу шеи. Ирэн улыбается и тихо стонет от его прикосновений, мягко выдыхает, румянясь: — "Любовника"... "Я скрываю там любовника и не пущу вас, потому что он неодет"... — А дальше? — Ты слышал, это я уже крикнула тебе. — Ирэн по-лисьи щурится, не поддаваясь на эту провокацию. — Не помню дословно... что-то вроде "Феликс, любовь моя, Да́шков очень хочет увидеть второй этаж, оденься, пожалуйста"... Он целует её. Глубоко, страстно. Отстраняется, проведя острым носом по её щеке, и усмехается. — Ты сыграла на его ханжестве... — Кто бы говорил. Ты сам разделся, чтобы застать их врасплох, я тебя не заставляла. – Смеётся княгиня.        Феликс будет подтрунивать, что на их свадьбе ей придётся подписать документ об отречении от прав на престол. Ирэн, передразнивая его, будет лишь смеяться и грозиться взять его фамилию и провести с ним всю жизнь. Феликс мягко переплетёт их пальцы, поцелует её с миндальной улыбкой, тихо ответив, что это вовсе не угроза — он готов отдать ей все свои оставшиеся века, потому что его сердце давно принадлежит лишь ей. А значит, они оба выиграли этот маленький спор с судьбой.