Остатки

      Ран ловит сильный удар. В какой-то момент взглядом замечает занесенную над его головой руку, но отчего-то не уворачивается — возможно, не захотев этого. Все также не даёт сдачи, когда крепкий кулак второй раз впечатывается в его лицо. Хайтани резко отшатывается в сторону стены, опираясь о нее руками. Морщится и быстро сплевывает на бетонный пол сгусток крови. Языком по инерции проводит по внутренней стороне щеки, слизывая терпкий металлический вкус со своих губ и… улыбается. Какой-то ненормальной, самодовольной улыбкой. Наверняка, этот толстотелый мудак, который и нанес ему два тяжелых удара, думает, что старший из великих братьев Хайтани больной на всю голову, раз может веселиться и беззаботно улыбаться, когда его так позорно и открыто избивают. Хотя… плевать Ран хотел на его мнение. На всё теперь плевать.       Риндо ногой отпихивает низкорослого мужчину, который кидается на него со складным ножом. После, краем глаза заметив, что старший подставляется, причем, кажется, по собственной воле, под чужие удары, чертыхается, грязно матерясь под нос, и быстро подбегает к Рану. Берёт толстяка за ворот кожаной куртки и небрежно швыряет его в сторону. Не намеренно, конечно, но прямо к ногам Санзу, который скалится нездорово и поднимает руку, приставляя дуло пистолета ко лбу мужчины, который судорожно сглатывает и смиренно опускается перед ним на дрожащие колени.       — Ран, да что с тобой?       Стоило бы в ответ сказать парочку слов о том, что сейчас, а именно сегодня, не самый лучший день для нравоучений. Тем более, не имел Ран никакого желания выслушивать еще и замечания, лишние вопросы по поводу его нестабильного состояния. Поэтому он молчит, усмехается и просто без сил спиной сползает по стене, оседая на пол. На мгновение прикрывает глаза именно в тот момент, когда застывшую тишину рассекает оглушительный выстрел.       Младший хмурится. Даже думает отпиздить брата как следует, и неважно, что вне дома и перед другими верхушками Бонтена, что заметно скажется на его репутации. Тем более, перед боссом. Кстати, о нем.       — Ран, — услышав ровный, но строгий голос Майки где-то за спиной, Риндо не вздрагивает, но, слегка дёрнув плечами, интуитивно делает шаг в сторону, пропуская лидера вперёд.       Сано, как обычно, не вставляет ненужные слова, не спрашивает и не отчитывает, только склоняет голову вбок, скользит руками в карманы брюк и… резко замахивается правой ногой, отчего Ран дергается в сторону и чуть ли не впечатывается лицом в пол от мгновенно прилетевшего удара по голове.       Младший заметно напрягается, зло поджимает губы, но молчит, а после и вовсе вздыхает, призвав себя к спокойствию, потому что позже он именно так и поступил бы.       Ран снова сплёвывает, чувствует, как звон в ушах усиливается, и как левая щека ноет и постепенно немеет, тупой болью отзываясь в висках. Тем не менее, он продолжает сохранять свою невозмутимость и просто откидывает голову назад, макушкой касаясь стены. Бесстрашно вглядывается в бездну глаз лидера.       Майки не терпит слабых и не станет возиться с теми, кто нуждается в помощи или в поддержке.       — Возвращайся, — добавляет Сано, устало потерев рукой шею, — когда разберешься со всем своим дерьмом в голове, — и слегка кивает головой, когда Санзу уверенными движениями заботливо накидывает ему на плечи черное пальто.       И этими словами Майки, конечно, временно отстраняет Хайтани-старшего от всех дел группировки.       Ран не отвечает. Только прикрывает глаза. Прислушивается к собственному дыханию, мерно стучащему сердцу, а когда обратно разлепляет веки, то на старом складе, кроме Риндо, грозной тучей все еще стоящего напротив, никого взглядом уже не ловит.       — Иди, — чуть охрипшим голосом говорит старший и закатывает глаза. — Мне нужно кое-куда съездить.       — К Мицуе? — сразу догадывается младший, чем заставляет брата резко дернуть плечом, а лиловые глаза, обращенные на него, потемнеть. — Ран, что ты…       — Риндо!.. — резко прерывает тот, невольно хмурясь. — Просто… иди домой.

※♤※

      Мицуя, лёжа, усердно размяв затёкшую шею, приподнимается на локтях. Матрац под весом человеческого тела легко прогибается, и Такаши подползает к краю кровати. Опускает ноги на мягкий ворох ковра, взглядом подмечает солнечное утро за панорамными окнами напротив, несмотря на декабрь месяц. После глазами пробегается по валяющимся одеждам — вчера ночью снятым и небрежно брошенным на пол. Наклоняется и поднимает лежащую ближе всех белую рубашку. Не его. Ну и ладно.       Как только руки плавно проскальзывают в рукава полушёлковой одежды, Мицуя чуть поворачивает голову, услышав тихий шорох на соседней части кровати. Потом чувствует нежное прикосновение теплых губ к затылку. Не имея намерений оттолкнуть или отстраниться, Такаши склоняет голову в сторону и блаженно прикрывает глаза, когда поцелуй перемещается на шею, а чужие пальцы уже стягивают с плеча рубашку.       — У меня сегодня презентация, — напоминает Мицуя — в первую очередь, конечно, себе, ибо чувствует, как знакомое тепло разливается по телу, приятно оседая внизу живота. — Я не могу опоздать…       Но его игнорируют. В голове отдаленно да и ни к месту возникает мысль, что сам он не против поваляться в постели еще пару часов. Однако, желание это он быстро отбрасывает, когда чувствует, как проворная чужая рука, двигаясь от поясницы, по пути слегка оглаживает неприкрытые бедра и скользит к члену. Несильно сжимает, большим пальцем пройдясь вокруг головки и смазав капельку выступившей смазки. Удовольствие мгновенной вспышкой прошибает тело, маленькими электрическими разрядами сладко щипнув за кожу, отчего Такаши невольно тихо вздыхает от возбуждения, но и после недовольно цокает от возмущения.       — Ран… — Мицуя быстро накрывает ладонью чужую руку.       Хайтани мгновенно зарисовывается под боком, опускается на кровать, подпирает рукой голову, но ладонь свою от чужого паха он убирает, точнее, помогает Такаши, который аккуратно перемещает шаловливые пальцы на свои бедра.       — Тебе так нравится шить? — спрашивает Ран, прервав нависшее между ними молчание, и указательным пальцем чертит какие-то непонятные узоры на костяшках ладони Мицуи. И тот, прежде чем дать вполне очевидный ответ, поворачивает к нему голову, отвлекаясь от наблюдения за зимним солнцем, что теплым пледом продолжает накрывать многоэтажные здания напротив, и улыбается настолько мягко, что Хайтани невольно замирает, смотря в лиловые глаза дольше, чем обычно.       Интересно, догадывается ли Такаши, насколько Ран недопустимо слаб и уязвим, когда тот рядом? Что порой поступки и знаки внимания, которые он дарит тому, все дальше отдаляют его от прошлого Хайтани, от того циничного и эгоистичного ублюдка, который всегда находил отраду только в избиении человека? Кажется, нет. Хотя, вполне может быть и да. Но Мицуя об этом никогда не скажет, не будет пользоваться или как-то и для чего-то манипулировать им. Потому что он не такой.       Такаши двигает именно той рукой, которую Ран не переставал ласкать, напоследок линией браслета пройдясь вокруг запястья, и тянет ее, убирая несколько темно-светлых прядей с лица и шеи. Касается впалой щеки и, когда Хайтани накрывает его ладонь своей, ловко сплетает с ним пальцы.       — Да, — немного запоздало, но отвечает Мицуя и поднимает взгляд на натяжной потолок. — Если все получится, и я смогу успешно презентовать несколько работ, то это будет еще одним шагом к моей мечте стать дизайнером одежд… — Такаши мечтательно улыбается, и черт возьми, Ран, головой свисая с края кровати так, что волосы его длинными прямыми локонами струятся вниз на ковер, и флегматично разглядывая закрепленные на потолке светодиодные лампочки, вдруг думает, что ему не понять. Он может принять и, в случае необходимости, даже помочь, но понять он, как ни странно, не может. Для него долгие годы жить с одной лишь мечтой, постоянно прикладывая немало усилий, чтобы достичь этой самой цели, — скучный и многоступенчатый процесс, который ничем не окупится, если результат окажется не таким, которому долгое время стремился. — Хочу создать свой собственный бренд одежды, — добавляет Мицуя и снова смотрит на Рана, непроизвольно взглядом скользнув по чернильным узорам на его теле.       Такаши это нравится. Такаши этим живет. Он предвкушает и с нетерпением ждет дня, когда построит и откроет свой собственный дом высокой моды.       — А ты что-нибудь сошьёшь для меня? — спрашивает Хайтани, опуская голову на сложенные друг на друга руки.       — Возможно, — Мицуя наклоняется, срывает с губ Рана короткий поцелуй, после слегка улыбается, когда чувствует, что этого недостаточно, и мысленно принимает недавние ласки Хайтани. — Десять минут… — забирается он обратно на кровать, — …после я в душ.       — В принципе, — добавляет Ран, когда Такаши перекидывает ногу через его живот и удобно на нем усаживается, — мы можем продолжать еще и в душе.       На что Мицуя ничего не отвечает. Только, лукаво усмехнувшись, снова наклоняется, быстро вовлекая того в долгий и влажный поцелуй, в процессе которого Ран беззастенчиво костлявыми пальцами блуждает по худощавым бедрам, гладит, хватает и мнёт белые ягодицы, беспристрастно прижав два пальца ко входу. Такаши чуть ли не рычит сквозь поцелуй, но чужие губы все равно не отпускает, целуя все яростнее и настойчивее.       В какой-то момент Мицуя тянет руку к прикроватной тумбочке, берёт оттуда тюбик с лубрикантом, вместе с ним и пачку презервативов, но ладонью все равно случайно скидывает вниз разорванную целлофановую упаковку еще вчера ночью использованных…       …Такаши подмахивает бедрами, двигается, ёрзает, подпрыгивает так, что изливающийся смазкой член его всё активнее дёргается. Вздыхает, от переполняющего наслаждения прикрывает глаза и глубже насаживается, набирая скорость. Сердце сильнее грохочет, внутри все пульсирует до звона в ушах, до красных пятен перед глазами и… жара. Тело пылает и содрогается, приближаясь к разрядке.       Не застёгнутая, широко распахнутая рубашка сползает по мокрой спине, болтаясь в сгибах локтей. Ран хватает потянувшуюся к нему руку и переплетает с Такаши пальцы. После слегка приподнимается, не разрывая близость, и Мицуя, вздрогнув, резко выплескивается себе на живот, как только спиной откидывается на успевшую остыть после ночного секса простынь. Хайтани чуть выше приподнимает его бёдра и еще несколько минут толкается в него прежде, чем кончает сам, крепко сжав губы.       Про ванну Ран не солгал… Душ они принимают вместе и теплую воду все-таки выключают.       Лопатки неудобно трутся о кафельную стену, но Такаши на это все же не особо обращает внимания. Ногами крепче обхватывает Хайтани за талию, чувствуя его сильные руки на своих бедрах. Улыбается сквозь долгий поцелуй, плавно двигает ладонь к затылку Рана и нелепо слегка путается пальцами в его длинных мокрых волосах. Целует пылко и ненасытно, срываясь на беспорядочные смазанные прикосновения губами, когда чувствует, что тело достигает высшей точки блаженства. Поэтому он и перестаёт контролировать свои порывы, короткими ногтями резко царапая обнажённую спину Рана, на что тот едва заметно морщится, на мгновение разрывая поцелуй, но не выпускает Такаши из рук, толкаясь в него всё быстрее. На действие его Хайтани только усмехается, а Мицуя, сквозь пылающий и плывущий взгляд, тянется к нему еще сильнее, крепче обняв за вспотевшие плечи, и снова пленяет его губы поцелуем…       Эти жаркие касания, будоражащая, трепещущая страсть… Даже спустя столько месяцев они все еще ощущаются в каждой клеточке тела, с течением времени не забываются, только плотнее закрепляются в памяти, очень часто являясь во снах…       Такаши едва заметно дергается во сне и просыпается. Щурится, поднимает голову от рабочего стола и рукой разминает затёкшую шею — так и уснул здесь в неудобной позе. Глубоко вздыхает, унимая вдруг обеспокоенно затрепетавшее сердце, и замирает, безучастно уставившись на край стола. Воспоминания снова обжигают, против воли пробираются в самую дальнюю часть памяти, чтобы остаться там надолго или даже навсегда. И Мицуя не может точно определиться: смириться, так и оставив образ Рана в голове, или, наконец, блять, отпустить, перестав ощущать его мнимые объятия и прикосновения, поцелуи и ласки, до сих пор неистово заставляющие тело содрогаться и хотеть до болезненных спазмов в животе. Такаши дыхание свое на миг задерживает, после едва слышно снова вздыхает, поднося пальцы к губам. Стоит ему только прикрыть глаза, как он вновь чувствует тепло его поцелуев, и от этого желание увидеть его снова щемящей тоской отзывается в сердце.       Так. Стоп. О чём он только думает? Мицуя быстро встряхивает головой, будто мысли о Ране могли материализовываться, выброситься прочь из черепной коробки и быстро раствориться, словно снежинки на солнце. И резко встает с крутящегося стула, что на колесиках съезжает назад, с глухим стуком спинкой ударившись о низкий стеллаж с книгами и журналами. Их отношения давно уже закончились, и потому, ни о том он должен сейчас думать и беспокоиться. Через месяц состоится еще одно мероприятие, на которое он должен будет презентовать свои лучшие работы, чтобы несколько известные кутюрье заметили и предложили поработать у них. Поэтому, нужно постараться.       Мицуя обходит стол и идет на кухню. Кофе. Нужно сварить крепкий и горячий кофе и, наконец, закончить эскиз или вообще занять себя чем-нибудь еще, чтобы только не думать о ненужном.       Впрочем, дома никого нет. И Такаши четыре дня уже живёт один. Его мама, наконец, впервые за несколько лет усердной работы взяла отпуск, который решила провести заграницей вместе с Луной и Маной. Мицуя был этому очень рад. Ведь, несмотря на то, что брат всегда рядом, сможет защитить и позаботиться, материнская забота и внимание сестрам всё равно были куда ценнее и нужнее. По этой причине он их и отпустил, сам решив остаться дома. Он в любом случае не смог бы поехать, так как предстоящий конкурс-показ никак не мог ему этого позволить, отнимая еще и крохи остававшегося после дневной подработки времени.       Такаши возвращается в родную гостиную, которая непростительно заменила ему еще и спальню за прошедшую ночь, и делает два маленьких глотка горячего кофе из кружки. Улыбается, когда приятное тепло медленно расползается внутри, и позволяет себе на мгновение задержаться возле окна, чтобы с высоты двадцатого этажа дома взглядом обойти свой небольшой район с немногими прохожими, обутыми и разодетыми по зимней погоде и с автомобильной дорогой, с несколькими проезжающими машинами.       Размеренная жизнь продолжает течь мерно и даже немного скучно, пока что не суля ничего нового.       Мицуя чуть дольше, чем надо бы, задерживает внимание на припаркованной возле противоположного подъезда черной иномарке, что богатым видом совсем не вписывается в окружение его скромного района, после, пожав плечами, отходит от окна. Подходит к рабочему столу и наклоняется над поверхностью, беря в руку графитный карандаш.       На самом деле, он уже несколько дней, если не неделю, работает над одним и тем же эскизом. Быстрыми, отработанными движениями руки делает кое-какие наброски на листе бумаги. Чертит дополнительные линии, добавляет штрихи и детали, контуры, узоры… Пытается создать эксклюзивное, дизайнерские свое, но отчего-то не получается… Модные журналы, которые он также успел пролистать несколько раз, нисколько не помогают с идеей, как и видеозаписи с показов парижских и бразильских неделей мод.       Такаши до невозможности педантичен по отношению к своему творчеству, и будет он рисовать и пачками тратить бумагу до тех пор, пока созданный образ не придется по душе.       Мицуя хмурится, чувствуя раздражение от скрежета карандаша по бумаге, но дополнительные линии на листке он всё же фиксирует, придавая нарисованной модели точность и контрастность. Ставит кружку с кофе на стол и освободившейся пятерней старательно заправляет за ухо спадающую на глаза копну серебристых волос его ассиметричного маллета.       Но от работы его всё равно отвлекают внезапным звонком в дверь. Такаши некоторое время еще нависает над рисунком, быстро обозначая на листке бумаги те детали, что успевают всплывать в голове, словно кадры из диафильма, а после уверенно подходит к двери и открывает…