Остатки

      Рану кажется, что он будто что-то упускает, когда открывает глаза и слегка щурится. Что-то, о чём он должен помнить, но забыл по неизвестным пока ему причинам. Что-то, что представляет для него особую ценность, которую может только терять. Что-то, что подобно острию катаны, которой обычно любит размахивать Санзу, вонзается в плоть, опасно двигаясь к сердцу. От этого дыхание распирает, и уста приоткрываются сами, чтобы шумно вздохнуть, а потом Хайтани застывает.       Это совсем не то настоящее, которое он заслуживает, но определенно то, в котором хотел бы когда-либо снова оказаться.       Теплый свет утреннего солнца скользит по стеклу, проникая внутрь комнаты. Касается серебра волос, мокрыми локонами ниспадающих по затылку, и легкими светлыми бликами искрится на отдельных сухих прядях.       То мерзкое чувство неопределенности убирается куда-то подальше, и Ран смотрит, почти не моргая. Осторожно дышит и не смеет шевельнуться, словно образ, который видит перед собой может рассеяться, как сигаретный дым, или лопнуть, как мыльный пузырь, оставив только едкое чувство горечи, сотканное из воспоминаний, что полны гребанных сожалений. Нелепо. До хуевого абсурдно. И как же, блять, всё это его раздражает. Хайтани невольно слегка хмурится, но немного приподнимается, шурша одеялом, что мягко соскальзывает с края кровати на пол, и продолжает следить за Мицуей, который, стоя у панорамных окон, крутит в руке бокал, обняв за чашу, и пригубляет вино, устремив задумчивый взгляд куда-то вдаль. Туда, куда Ран не сможет дотянуться даже при всём своём желании.       Это не сон.       Хайтани опускает левую ногу на одеяло, слегка привстав. Он всегда был скуп и небрежен в проявлении собственных чувств, не спешил дарить то, что потом может принести некоторые неудобства, да и чего греха таить — не умел. Чувства или даже привязанность ограничивают, моментально заковав руки и ноги в железные кандалы, что, гремя цепями, ложатся на плечи тяжелой ношей. Потому остается только смириться и мысленно презирать себя за проявленную слабость. А слабость — удел тех, кто полон сомнений, что заставляют сожалеть о многом, в том числе и о том, что когда-то принятое решение было отнюдь не самым правильным.       Он держал Такаши возле себя потому что было удобно. Потому что было привычно. И просто потому что он не был похож на других. Мицуя никогда не напоминал о той темной стороне, которой Ран принадлежит по сей день, обоснуя причину, что каждый выбирает то, что ему наиболее близко, и не имеет право судить, ведь по сути он такой же. Нет. Такаши не такой как он. И никогда им не был. Не сразу, но со временем, они смогли отбросить разногласия и вспыхнувшую из-за вражды банд неприязнь друг к другу, став теми, кем не планировали становится друг для друга; тем более, создавать связь, которую, как выяснилось потом, не так-то просто оборвать. Тоска по былому, одиночество, накрывавшее его смогом в те дни, когда он вспоминал о мгновениях, проведенных с Мицуей, заставляли смотреть на свою нынешнюю жизнь совсем под другим углом. И он, как бы прискорбно не было, замечал лишь то, насколько теперь жалок и недопустимо слаб под влиянием прошлого. Однако Такаши…       Мицуя чуть не роняет бокал, когда Хайтани внезапно резко заключает его в объятия, обхватив руками со спины. Осевшим голосом шепчет и прижимается лбом к его плечу, скрытому под тонкой тканью халата:       — Ты здесь, — вдыхает неизменный запах цитрусов. — Ты… рядом со мной.       Вино все же расплескивается, редкими каплями блеснув на солнце и чарующим рубиновым цветом криво стекая по пальцам Такаши. Мицуя тяжело вздыхает и рефлекторно склоняет голову набок, позволив чужим губам пройтись по изгибу шеи. Замечание он не делает, на мгновение заострив внимание на странном поведении Рана с утра пораньше и не менее странных его словах, будто они не виделись очень давно.       — А где мне еще быть? — прикрывает Такаши глаза, невольно расслабляясь под легкими поцелуями на затылке, и свободной рукой гладит тыльную сторону ладони Рана, который, приспустив ворот шелкового халата, оголяет его левое плечо и несильно прикусывает кожу. — Ты что, забыл? У меня сегодня выходной…       И Хайтани ослабляет хватку, коротко шагнув назад. Да, кажется забыл. Такаши вроде еще вчера говорил, что пару дней не будет выходить на подработку, так как планирует работать над новым эскизом, который он представит через месяц на японском конкурсе молодых талантов среди будущих дизайнеров-модельеров. Но большинство воспоминаний все равно искажены, отчего незнакомо колет внутри. Иногда среди них всплывают те редкие, неясные кадры, которые он не хочет знать и признавать, выбирая ту правду, что стоит перед ним здесь, прямо сейчас.       С тихим стуком поставив полупустой бокал на круглый барный столик, Мицуя поворачивается к Рану лицом. Берёт его за руку и ведёт к кровати, на край которой призывает присесть, пальцами слегка надавив тому на плечо.       А солнце за панорамными окнами продолжает подниматься, летним теплом пробиваясь в комнату и наполняя ее своим неестественным светом.       Такаши дергает голову в сторону так, что влажные локоны касаются уголка губ, предельно близко встает между раздвинутых ног Хайтани и заправляет мешающие пряди за ухо, прижав левое колено к краю кровати. Обнажает бедро, по которому Ран незамедлительно проходится широкой ладонью, и, не сводя с него взгляда, Мицуя кончиками пальцев тянет конец пояса, позволив халату соскользнуть с плеч и с тихим шорохом упасть прямо к голым ступням. На его шее висит на серебрянной цепочке кулон в форме креста, служащий единственным напоминанием о безвременно — ещё до его восьмилетия — скончавшемся отце. Хайтани на мгновение задерживает взгляд на кулоне, хранящем многие дорогие моменты, после двигает ладонь к ягодицам Такаши.       Мицуя тихо вздыхает, запрокидывая голову, когда чужой палец слегка растягивает кольцо мышц, проникая внутрь, и опускает взгляд, наблюдая, как Ран неспешными поцелуями спускается от его пупка вниз, к головке члена… Такаши поднимает руку, привычными движениями убирая со лба Рана фиолетовую челку, успевшую растрепаться за прошедшую ночь. Ощутив знакомое касание, Хайтани прекращает ласки и смотрит в сиреневые глаза напротив.       Он и вправду эгоист. Мерзкий человек, отступающий только чтобы потом снова вернуться, вновь уничижительно ставя себя перед выбором и не находя внутри и малой части той силы, что помогла бы и дальше прокладывать себе дорогу без Такаши. Без всей этой дряни, что не дает ему оставить всё и забыть.       Ран внезапно окольцовывает руками Мицую и падает вместе с ним на кровать, нависнув сверху. Наклоняется ближе, в то время как Такаши пальцами безсознательно проводит по узору ханафуда на его горле. Чувствует, как кадык коротко дергается от невесомых прикосновений огрубевших от ручной работы подушечек пальцев.        — Поцелуй меня, — шепчет Мицуя, и Хайтани тотчас почти накрывает его губы своими, но останавливается, сжав челюсть.        — Ты, — с силой комкает белоснежную простынь, — ненастоящий.       И свет моментально гаснет, накрыв вокруг кромешной, но пробуждающей тьмой.       Сны рано или поздно заканчиваются, рассеиваясь подобно туману. Когда Ран просыпается в не самом лучшем состоянии, в спальне, кроме него, естественно, никого нет.

*&*

      Наверное, впервые за ночь работы Риндо отрывает взгляд от ноутбука, из-под круглых очков взглянув на старшего. Ран, держась за перила, подобно безымянному пациенту, у которого и ран особых нет и причин, чтобы выглядеть таким ослабленным, осторожно спускается по лестнице, неизменно оставаясь в глазах младшего человеком, действительно нуждающимся в помощи и физической поддержке. И унылая сцена того, как Ран, преодолев последнюю ступеньку, рукой осторожно держится теперь еще и за мраморную колонну, сделав несколько глубоких вздохов, подобно немощному старику, заставляет Риндо с раздражением подумать, что лучше бы он ослеп или отправился спать, чем наблюдал бы за убогим состоянием старшего, всегда являющимся для него примером стойкости и мужества.       — Хреново выглядишь, — подмечает младший, внимательно следя за тем, как Ран достает из холодильника пластиковую бутылку с водой, с нетерпением резко крутит крышку и, поднося горлышко к сухим губам, залпом вливает в себя долгожданную влагу.       — И чувствую себя также, — решает все же ответить на замечание младшего старший, почти опустошив бутылку, и без сил приваливается к дверце холодильника.       Вчера, когда он так набухался впервые за всю свою гребанную жизнь, наверное, бармен позвонил Риндо. Тот забрал его, по дороге, наверняка, обматерив всеми существующими грязными словами. Протащил на второй этаж в спальню и бросил на кровать, так и уложив в одежде.       Жажда больше не сушит горло, а разум постепенно проясняется, раскладывая мысли в порядок и усиливая осознание, что Ран там, где и должен быть. А наваждение, которое настигло его в спальне — всего-то проявление того, что он не может подавить в себе, из-за чего продолжает чувствовать себя уязвимым и как-никогда жалким. Но Хайтани, несмотря на то, что считает, что невозможное остается невозможным, коротко оглядывается в надежде уловить хотя бы тень…       — Его здесь нет, — будто бы прочитав его мысли, непривычно хлестко нарушает застывшую между ними тишину Риндо, приняв серьезное выражение лица.       Ран отворачивает голову куда-то в сторону, так ни разу и не взглянув на младшего — то ли ему стыдно за свой казус, который продолжается добрые несколько недель, то ли он просто не хочет сталкиваться с его осуждающим взглядом.       — Было бы странно, если бы он был здесь, — сухо и тихо проговаривает старший очевидное, нехотя окунаясь в поток вчерашних событий: разговор с Такаши в его квартире, потом по телефону…       Бессмыслица. Хайтани сильнее сжимает в ладони пластиковую бутылку, отчего раздается громкий хруст. Его действия полностью противоречат той цели, из-за которой он решил разорвать всякую связь с Мицуей, глупо уверовав, что сможет с этим справиться. Что он вообще делает и чем занимается?       Риндо демонстративно громко захлопывает ноутбук, откидывается на спинку стула, сняв и бросив на мраморную столешницу очки, и складывает руки на груди, слегка нахмурившись. Младший, конечно, не в курсе, какие мерзости притаились в голове старшего, но одну вещь он все же хочет озвучить, и неважно, какая реакция за этим последует и что предпримет Ран.       — Ран, — старший шумно вздыхает, сжав челюсть: сейчас он абсолютно не настроен на какие-либо разговоры, связанные с его недавним безрассудством, поэтому он очень хотел бы, чтобы младший просто замолчал. — Не знаю, стоит ли это говорить спустя столько времени. Есть ли смысл и изменит ли хоть что-то, но…       Речь, кажется, идет совсем о другом. Ран даже поворачивается к Риндо всем корпусом, позволив второму, наконец, лицезреть его лицо.       — Помнишь, год назад, день рождение Такаши? — дергает за верную нить младший, видя, как старший хмурится, наверняка, уже воссоздав в голове хронологию тех событий. — Тогда… в ту ночь, — Риндо зачем-то отводит взгляд, словно ему неприятен факт, что ему приходится это говорить, — он видел, — и Ран чувствует, как земля под ногами содрогается, покрываясь глубокими трещинами, из-за чего бутылка выпадает из его руки, став попросту неподъемной. — Такаши видел тебя с ним.       — Я задам тебе только один вопрос: ты… хоть раз мне изменял?       — …нет.