Знаки согласия

Час был уже поздний. Снаружи бушевала метель, а от холодных сквозняков спасало только вино и недавно растопленный камин. Время от времени граф Алансконский подкидывал в камин дрова, скорее для успокоение, чем для поддерживания тепла, то и дело поглядывая на сидевшего рядом могучей хмурой фигурой Жака Ле Гри. — Нам стоит быть готовыми к худшему, друг мой. Граф смотрел на деревянную дверь гостевых покоев своего замка с таким хорошо скрываемым равнодушием, что Ле Гри на секунду спросил себя для кого этот спектакль устроен. Бедняга Карруж лежавший в соседней комнате, доживающий свои последние часы, уж точно не был в состоянии оценить фальшивую скорбь своего сеньора, а сам Ле Гри едва ли понимал, что для него являлось это «худшее» — то ли то, что Карруж может вскоре умереть, то ли то, что он может чудом встать на ноги. В комнате было темно и дверь открывалась и закрывалась, туда-сюда бегали служанки и врач, с мокрыми тряпками, травами и настоями, будто Карружу и вправду что-то могло помочь. От этой беготни и причитаний у Ле Гри разболелась голова. Через приоткрытую дверь спальни был виден бледный Карруж, который давно потерял сознание. Ле Гри продолжил молчать, пока граф снова не заговорил, тем же тоном, от которого подобие чувства вины (хоть это и была не она) и злость становились только больше: — Шотландия оказалась слишком сложным испытанием. Он ослаб. Кто бы мог подумать, что всё сложится так. «Кто бы мог подумать…» — хотелось усмехнуться Ле Гри, но он вовремя себя остановил. Никто в Аржантане не ждал, что Жан де Карруж вернётся живым с войны. Кто бы мог подумать? Честнее было бы спросить кто за всё время службы Карружа в Шотландии об этом не думал. Ле Гри всё же не сдержал ухмылки, чем привлёк внимание графа. Тот приподнял бровь, но спрашивать об этом не стал. За все годы знакомства со сквайром, Пьер Алансонский мог похвастаться тем, что повадки и благородные порывы своего друга выучил хорошо, а потому знал, что в нём сейчас что-то борется. — Следует написать его жене, — снова сказал граф, — Должно быть, она будет убита горем. Напоминание о Маргарите заставило Ле Гри поморщиться. — Он еще не умер, — сам сквайр удивляется тому как звучат его слова. Будто ему есть дело до бедолаги. Будто не он желал тому смерти в порыве ревности и зависти. Будто не он видел во снах чуть ли не каждую ночь как овдовевшая Маргарита становится его женой. Всё же, кто бы не взглянул на Ле Гри в ту минуту, точно не сказал бы, что тот счастлив. Его плечи были скорбно опущены, а глаза были красными будто он не спал всю ночь. Он и не спал. Карруж сам выбрал свою участь, говорил Ле Гри сам себе. Тщеславие было так велико, что тот не мог пережить того, что Ле Гри получал больше. Он поплатился за своё нетерпение, за свою неугомонность. — Напишите ей, — сказал Ле Гри решительно через несколько минут, не глядя в сторону графа, — После, — добавил он, — После его смерти. Граф взглянул на него с долей удивления. — Я полагал, ты захочешь это сделать сам, — сказал он задумчиво, отпив вина, внимательно следя за реакцией своего друга, — Разве нет? Ле Гри посмотрел еще раз на дверь покоев, где лежал совсем затихший Карруж. Способен ли тот еще думать или забылся в бреду? Должно быть он тревожился о том на кого оставляет жену. А может он вовсе о ней не думал. Может он думал о том, что снова проиграл. Куда больше на него похоже. Ле Гри вдруг ощутил жалость к этому человеку. За этот месяц лицо сквайра обрело то скорбящее выражение, которое не появилось даже после смерти жены, но которое не исчезнет больше никогда. Кто умирал, было неясно — то ли друг, хоть дружба и была давно мертва, то ли сам Ле Гри, точнее та его часть, за которую он себя раньше уважал. Как это не называй, началось оно не с возвращением Карружа в Аржантан, а за несколько недель до этого, когда он, по своей глупости, посмел прикоснуться к ни в чём не повинной девушке. Крики Маргариты звучали у Ле Гри в ушах каждый раз когда он закрывал глаза даже ненадолго. Он много раз спрашивал себя зачем сделал это, от злости, страсти или из мести, но так и не смог ответить. Разумеется он не забыл Маргариту с того дня когда она его поцеловала в знак примирения с Карружем, но по правде, воспоминания были размыты. Он помнил лишь мягкость её губ и что она была красива достаточно, чтобы её возжелать. Как и многие до неё. И многие за время пока они не виделись. Ни одна женщина, какой бы красивой она не была, так на него не действовала. Иной раз, Ле Гри казалось, что в тот день в него вселился сам Дьявол, чтобы сделать своё порочное дело. Но объяснение это было недостаточно хорошим, чтобы успокоить его, а любовь и страсть недостаточно сильными, чтобы оправдать перед старым другом. В глубине души, Ле Гри хотел чтобы Маргарита рассказала мужу о том, что он сделал с ней. Он бы разумеется всё отрицал, но ему хотелось разбирательств. Сам он понимал, что причина этой храбрости была в том, что наказания уже не будет. Маргарита никогда больше не увидит своего мужа. Несмотря на печаль, Ле Гри испытывал от этой мысли необъяснимое облегчение. Нередко он вспоминал первую жену друга, Жанну, и те добрые времена до её смерти, когда Ле Гри подолгу гостил в Шато де Карруж. Сквайр давно поймал себя на мысли, что думая о жене Карружа, он видит одну лишь Жанну. Нутро ему подсказывало, что место Маргариты, с её белой кожей, бросающейся в глаза молодостью, образованностью и жаждой жизни, никогда не было возле чёрствого Карружа. Со стороны, Маргарита могла бы сойти за его дочь или племянницу. Одному Богу известно сколько бы Ле Гри отдал, чтобы так оно на самом деле и было. Сколько бы он не молился, грех оставался на его плечах, не давая спать по ночам, и от него было не избавиться, хотя бы потому что другая часть его души понимала — будь у него шанс вернуть время вспять, он бы сделал это снова. Ле Гри ненавидел обе эти части. Он проклинал тот день когда встретил Маргариту, но втайне мечтал встретить её ещё раз. Эта женщина поселилась у него в голове и ломала его пополам. Должно быть это и было его наказанием. — Нет, — сказал он твёрдо, сам не зная, говорит это себе, или отвечает Пьеру, — Я не захочу. Тем более, что мадам де Карруж больше не интересна мне, — выдавил он ухмылку в подтверждении своих слов, — Вокруг много женщин. Лишать их своего внимания ради одной было бы кощунством и верхом эгоизма. Не так ли? Несмотря на дружбу с графом, Ле Гри не хотел говорить правду о своих чувствах к Маргарите, тем более сейчас. На несколько мгновений в комнате повисло молчание, но вдруг засмеявшись в ответ, граф Пьер кивнул: — Ох, мой друг сердцеед, я уж было подумал, что тебя подменили, или эта девчонка так тебя околдовала, — он снова засмеялся, похлопав Ле Гри по плечу, — Но я рад, что ошибся. Я рад, что ошибся, — снова повторил он, уже более задумчиво, затем добавил своим привычным тоном, — Пора спать. Ле Гри кивнул, но сам никуда не ушел, оставшись сидеть у камина до самого утра.  

***

 Мари, самая младшая служанка Маргариты де Карруж, теребила в руках край фартука, наблюдая за тем как вторая служанка, Жанна, окровавленными руками разделывает барашка, иногда вытирая рукавом пот со лба. — Вдруг она с собой что-то сделает. — Чушь не мели. С чего бы? — сказала Жанна, хотя сама краем глаза то и дело тревожно посматривала на лестницу, которая ведёт в сторону хозяйской спальни. Еще несколько дней назад мадам Николь справлялась о здоровье молодой госпожи, и Жанна сказала ей, что всё в порядке, а та кажись и вправду была не в себе, раз даже Мари заметила неладное. — На днях я заходила к миледи в покои, чтобы помочь вымыть волосы, — снова начала Мари, — Она передо мной разделась. Хотя сначала не хотела. — И что тут такого? — голос Жанны прозвучал сурово, но интерес ей скрыть не удалось. Кто-то прошёл мимо двери кухни и обе замолкли, но никто не зашёл, и девочка продолжила: — Она была вся не своя, — сказала она шёпотом, — Я спросила если что-то случилось, а она накричала на меня. Сказала, что это не моего ума дело! Что бы не было на уме у Жанны, она не подала виду. Вот ещё, обсуждать господ за их спиной. Не станет она опускаться до этого. Хотя сама заметно напряглась, но поспешила это тут же скрыть. — Она права, — сказала женщина сурово, — Это не твоего ума дело. Хлебом лучше займись! Стоишь над душой, никакой пользы от тебя. С утра за овощами послала, а их всё не видать… Где этот мелкий бездельник Андре?! — Жанна гневно принялась разделывать мясо с новой силой, не заботясь о каплях крови отлетающих во все стороны, — Паршивец, и что мне теперь подать… — бурчала она больше сама для себя, чем кому-то конкретно. Услышав звук открывшейся двери, Мари испугано посмотрела на Жанну, затем снова на дверь, будто её поймали с поличным, и поспешила взяться за ковш с водой, чтобы чем-то занять руки. Обе служанки замерли. — Миледи? — Жанна поспешила вытереть окровавленные руки такой же окровавленной тряпкой уже не первой свежести, отчего молодая госпожа едва заметно вздрогнула, будто её вот-вот стошнит, — Вы что-то хотели? Что мы можем сделать? От прежнего сурового тона Жанны осталось так мало, что Мари даже удивилась. Пару секунд Маргарита не говорила ничего, вид у неё был потерянный, и взгляд такой будто она забыла зачем пришла. Её светлые волосы казались ещё светлее, а бледная кожа была румяной, будто замерзшая. Из-за робости, на какое-то мгновение девушку стало легко спутать со служанками, если бы не чистый вид, одежда и выделяющая её, аккуратная красота. — Завтра на рассвете я хочу поехать к отцу, — сказала Маргарита тихим тонким голосом, не похожий на её обычный, звонкий, — Подготовьте всё необходимое. Я хочу отсюда уехать. «Она и вправду какая-то не такая.» — заметила про себя Жанна, словив взгляд Мари, которая очевидно, думала о том же. — Вряд ли до завтра успеем, мадам… — сказала Жанна, — Вам бы до послезавтра подождать, а то и вовсе неделю. Снегопад не стихнет еще дня три точно, — протараторила она так быстро как могла, ожидая, что девушка воспротивится. Но Маргарита просто кивнула. — До послезавтра тогда, — сказала она со смиренностью ребенка, но затем неожиданно будто от этого зависит вся её жизнь, умоляюще подняла взгляд, и заплакала, — Неужели нельзя раньше? Девушка неосознанно потянула руки то ли к служанке, то ли просто вперёд за какой-то невидимой опорой. Жанна, не подумав о крови на руках, крепко их схватила. Как оказалось, Маргариту кровь и не заботила. — Как мне плохо, Жанна, — сказала она дрожащим голосом, закрыв глаза и поморщившись. По её щекам полились новые ручейки крупных слёз, — Мне бы завтра утром. Ехать не так долго. Маргарита пыталась убедить служанку с таким упорством будто та имела силы повелевать погодой по своему хотению. Затаившаяся в углу Мари опустила глаза в пол, чувствуя что-то неестественное в наблюдении за этим разбитым состоянием всегда спокойной и весёлой госпожи — единственным весёлым и по-настоящему добрым человеком среди хозяев. Ей захотелось ударить себя по губам за такие мысли о сире Жане и мадам Николь. Кто она такая, чтобы думать о них плохо, хоть иногда ей и было не по себе от их холодности. — Ты! Эй! — суровый тон Жанны вернулся. — Я? — спросила Мари, будто служанка могла так обратиться к госпоже, — Я, — повторила она храбро, ожидая указаний. Жанна, хоть и старалась быть строгой, больше казалась взволнованной. Госпожа Маргарита, тем временем, выглядела будто кроме неё самой тут никого и нет, даже не вздрогнув от тона своей служанки. Она смотрела куда-то в сторону, а её щеки были всё ещё мокрыми, и блестели в скудном свете маленького окошка, хотя она не издавала ни звука. — Завари чаю, и наверх принеси, — сказала Жанна чуть мягче, — Потом закончи с мясом. Мне нужно растопить камин в комнате госпожи, не знаю как быстро управлюсь. Маргарита её не слушала. Она вышла вместе со служанкой, почти держась за руки, а Мари, с чувством будто ей наконец поручили что-то важное, принялась суетиться, почти забыв о своих переживаниях за хозяйку.  К вечеру метель стала только сильнее, а ещё через два дня стало ясно, что Маргарита, несмотря на настойчивость, никуда не поедет. Свекровь её не пустила. Не то чтобы общество невестки так её радовало, но случись что, именно ей придётся отвечать перед сыном. — Что за спешка мне непонятно, — скучающим тоном сказала она, — Тем более, ты только недавно оттуда. Что я скажу Жану когда он вернётся и увидит, что жены нет? Ты только о себе и думаешь, Маргарита. Свекровь всегда недолюбливала её, а за пять лет брака без единого наследника, их дружба не стала крепче. Маргарита не строила особых иллюзий насчёт того зачем она нужна мужу. Как и любому мужчине. Всем нужны в первую очередь сыновья. С этой задачей она справлялась из рук вон плохо, так что подобное отношение свекрови было уже привычным и объяснимым. К тому же, она была дочерью предателя, а это не менее существенный недостаток чем неспособность забеременеть. Словом, Маргарите пришлось смириться, что в Капомесниле она останется как минимум пока не вернётся её муж. Только вот дни шли, а он всё не возвращался. Каждую ночь, вынужденная спать в спальне где её изнасиловали, Маргарита раздевалась и смотрела в зеркало как день за днём, исчезали уродливые фиолетовые синяки. Сначала ей давалось это с трудом, видеть эти следы на своём теле. Ей не хотелось привыкать к этому виду, но синяки сходили долго и ей пришлось. Постепенно, её тело исцелялось. Душе до этого было далеко. В родовом поместье свекрови, Маргарита чувствовала себя как в тюрьме. Эти толстые стены и маленькие окна, вечно холодные комнаты, эта лестница, эта комната и кровать, всё это наводило тоску, вперемешку с ужасом. Хотя, если подумать, в своём собственном теле она чувствовала себя куда хуже. Маргарита понимала, что в глазах слуг и свекрови выглядит странно, но ничего не могла с собой поделать. Каждый день, каждое слово, кусок хлеба и глоток вина в этом доме давались ей с трудом. У неё почему-то было чувство, что когда они с мужем вернутся в Шато де Карруж, оставив позади это мрачное место, ей непременно станет лучше. Однако, по ночам даже эта надежда покидала её. Какие бы травы ей не подсовывала Жанна каждый вечер, ночью Маргарита непременно просыпалась в немом крике, задыхаясь, не сразу осознавая, что её рот и тело ничего не сковывает. Пустота внутри была настолько всепоглощающей, что Маргарите даже сложно было ненавидеть Ле Гри. Хотя нет. Она его ненавидела. Изо всех сил, хоть у неё их и осталось совсем мало. К своему стыду и с неохотой, ей пришлось признаться самой себе, что она испытывала к нему не только ненависть. Ещё она его боялась. В кошмарах Маргариты, на удивление, Ле Гри почти никогда её не насиловал. Он с ней говорил — о книгах, о её муже, о погоде. О чём угодно. Много о чём. Могло бы показаться, что в этих снах нет ничего такого, но на неё они наводили ужас. Она и забыла когда последний раз ночи принадлежали ей одной. Сколько бы Маргарита не спала, утром тело было уставшим и болело, а в сон клонило весь день. Отчасти она была благодарна этому состоянию. В нём трудно было думать, а это немного подавляло страх. Вместо исчезающих синяков появлялись сомнения в том, что Жан ей поверит. Конечно, они и изначально были, но с каждым днём становились всё больше. По какой-то неизвестной ей причине, нерешённому делу, её муж задерживался в Париже дольше чем планировалось, поэтому следы на её теле скоро больше не смогут стать доказательством насилия. На днях она чуть было не совершила глупость и не рассказала Жанне, когда та так ласково её обнимала и гладила по голове, позволяя выплакаться. Нет. Она дождётся Жана. Он скоро вернётся. Сейчас слишком холодно, он решил не рисковать собой в такую погоду. Если он поверит и заступится, кто что скажет потом будет больше не важно. А если не поверит… От мысли, что муж откажется от неё или отправит в монастырь, или и вовсе убьёт, кровь в жилах стыла. Вдруг Дьявол прав и если она всё расскажет, то от Жана пощады ждать не стоит, тем более милости и сочувствия. — Бог не оставит меня, — сказала она шёпотом самой себе, расплетая косы перед тем как задуть свечи и лечь в кровать. На следующий день Маргарита получит письмо из Аржантана, от графа Пьера Алансонского, и это заставит её усомниться в том, что Бог всё ещё на её стороне. Или что когда-либо был. Она стала вдовой в двадцать два года. Перед смертью, её муж так и не пришёл в себя.