Остатки

      Ран никогда не цеплялся за прошлое. Не понимал и сильно презирал тех, кто ничтожно напоминал о том, что было раньше, влача жалкое существование с обидой в сердце или ненужными воспоминаниями в голове. Тех, кто позорно хватался за ушедшие дни, которые уже не изменить, какие бы ужасные ошибки, преследуемые одними только сожалениями, не были совершены. Забавно. Но гордость его треснула в тот самый момент, когда он, наконец, признался хотя бы себе, что стал таким же жалким и слабым, подбиваемым излишними сомнениями о недавно сделанном выборе.       Хайтани наклоняется немного вперед, левой рукой не сильно хватается за край мраморной раковины, правую — также кладёт на эмалированную поверхность, только сжимает он в ней острые ножницы. Смотрит на себя в овальное, чуть запотевшее зеркало, замечает, как уголки его тонких губ слегка приподнимаются в улыбке — странной, может даже грустной. После отводит лиловые глаза в сторону и опускает взгляд на ножницы.       Время лечит. Оно, конечно, бесследно не стирает то, что чернильными линиями глубоко въелось в сердце, как недавно вытатуированный символ Бонтена в кожу, а только притупляет боль, время от времени воспоминаниями всплывая и мысленно возвращая к старым шрамам.       Ран поднимает руку на уровень неприкрытой груди, и ножницы опасно щелкают, когда остро заточенные лезвия расходятся и мгновенно трутся друг о друга.       Он всегда был размеренным человеком, чуждым, многим казавшимся непонятным и пренебрежительным. Мало к кому проявлял интерес и мало кого уважал, кроме, разве что, родного брата Риндо, забота о котором по сей день является чуть ли не смыслом всей его жизни. Но, в какой-то момент, все же он отошел от собственных принципов, подпустив еще одного человека слишком близко, чтобы хоть и не запретная, но недопустимая связь в итоге стала камнем преткновения в его сердце.       Нет, он не жалеет. Просто, уверенность его ускользает мелкими, пшеничными крупицами, как набережный песок сквозь пальцы, всякий раз, когда он прокручивает в голове его последние, сказанные ему слова:       — Ран, мы ведь взрослые люди…       Да, они взрослые люди, которые в свое время приняли решение, так до конца и не разобравшись в его правильности.       В ванной комнате вновь раздается скрежет ножниц, и Хайтани уверенно подносит их к одной из аккуратно заплетенных кос. Останавливает руку на середине светлых прядей, захватывает ножницами волосы.       — …нам ведь не нужно искать причину, почему все так получилось. Поэтому, давай просто расстанемся без каких-либо сожалений…       Выражение лица его в зеркале меняется: оно становится непривычно суровым, и мрачные тени, несмотря на достаточно яркое светодиодное освещение в помещении, неказисто скользят по его острым скулам, придавая долговязой фигуре с ножницами в руке устрашающий вид.       — …хочу оставить о нас только хорошее.       Тогда он так ничего и не сказал: то ли просто не смог, то ли банально не захотел. Спокойно выслушал, не стал перебивать, позволил чужим пальцам в последний раз коснуться его щеки и отрешенно, не таким, которым должен был, взглянул на грустную улыбку, на мгновение тронувшую тонкие губы. До конца так и не смог разобраться, какие именно чувства над ним доминировали: смятение или все-таки тоска. Но ощущения от услышанных слов были просто отвратными: может, он не хотел, чтобы прошлое заканчивалось таким вот образом? Однако, вопреки терзающим сомнениям, он все же позволил ему уйти и не остановил, вынужденно смиряясь с ебучим чувством одиночества, что неприятной горечью отозвалось где-то внутри.       Ран проходит ножницами по волосам, и светлые, неровно срезанные локоны мягко рассыпаются по шее, едва доходя теперь до выпирающих ключиц. Продолжает безучастно смотреть на собственное отражение. И опускает руку, вновь крепко сжимая в ней ножницы: вторая коса так и осталась не тронутой, и до сих пор мерно лежала на крепком плече.       Теперь ничего не будет, как прежде. Он отпустит и, без сторонних мыслей и сомнений, уверенно откроет новую главу жизни, в которой уже не будет человека по имени Такаши Мицуя.

※♧※

      — …да, хорошо, увидимся там.       Ран резко тормозит на красный свет, выключает и бросает одноразовый складной телефон в бардачок. Из темной глубины перчаточного ящика выглядывает пушка на предохранителе. Хайтани немного задерживает взгляд на ней, но, мгновение спустя, достает из тени только свой основной мобильник. Не спешит включать, пару минут смотрит на темный экран и просто кидает на соседнее, обтянутое кожей сиденье.       Недавние переговоры, связанные с поставкой оружия из Китая, прошли не лучшим образом. Пришлось на некоторое время залечь на дно. Общение между верхушками Бонтена также проходило исключительно через одноразовые телефоны, а личные встречи, при необходимости, назначались за пределами города, в одной из штаб-квартир, построенных специально для таких случаев.       Хайтани на мгновение откидывается спиной на сиденье, устало прикрыв глаза, а после слегка подается вперёд. Ждет. Нетерпеливо пальцем стучит по рулю, без интереса наблюдает за серой массой людей, которые неторопливо пересекают пешеходный переход под разрешающий зеленый сигнал в виде силуэта идущего человека.       В салоне царит, ставшая уже привычной, тишина. Ран практически всегда вёл машину под голоса радиостанции или под громкий, не малоизвестный шансон, но не так давно эту привычку он отпустил… кажется, вместе с ним. Поэтому, в последние дни, а то и месяцы, кроме механического голоса навигатора, периодически указывающего и сообщающего нужные повороты и направления, сложно было уловить в его тонированном авто еще какие-либо посторонние звуки.       Кондиционер работает в полную силу, спасая от летнего пекла снаружи, но Ран все же немного ослабляет галстук и отводит взгляд, теперь уже фокусируя внимание на магазинных вывесках. Смотрит на прохожих, неспешно идущих по тротуару, оставляет позади черный байк, припаркованный возле фонарного столба с дорожной камерой наверху, и невольно замирает, ладонью крепко вцепившись за руль, когда взгляд цепляет знакомое лицо.       За эти пять месяцев сиреневые волосы у него немного отросли: мягкими, тонкими локонами теперь они могли закрывать затылок. На нем белая футболка и шорты чиносы, и улыбается он мягко, склонившись чуть вперед, когда стоящая рядом миловидная девушка с длинными рыжими кудрями, ассиметрично уложенными на одно плечо, на носочках тянется — несмотря на красные шпильки на маленьких ножках — и что-то двусмысленно сладко щебечет ему на ухо; девушка чуть опускает свои карие глаза, обрамленные пышными ресницами и, из-под красиво раскрашенных тенями век, взглядом подмечает черную серьгу-обруч с изогнутым крестом — она почти всегда отдавала предпочтение парням, придерживающим такого стиля. А Мицуя, вдобавок, еще и добрый, обходительный и, наверняка, неплохой и в постели.       Ран сильнее сжимает руль. Настолько, что кровь в пальцах замедляется, и кожа начинает опасно белеть, а после и вовсе покалывать от боли, когда тёмное кольцо на указательном пальце начинает сильно давить на кости, оставляя заметные круглые следы на коже.       Светофор для пешеходов пиликает, отсчитывая последние секунды перед тем, как переключиться на запрещающий цвет. Но Хайтани продолжает наблюдать. Тонкие женские пальцы умело заправляют ряд серебристых прядей за ухо, и Мицуя отталкивается от кирпичной стены кафетерия, берёт пластиковый стакан с крепким кофе с тающими кубиками льда внутри в левую руку, и всем телом поворачивается к своей милой собеседнице или может даже спутнице. И снова улыбается — по-старому знакомо, искренне и тепло — тянет руку и мягко кладёт ладонь на румяную щеку. Девушка, этим явно довольная, заинтересованная и не менее сильно испытывающая тягу и симпатию, одаривает Такаши кокетливым взглядом. Коротко цокает каблуками и плотнее жмётся к нему, слегка прикусив нижнюю, накрашенную бордовым, губу.       Сзади скопившиеся машины уже вовсю сигналят, и Ран резко трогается с места: давит на педаль так, что шины с протяжным визгом трутся об асфальт, и быстро проезжает мимо Мицуи, который уже склоняет голову вбок…       Хочется курить. От нехватки никотина внутри всё горит, воспламеняясь словно раскалённый уголь до нестерпимых судорог в горле, а руки нездорово трясутся, все еще крепко вцепляясь за руль. Хайтани зло, резко сворачивает черный мерседес к берегу реки, выходит, до этого достав из бардачка пачку Marlboro, и громко захлопывает дверь.       Над возведенным через водоём эстакадным мостом с шумом проносятся легковые машины, грузовые и автобусы. Ран, опираясь на капот авто, отводит глаза от этого скудного зрелища, опускает взгляд на спокойную, но не с самой чистой водой реку, а после смотрит на предзакатное небо, снова зажимая пальцами сигарету и выпуская из легких терпкий дым.       Увиденная им на том перекрестке картина до сих пор назойливо крутилась в голове, но злость свою Ран смог более-менее унять.       Хайтани неоднозначно фыркает и усмехается, пройдясь свободной пятерной по коротким волосам, зачесывает их назад. Чувствует он себя крайне глупо, да и думает, что злиться он должен в первую очередь на себя. Хотя бы потому что, как какой-то подросток, заревновал его к какой-то бабе: чувства не остыли и, казалось, что, чем больше времени проходило, тем сильнее они становились и плотнее крепились где-то под сердцем, именно там, где никто не сможет дотронуться, вырвать и избавиться…       Обладать жадно, всецело, эгоистично и ни с кем не делиться — вот как можно было бы охарактеризовать его чувство собственничества, которое он никогда не проявлял даже когда они с Такаши были еще в отношениях. Возможно потому что тот никогда не давал повода усомнится в себе. Мицуя не лицемер: он никогда не будет действовать в противовес собственным убеждениям и не подвергнет имеющиеся отношения каким-либо сторонним сомнениям. Характер у него спокойный и уравновешенный, но если спровоцировать, будет до конца защищать и отстаивать то, что считает самым правильным: будь это человек или какое-либо обстоятельство.       Ран опускает руку, сильнее зажимая между пальцами сигарету, и слегка хмурится. А что он ожидал увидеть? Может то, что Мицуя после разрыва закроется от всего мира и беспробудно будет выпивать один в трехкомнатной квартире? Прошло уже пять месяцев: этого периода, конечно, недостаточно, чтобы полностью стереть воспоминания о прошлых отношениях из памяти, но вполне может хватить на то, чтобы попробовать все забыть и завязать другие, более длительные и доверительные отношения. В конце концов, Такаши — взрослый мужчина, который больше не обременен прошлым, и может встречаться и спать с теми, которые он только возжелает.       — Черт!       Но Хайтани ничего не может с собой поделать: его разрывает на куски, на мелкие осколочные части от одной только мысли, что Мицуя может принадлежать кому-то еще.       Ран вздыхает. Солнце окончательно скрывается и медный след его плавно скользит за ним. В кустах стрекочет одинокая цикада, а в отдалении доносится гул автомобилей.       Воздух напоен терпким запахом древесины, что неимоверно действует на сознание успокаивающим дурманом.       Хайтани прикрывает глаза. Поддается воспоминаниям, позволяет им вновь поселить в сердце холодную тоску: как тонкими губами он нежно касается белой, бархатной кожи, трепещущими поцелуями поднимается по предплечью, достигает острого плеча; теплый взгляд лавандовых глаз обращается к нему, и легкая улыбка трогает красивые губы; Хайтани замирает всего лишь на мгновение, очарованно, почти не моргая, вглядываясь в эти теплые глаза, проводит длинными пальцами по гладкой, согретой лучами солнца спине, и приподнимается на кровати слегка, чтобы коротким поцелуем прижаться к чужим устам; Мицуя на это снова мягко смотрит, поворачивается к нему, сидя на смятых простынях, и тонкими пальцами скользит по распущенным длинным волосам, аккуратно перебирая отдельные темно-светлые пряди…       Хайтани резко шипит, когда благополучно забытая сигарета догорает до фильтра и обжигает кожу указательного и среднего пальцев. Но не спешит выбрасывать потухшую сигарету. Вместо этого равнодушно приковывает взгляд к начавшему образовываться красному ожогу и невольно тихо шепчет голосом, наполненным грустью и тоской:       — Скучаю. Я так скучаю…

※♧※

      Ран резко останавливает машину. Исписанные и разрисованные цветными красками стены, с которых уже давно сошла большая часть штукатурки, ссыпавшись белым песком мела на асфальтированную дорогу, возможно показывали не самую благоприятную сторону района, но для тайных встреч со всеми верхушками Бонтена это малолюдное место с несколькими барами и парой-тройкой пустующих зданий подходило как никогда лучше. По крайней мере, пока.       Хайтани не торопится выключать фары. И неизвестно, сколько он времени сидит вот так, не двигаясь, под тихий гул мотора, пока в тонированное окно не стучат, призвав его устало повернуть голову и убрать руки с руля.       Риндо наклоняется и складывает руки на приспущенное окно — фиолетово-черные волосы его сползают по плечам, задевая белый воротник рубашки костюма-тройки, и тонкими локонами свисают вниз. Хайтани-младший ненавязчиво скользит взглядом по долговязому телу брата, пытается разглядеть в полутемном салоне мерседеса его лицо. Но тот на него даже не смотрит, безучастно уставившись куда-то перед собой.       — Привет. Ты опоздал. Что-то случилось?       Но брат молчит. И Риндо со вздохом предполагает, что, возможно, отрешенное состояние его снова связано с Такаши Мицуей. Он, без сомнения, любит брата и глубоко его уважает. Но разбираться с чувствами и собственной жизнью Ран все же должен сам, и Риндо, более ничего не спрашивая, отступает от автомобиля, поворачивается к кирпичному зданию, в единственном окне которого разливался приглушенный свет. И бросает через плечо:       — Идем. Майки нас уже ждет.       Ран понимает, что прошлое уже не вернуть, также, как и вырвать образ Мицуи из головы, но все же через несколько минут выходит из машины, перед этим, отключив стартер двигателя и взяв из бардачка пистолет.