Скрижаль

***

      Гермиона, уставшая и до крайности взбешенная, сидела в Министерстве Магии Новой Зеландии. Она ненавидела терять время зря, поэтому и заполнила заранее все бумаги… Три часа назад они с Малфоем переместились сюда порт-ключом. Их попросили заполнить формы и отметить места, которые они собираются посетить. Самое обидное, что Гермиона подготовила всё необходимое ещё до отправления. Она с вежливой улыбкой вручила кипу бумаг клерку, после чего их попросили присесть в приёмной и подождать. Они с Малфоем не обмолвились ни словом за это время. Час назад подошла милая девушка и попросила их подписать формы о том, что они не возражают против обработки персональных данных. Пока Гермиона искала в своей сумочке перо, наткнулась на визитку мадам Малкин и немного зависла, глядя на неё. Малфой, заметивший её заминку, протянул своё перо. Она благодарно кивнула и поставила подпись, которая тут же засветилась золотым свечением, подтверждая подлинность. Гермиона вертела в руках визитку с напоминанием забрать подогнанное на её фигуру платье через две недели. Губ коснулась нежная, немного грустная улыбка, а мысли дрейфовали… Воспоминания о недавнем «шоппинге» были приятными, тёплыми и давали надежду. — Я говорила тебе, Гермиона, простая мантия не подойдёт! — Молли Уизли буквально втащила её в примерочную, держа на руках целую охапку белоснежных тканей, кружев и фатина. — Это же не выпускной вечер, это свадьба! — Молли, — попыталась вставить Гермиона, — я всё ещё не уверена, что хочу мантию поверх платья… — Никаких «не уверена»! — решительно перебила Молли. — У нас есть ровно сегодняшний день! Не смотри на меня так, милая, ты сама сказала, что мы обязаны выбрать платье сегодня. — Мам, — вмешалась Джинни, усмехаясь, — не нагоняй панику. Ты ведь не координатор свадьбы. — Джиневра, я им и стала, — драматично вздохнула Молли, перекладывая стопку платьев на стул. — У нас тут союз одних из самых громких фамилий магического мира, а вы обе ведёте себя так, будто выбираете пижаму! Гермиона устало улыбнулась, позволив Джинни помочь ей снять деловой жакет. — Я просто не думала, что время пролетит так быстро, — пробормотала она, чувствуя, как Молли уже взмахнула палочкой и прикладывает на неё первое платье. — И что на работе случится такой форс-мажор… — Магия тут не поможет, дорогая, тебе придется примерить каждое. — Заявила Молли с видом эксперта, как только заметила насколько скептичным был взгляд Гермионы, когда та увидела в отражении парящее перед ней первое платье. — Настоящее платье выбирают сердцем, ты сама поймешь, как только будет «то самое». Джинни хихикнула: — Сердцем, ага. Помню, ты говорила то же самое, когда подбирали мне платье мантию для свадьбы с Гарри. В итоге сердце выбрало платье, в котором я чуть не споткнулась на лестнице. — Потому что ты не слушала меня, я предлагала его немного укоротить. — парировала Молли. — А вот Гермиона слушает. Правда, Гермиона? — Я стараюсь, — дипломатично ответила та, пока мадам Малкин левитировала целый рейл с отобранными специально для мисс Грейнджер платьями. Гермиона сглотнула, осознав масштаб предстоящей примерки… Первое платье оказалось неожиданно лёгким, струящимся, почти невесомым. Но, сидело ужасно. — Нет. Нет. И ещё раз — нет! — воскликнула Молли, хлопнув ладонью по колену, когда Гермиона вышла из примерочной. — Что не так? — спросила она, чувствуя, как подол платья запутался у неё вокруг ног. — Это платье кричит: «я собираюсь на бал к Локхарду», — мрачно заметила Джинни, опершись на стойку. — Перья, Гермиона. На тебе перья. — Они должны символизировать лёгкость и чистоту! — возмутилась мадам Малкин, но Молли лишь фыркнула. — Символизировать они могут что угодно, но выглядят так, будто в примерочной взорвался белый павлин! Гермиона, сними это немедленно… — она осеклась, встретившись взглядом с Джинни и уже мягче добавила — Милая, давай следующее. Гермиона скрылась за занавеской. — Я начинаю понимать, почему в некоторых случаях невесты не доживают до свадьбы, — донёсся её голос из-за шторки. — Не вздумай отменить свадьбу только потому, что тебе не идут перья! — строго сказала Молли. — Мы просто ищем дальше. Минут через пять Гермиона появилась снова — теперь в пышном платье, переливающемся розовым и золотом, как драгоценный леденец. — О, Мерлин, — простонала Джинни. — Ты выглядишь как торт на день рождения Мари-Виктуар. Молли нахмурилась. — Нет-нет-нет. Слишком блестит. Рон ослепнет раньше, чем скажет «клянусь». — А это разве плохо? — не удержалась Джинни. Гермиона закатила глаза и буркнула: — Если я ещё раз услышу слово блестит, я сбегу и выйду замуж в мантии для заседаний. — Ну уж нет, — Молли решительно встала и сама полезла в ряд вешалок. — Ты будешь самой прекрасной невестой, какую только видела Британия! Джинни, помогай! Прошло ещё полтора часа. Салон постепенно превратился в белоснежный хаос: тюль свисал с кресел, на полу были волшебные блестки, специально зачарованные осыпаться при каждом движении, а Гермиона в очередной раз стояла на подиуме, обречённо глядя в зеркало. — Серьёзно? — простонала Джинни. — Кто вообще придумал этот фасон? — Возможно, кто-то, кто ненавидит женщин, — буркнула Гермиона, сдёргивая с себя очередной вариант. — Всё. Я больше не могу. Она отступила к вешалкам наугад протянула руку и вытащила то, что первое попалось. На ней висело платье из плотной ткани с тонкой вышивкой и рассыпанными по лифу блёстками — на первый взгляд безвкусное, почти театральное. — Только не это, — застонала Джинни. — Оно светится, как рождественская гирлянда. — Прекрасно, — устало произнесла Гермиона. — Значит, я не потеряюсь, если буду светиться в темноте. Молли что-то возразить не успела — Гермиона уже скрылась за занавеской. Спустя минуту занавеска отодвинулась. И в комнате наступила тишина. Блеск платья в свете салонных ламп вдруг оказался мягким, приглушённым. Ткань струилась, обнимая фигуру, а вышивка, казалось, ловила свет, как рассветный иней. Без фаты, без украшений — просто она. — …Вот это да, — первой тихо сказала Джинни. — Оно выглядело ужасно на вешалке. — А теперь идеально, — шепнула Молли, прикрывая рот рукой. — Гермиона… ты как будто светишься изнутри. Гермиона обернулась к зеркалу. На мгновение даже не узнала себя. Слишком просто, слишком честно — и именно поэтому так правильно. Она вздохнула. — Ладно, — тихо сказала она. — Пожалуй… это оно. Джинни улыбнулась: — Вот видишь? Иногда судьба просто падает в руки с вешалки. Молли тут же всплеснула руками: — Отлично! Теперь осталось только фата, обувь, украшения и букет! — Молли, — сдалась Гермиона, устало смеясь, — давай хотя бы чай сначала. — Хорошо-хорошо, — покорно ответила та, но глаза её уже снова бегали по залу, выискивая подходящую фату. Шифон мягко касался кожи, а на плечах поблёскивали крошечные жемчужные руны — каждая отвечала за один из семи видов защиты от свадебных казусов (включая внезапные дожди, несанкционированные поцелуи и проклятые букеты). Гермиона снова повернулась к зеркалу — никто не заметил, как на мгновение померкла её улыбка при слове «судьба». Она придирчиво рассматривала себя, ожидала чего-то вычурного, театрального, но отражение… Отражение выглядело спокойным. Женственным. Уверенным. Молли утирала слезу краешком платка. — Моя девочка… я знала, что тебе подойдёт именно этот оттенок! Белый с каплей золота — чистота и сила. — Молли, — пробормотала Гермиона, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Это просто платье. — Нет, дорогая. Это первое платье твоей новой жизни, — торжественно произнесла Молли. — А теперь… поворачивайся. Мы должны посмотреть, как оно сидит при движении. Гермиона послушно сделала шаг, потом другой — и чуть не засмеялась, когда Молли всплеснула руками. — Ах, как же ты сияешь, девочка! Джинни подмигнула Гермионе в отражении: — Я хочу заснять для архива, как Рон будет выглядеть, когда увидит в нём тебя. Спорим, он подавится воздухом, покраснеет до кончиков ушей и упадёт в обморок. Гермиона усмехнулась, глядя на своё отражение. — Пусть только попробует. Из воспоминаний выдернул голос Малфоя: — Грейнджер, ты меня слышишь? Мы можем идти.

***

      Новая Зеландия встретила их дождём. Влажный воздух был наполнен запахом зелени и соли, и казалось, что даже небо здесь дышит иначе — медленнее, глубже. Гермиона стояла у окна в отеле, Министерство выделило им комнаты в гестхаусе на что Малфой только закатил глаза и сказал, что жить они там не будут. И, как ни в чём не бывало оплатил два люкса в приличном месте. Она смотрела, как капли стекают по стеклу, размывая отражение гор. Где-то внизу, за полосой эвкалиптов, шумел океан. Малфой молчал, облокотившись на подоконник с противоположной стороны комнаты. Его тень в стекле казалась неуловимой, будто он сам растворялся в пейзаже. — Удивительно, — произнесла она наконец, — место, где всё живое кажется древнее самой магии. — Может, потому что оно так и есть, — отозвался Драко. — Тут магия — не инструмент. Она самобытна. Как наш Стоунхендж. Гермиона усмехнулась: — Тогда нам с тобой повезло, что она хотя бы позволила ступить на землю. Потому что здешнее министерство явно этому противилось. Он ничего не ответил. Только задержал взгляд — чуть дольше, чем следовало.

***

      Переговоры с маори длились дольше, чем ожидалось. Старейшины говорили мало. Их слова тянулись, как нити, между молчаниями, и каждое молчание значило больше сказанного. Гермиона держалась с уважением — как учёный, а не миссионер. Драко — с холодной вежливостью, свойственной Малфоям. Они вдвоём сидели напротив старого жреца, лицо которого было покрыто татуировками, словно карта утраченного мира. — Скрижаль? Мы слышали о ней. Эта легенда передается из поколения в поколение. Но, она не принадлежит людям. Скрижаль — это не то что можно потрогать, речь скорее о судьбе и возможности человека влиять на неё. — произнёс тот наконец, глядя прямо на Гермиону. — Мы не пришли за обладанием, — тихо ответила она. — Мы ищем знание, чтобы освободиться от того, что связывает нас. — Связи не рвут, — вмешался другой, моложе. — Их учатся понимать и принимать. Драко едва заметно хмыкнул, и Гермиона под столом наступила ему на ногу. — Мы не ищем силы, — сказала она, сдерживая раздражение. — Только способ вернуть равновесие. Старейшина посмотрел на них обоих. — Равновесие не возвращают. Его создают. Он встал, медленно, опираясь на резной посох. — В любом случае, даже если бы у нас было то что вам нужно, мы бы не смогли помочь. Это ваша судьба. Их проводили без прощаний. Малфой снова закурил. Она насчитала четвертую за день сигарету, когда они вышли за ворота деревни. — Прекрасный совет. Особенно от людей, которые знают, где искать, и не говорят. — Это защита, наверное… — ответила Гермиона. — И, между прочим, их право. Нам вообще повезло, что благодаря официальному визиту нас приняли. Они шли по дороге, где асфальт быстро кончался и начиналась глина. Солнце уже клонилось к закату, и небо наливалось густым янтарём. — Всё это бессмысленно, — сказал он после долгой паузы. — Мы приехали на край мира ради загадок и поучений. — Загадки иногда важнее ответов. Он усмехнулся: — Звучишь как наш общий знакомый, благодаря которому мы оказались в этой ж… Прекрасной и дивной стране. — Он опустил взгляд на перепачканные грязью ботинки. Волшебница повернула к нему голову, брови чуть приподняты: — Эй, не смей меня сравнивать с Дамблдором. — Я не люблю, когда меня бесят. — Нет, — она посмотрела прямо ему в глаза, — ты просто не привык к тому, что тебя не слушают. И деньгами вопрос не решить. Он не ответил. Только взгляд стал чуть темнее. Позже, в тишине отельного номера, Гермиона разложила на столе карты и свитки. Её пальцы двигались быстро, уверенно, будто между строк пряталась нить, которую она должна была поймать. — «Где Гаттерия стоит на поунаму», — пробормотала она. — Если это не аллегория, то мы ищем географическую точку. — То есть ты хочешь сказать, что древняя ящерица из Александрийской легенды существует на самом деле, и нам нужно просто найти ящерицу? — Драко стоял у двери, с огневиски в руках, и смотрел на неё, как на сумасшедшую. — Да, — спокойно ответила Гермиона. — Прекрасно, — он кивнул. — Завтра утром ищем ящерицу. Надеюсь, она оставит координаты на случай, если мы заблудимся. Она не подняла головы: — Даже если оставит — ты всё равно скажешь, что это бессмысленно. — И ты всё равно не послушаешь. — Именно.       Ночь выдалась короткой. Ещё до рассвета они стояли у подножия гор, освещая путь люмусами. Облака или туман… Было непонятно в темноте, клубились, словно дыхание великана. — Признайся, Грейнджер, — сказал Малфой, поправляя ремень рюкзака, — ты понятия не имеешь, куда мы идём. — Конечно, нет. Зато ты уверен, что мы идём не туда, — парировала она. Он усмехнулся, но без злости. — Возможно, впервые мы оба правы. Они двинулись по каменистой тропе вверх. Шаги глухо отдавались эхом. Где-то впереди спустя три часа, между скалами, показалась узкая полоска света — как приглашение. Гермиона остановилась, прищурилась — и на мгновение ей показалось, что среди камней шевельнулась тень. Малфой шагнул ближе, вглядываясь. — Что там? Ты что-то увидела? — Думаю… что видела кого-то. На сером камне, будто выросшая из тумана, сидела гаттерия — древняя, как сама земля. Её глаза светились, отражая рассвет. Малфой выдохнул: — Отлично. Нашли. Теперь поговорим с ящерицей? — Именно, — спокойно сказала Гермиона и, достав из сумочки миниатюрный словарь маори, добавила: — Не смей смеяться. — Даже не подумаю, — с трудом удерживая улыбку, ответил он. Гермиона произнесла несколько слов — древних, певучих. Гаттерия подняла голову, будто слушала, и… исчезла так быстро, словно растворилась в воздухе. Они замолчали. Малфой уселся на ближайший камень, устало провёл рукой по волосам. — Если завтра я начну разговаривать с камнями, считай, что ты меня заразила. Гермиона села рядом, обхватила колени руками. — Считай, что мы оба уже немного безумны. Они молчали. Солнце поднималось всё выше, заливая фьорды золотом. И где-то среди света, тени и ветра что-то шевельнулось — древнее, терпеливое. Наблюдающее.

***

      Ветер стал другим. Он больше не был просто ветром — он смотрел. Гермиона почувствовала это первой: лёгкое давление, словно сама гора задержала дыхание. Малфой тоже выпрямился, инстинктивно касаясь палочки — но не поднимая её. — Чувствуешь? — прошептала она. — Если это землетрясение — то да, — ответил он сухо. — Это не земля. Это кто-то. В следующую секунду воздух над склоном задрожал. Из тумана выросли силуэты — человеческие, но не совсем. Их кожа мерцала оттенками нефрита, глаза светились, как луна в полнолуние. Драко едва заметно отступил, и прикрыл собой Гермиону, но первый из пришедших поднял руку — жест не угрозы, а приветствия. Голос прозвучал негромко, но заполнил пространство, будто говорил не один человек: — Вы потревожили хранителя. Гермиона кивнула. — Мы пришли с миром. Мы ищем Скрижаль. Среди фигур что-то зашевелилось. Кто-то шагнул вперёд — мужчина с длинными серебристыми волосами и шрамом, пересекающим щёку. В его взгляде не было ни злобы, ни удивления — только древнее спокойствие. — Скрижаль не для тех, кто ищет. — А для кого? — тихо спросил Драко. Мужчина посмотрел на него. — Для тех, кто заслужил увидеть себя. Он коснулся пальцами ожога на запястье Гермионы, потом — на руке Малфоя. — Метки старой магии, — произнёс он. — Она всё ещё держит вас. — Мы пришли, чтобы освободиться, — сказала Гермиона. — Освобождение — не дар, — ответил он. — Это плата. И прежде чем вы узнаете цену, должны пройти сквозь воду. Он обернулся к своим спутникам и произнёс несколько слов на языке маори. Те расступились, и Гермиона наконец увидела — за ними начинался узкий проход, ведущий вниз, к зеркальному озеру, в котором отражалось небо. Поверхность воды дрожала, как дыхание живого существа. Драко прищурился: — Что значит «пройти сквозь воду»? — Река покажет. Если выдержите — путь откроется. Если нет… — хранитель не договорил, но Гермиона поняла. Она перевела дыхание, посмотрела на Малфоя. — Готов? — Нет, — ответил он честно. — Но, когда это имело значение? Как будто когда-либо было иначе.       Жрец маори остановился у края прозрачного озера. Его голос был низок и ровен: — Вода хранит всё. То, что вы помните. И то, что предпочли забыть. Она не лжёт — лишь отражает. Он посмотрел на них обоих: — Войдите. Только чистое сердце она пропускает дальше. Вода была ледяной. Первый шаг обжёг, будто ступили в жидкое стекло. Гермиона держала палочку в руке, но свет её погас в несколько секунд — вода поглощала магию, превращая заклинания в бесполезные искры. Она шагнула глубже. Колени, пояс, грудь — каждое движение отдавалось в теле звонкой дрожью. И вдруг — зеркало воды вспыхнуло. Гермиона увидела что-то, сначала показалось, что отражение. Но это была не она. Сквозь поверхность на неё смотрело существо — огромное, величественное… А потом что-то резко дёрнуло за ноги вниз. Гермиона вскрикнула, но по итогу лишь набрала полный рот воды. Их с Малфоем что-то неведомое тащило на дно.       Когда вода сомкнулась над головами, их потянуло ещё быстрее. Без воздуха. Без ощущения верха и низа. Всё исчезло — только синяя тьма и гул, похожий на биение сотен сердец. А потом — вспышка. Перед глазами Гермионы мелькнули образы: маленькая комната, пыльные книги, её детская рука, тянущаяся к слову магия в словаре. Дальше — первый день в Хогвартсе, взгляд Драко, полный презрения. И вдруг — боль. Она видит, как он стоит на Астрономической Башне, бледный, с дрожащей палочкой в руке, а перед ним — Дамблдор. Она отпрянула, но не смогла — вода держала. В это же время Драко видел совсем другое. Тоненькую девочку с растрёпанными кудрями, которая плачет в пустом коридоре, потому что никто не хочет сидеть с ней за одним столом. Он видел, как Гермиона снова и снова поднимается, когда её сбивают с ног. И — как она смотрит на него после войны: устало, но без ненависти. Они обменивались воспоминаниями, не по собственной воле — вода соединяла их умы, смешивая боль и свет. — Прекрати! — выдохнула Гермиона, но слова растворились пузырьками. Она видела теперь уже его детство — как отец ставит перед ним зеркало и говорит: Малфой не должен сомневаться. Как мать держит его за руку и шепчет: Ты обязан держать лицо, быть достойным наследником Малфоев и Блэков, даже если не хочешь. И вдруг — собственное отражение: та, кем она могла стать. Гермиона, облечённая властью, с глазами без тепла. Магия власти и знания, которая не созидает — а разрывает. Её голос звучал в воде эхом: «Ты ведь хотела знать всё. Даже если знание уничтожает. Ты считала себя лучше других. Ты считала, что достойна власти над умами других.» Драко видел себя — не змея в цепях, а человек, который держит эти цепи в руках. «Ты называешь это свободой, — прошептало его отражение. — Но кого ты спас?» Они оба тянулись к поверхности, но вода не отпускала. Память рвалась, искрилась, сливалась — и в этой боли было очищение. Когда тьма наконец расступилась, Гермиона почувствовала воздух. Она вынырнула, кашляя, и поняла, что Драко рядом — он держит её за руку. Сжимает крепко, как будто боится отпустить. Между ними больше не было ни чужих воспоминаний, ни иллюзий. Они оба знали теперь — всё, что нужно. Гермиона прошептала хрипло: — Это было… невыносимо. Драко посмотрел на воду, где всё ещё дрожал их общий след: — Даже говорить ничего не буду. Когда им показалось, что можно выйти на берег, всё повторилось. Только теперь не было воспоминаний, лишь невесомость и пустота.

ИСПЫТАНИЕ ОГНЯ. МАУИ, ПОХИТИТЕЛЬ СВЕТА.

      Пламя вспыхнуло внезапно, будто из самой земли вырвался крик. Воздух стал сухим, пахнýл металлом и пеплом. Гермиона прикрыла глаза — и увидела, как в сердце огня вырисовывается фигура. Высокая, не человек и не тень. Кожа — как раскалённая медь, волосы — живое пламя. Когда он заговорил, голоса стали эхом многих: детский смех, древний рык, шёпот ветра. — Я — Мауи. Тот, кто украл свет у тьмы, чтобы смертные знали день. Вы пришли просить свободы, но знаете ли вы, что такое цена? Гермиона шагнула ближе. Огонь не обжигал, только бился по коже, как дыхание живого существа. — Какова цена? — спросила она. Пламя колыхнулось. В нём появилась призрачная сцена — она и Рон, смеющиеся в Кафе «Три метлы», её ладонь в его руке, а потом — те же глаза, полные обиды. В груди защемило. — Сожгите прошлое или останьтесь пленниками судьбы, — произнёс Мауи. — Что для вас важнее: память или путь вперёд? Гермиона достала из кармана кулон — старый, с потёртыми инициалами «R.W.» Маленькая тёплая тяжесть, впитавшая годы. Она долго смотрела на него — и бросила в огонь. Металл засиял ослепительно и растворился. Пламя изменило оттенок — стало мягче, золотистей. Драко молчал. В его ладони блеснуло кольцо Малфоев — серебряное, с выгравированным гербом. — Всё, чем я был, начинается с этого, — сказал он тихо. — И всё, кем не могу стать, — тоже. Он бросил кольцо. Огонь не поглотил его, а растворил без следа, и на миг между ними вспыхнула прозрачная арка из света — как мост, соединяющий две судьбы. Мауи улыбнулся. — Те, кто осмелился отдать, получат больше, чем надеялись. Пламя расступилось, открывая узкий проход из камня, где за стенами слышалось дыхание моря.

ИСПЫТАНИЕ СМЕРТИ — ХИНЕ-НУИ-ТЕ-ПО, ВЕЛИКАЯ ЖЕНЩИНА НОЧИ

      Всё вокруг было залито светом луны. Серебристое сияние струилось прямо из воздуха, окутывая их. В центре стояла женщина в плаще из теней — кожа её мерцала, будто состояла из звёздной пыли. Глаза — два холодных лунных камня. — Я — Хине-нуи-те-по. Я открываю двери, когда Мауи закрывает солнце. Вы пришли за свободой, но свобода требует сердца. Слова её не звучали — они вибрировали в груди, как колокол. Перед Гермионой появилась сцена: Рон, живой, тёплый, родной. Его глаза — добрые и простые. Но за его спиной стояла смерть, ждущая, кого она выберет. — Одного, — прошептал голос богини. — Ради другого. — Нет, — Гермиона покачала головой. — Я не могу. Драко стоял неподвижно. Перед ним — образ матери, усталой, благородной. Она улыбалась, как в детстве, когда гладила его по голове после ночных кошмаров. — Одного, — повторила богиня. — Ради своей воли. Он закрыл глаза. — Я выбираю никого, — тихо сказал он. — Пусть я останусь связан, но живыми — останутся они. Тишина упала, как в момент после грома. Хине-нуи-те-по шагнула к ним ближе. Лунный свет пролился по её лицу, и на мгновение оно стало человеческим. Она улыбнулась. — Кто не отдаёт сердце, но знает цену и уже сделал выбор. Вы прошли. Спустя мгновение они оказались на поверхности воды. Свет стал мягким, вода под их ногами — прозрачной. На дне блеснуло что-то зелёное — поунаму, священный камень. Он всплыл, зависнув между ними, как знак союза. Два переплетённых круга — символ тех, кто пережил огонь, смерть и правду.

***

      После того как они вышли из озера, успели высохнуть и преодолеть путь по горной местности длиной в несколько километров в сопровождении маори. И вот, наконец, Гермиона и Драко входят в храм маори — полутёмное святилище, вырубленное прямо в скале, где воздух наполнен дымом трав и ароматом масла каури. На стенах — резные тотемы, изображающие духов стихий и сцены, где люди общаются с богами. В центре — каменная плита с высеченными на ней рунами, похожая на гладкий чёрный обсидиан. Их встречает старейшина — жрец в плаще из перьев гуйи. Он долго рассматривает их, а затем говорит, что Скрижаль не подчиняется просьбам — она требует истины. И если они пришли освободиться, то должны доказать, что понимают цену свободы. В конце он снова долго смотрит на них и добавляет: — У вас всегда есть выбор. Гермиона и Драко одновременно думают об одном и том же:

«Будто это правда хоть когда-то было так…»

Жрец подошёл ближе — шаги его звучали так мягко, будто он скользил по земле, а не ступал. Сквозь прорези в стенах пробивался бледный свет, деля храм на полосы тьмы и света. Гермиона видела, что Малфой уже готов сорваться на жреца маори, наплевав на уважение, и… Она бы не осудила. — Скрижаль. — сказал старейшина, глядя на них обоих. — Она видит тех, кто приходит не по зову, а по нужде. Вы пришли, чтобы снять обет. Но обеты не рушатся — они лишь обмениваются на цену. Гермиона сделала шаг вперёд. — Мы готовы. — Не спеши с этим словом, — тихо произнёс он. — Цена всегда выше, чем думаешь. Жрец провёл рукой, не касаясь обсидиана, и на поверхности камня вспыхнули знаки — ряды рунических линий, будто дышащих светом изнутри.

Это и была Скрижаль.

На миг Гермионе показалось, что она пульсирует — словно живая плоть. — Двое связаны, — продолжил жрец, вглядываясь в руны. — Их души переплетены не ради власти и не ради страсти. Они соединились, чтобы сохранить жизнь. Теперь вы хотите свободы. Но разве можно разорвать клятву о сохранении жизни, не заплатив жизнью? Драко молчал. Он стоял неподвижно, руки за спиной, будто слушал приговор. — Что нужно от нас? — спросила Гермиона. Жрец опустил взгляд. — Сердца. Слово прозвучало просто — без драматизма, но от него повеяло чем-то древним и страшным. — Два сердца, — уточнил он. — Тех, кого вы любите искренне. Без ненависти, без сомнений. Только такие сердца могут разорвать нить, сплетённые любовью чистой и бескорыстной. Гермиона выдохнула, словно в животе у неё что-то сжалось. — Вы хотите сказать… убить? Жрец посмотрел на неё внимательно, с лёгкой грустью: — Мы ничего не хотим. Это не наш закон. Это закон самой Магии. Вы просили снять её печать — но Магия требует равновесия. Жертва за освобождение. Жизнь за жизнь. Гермиона заметила, что Малфой, не мог больше выносить всего происходящего, челюсти и кулаки сжались, словно перед броском, а затем его лицо разгладилось и она поняла — окклюменция. — Нет, — сказал он хрипло. — Это невозможно. Это предательство. Он сделал шаг назад, почти споткнувшись о каменный пол. — Вы называете это платой, но это просто убийство. Жрец не стал спорить. Он лишь посмотрел на Гермиону. — А ты, девочка? Ты тоже называешь это убийством? Она молчала долго. Слишком долго. Потом прошептала: — Да. Если ради свободы нужно разрушить любовь — я выбираю плен. В храме стало тихо. Даже огонь в чашах будто погас. Жрец кивнул. — Тогда вам пора. Он поднял ладони и коснулся воздуха. Руны на Скрижали медленно потухли, оставив после себя лишь слабое свечение — словно дыхание уснувшего зверя. — Кто отказался от жертвы, тот ещё не понял цену дара, — произнёс он, глядя им вслед. — Но поймёт — когда любовь обретёт форму, а форма — смысл. Они вышли из храма в полумрак. Воздух был влажным и прохладным. Ни один из них не оглянулся.       Последние лучи закатного солнца едва пробивались над вершинами фьордов, отражаясь в мокрых камнях, будто сама земля плакала. Гермиона остановилась первой. Она стояла, глядя в сторону океана, и не могла вдохнуть. Казалось, что в груди просто не осталось места для воздуха. Драко остановился следом. Он молчал несколько секунд, потом коротко выдохнул, будто не выдержал: — Это пиздец, Грейнджер. Голос хриплый, без злости — только выжатая досуха усталость и неверие. Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть всё, что только что услышал. — Мы прошли всё это, — продолжил он глухо, — только чтобы узнать, что выхода нет. — Усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли смеха. — Великолепно. Просто прекрасно, блять. Малфой вытащил из кармана пачку сигарет и посмотрел на бескрайние просторы как-то смиренно. — Знаешь… я думала, что к этому моменту уже не способна бояться. Она медленно повернулась к нему. — Но я ошибалась. Я не знаю как сказать Рону и жить дальше. Драко не ответил. Он просто стоял рядом, глядя куда-то вдаль, не желая встречаться с её взглядом. Всё, что между ними было до этого — страх, раздражение, непонимание — растворилось. Осталось только пустое, гулкое чувство: они оба стали свидетелями чего-то, чего никто не должен был видеть. Порыв ветра пронёсся между ними, вырывая из тягостных мыслей. Молча, без жестов, без слов, они пошли вниз по каменным ступеням. Гермиона шла чуть впереди, сжав кулаки, как будто только это удерживало её от того, чтобы расплакаться. Драко — позади, шаг в шаг, дав ей возможность выплеснуть эмоции вместе со слезами, если Грейнджер решится. И когда храм окончательно скрылся за скалой, оба знали: ничего не закончилось. Жизнь всё равно продолжается. Но что-то внутри них умерло.

***

      У подножия горы их уже ждали. Маори стояли полукругом, молчаливо, с копьями, украшенными перьями гуйи. Ветер трепал их накидки, в глазах — ни осуждения, ни жалости. Жрец, тот самый старейшина, что встретил их в храме, шагнул вперёд. В руках он держал чашу из обсидиана, наполненную водой, и когда заговорил, его голос звучал так, будто не ему одному принадлежал: — Вы вошли в сердце богов и вышли оттуда живыми. Но не свободными. Он обвёл их обоих взглядом. — Потому что свобода не в том, чтобы сбросить цепи. А в том, чтобы понять, почему вы их носите. Драко стоял, опустив голову. Гермиона — сжала губы, пытаясь удержать всё внутри, чтобы не сорваться, не закричать. Жрец коснулся пальцами воды в чаше и брызнул на них. Капли были ледяными, но не обжигали — наоборот, будто возвращали ощущение тела, реальности. — Пусть дорога назад будет светлой, — произнёс он напоследок. — И пусть Магия хранит вас. Гермиона не выдержала — коротко кивнула сумев удержать слёзы. Она кивнула в благодарность за всё, чего не могла выразить словами. Драко молчал, но на миг встретился взглядом с жрецом — и впервые в его лице появилось не презрение, а что-то похожее на уважение. Маори расступились. Дорога вниз шла вдоль реки, сверкавшей, как жидкое серебро. Гермиона снова шла первой, тихо, устало. Драко — чуть позади. Они не обменялись ни словом. Всё, что можно было сказать, уже сказано — и в храме, и в их молчании. А завтра им еще предстояло идти в Министерство Новой Зеландии, чтобы заняться тем, зачем они приехали… Обменом и восстановлением артефактов. Ведь если бы не эта причина, никто бы их не подпустил к волшебникам из племени маори.

***

      Они почти спустились к точке аппарации, но решили передохнуть. Остановились у подножия холма, когда солнце уже окончательно скрылось за фьордами. Маори проводили их до реки и оставили у старого каменного алтаря, на котором уже горел огонь — будто кто-то знал заранее, где они остановятся. Драко молча зажёг сигарету, Гермиона сидела у костра, обхватив колени, глядя в пламя, будто пыталась что-то в нём разглядеть. — Знаешь, — наконец сказал он хрипло, выдыхая дым, — если коротко, мы облажались. Она усмехнулась безрадостно: — На удивление точно подмечено. Молчание затянулось. Ветер доносил откуда-то издалека звук барабана — возможно, маори всё ещё пели ритуальные песни, а может, это просто шум ветра в расщелинах. — Я всё думаю… — начала Гермиона тихо. — Как я не догадалась о цене? Ведь ещё в Александрии было ясно, что нужно выбирать между жизнью и смертью. Если бы я тогда поняла, что снятие обета действительно требовало жизни… Я ведь не смогла бы. — Я тоже, — коротко ответил он, бросая окурок в костёр. — Честно говоря, даже если бы это значило остаться в цепях навсегда, во всех следующих жизнях. Они оба замолчали. Огонь потрескивал, отражаясь в её глазах. Гермиона на мгновение опустила голову на руки. — Что теперь? — спросила она. — Возвращаемся. — Он сказал это без тени сомнения. — Каждый — к своей жизни. Ты к Уизли. Я… к Астории. Она кивнула, будто соглашаясь, но в голосе прозвучала глухая усталость: — А потом? — А потом разберёмся, — произнёс он. — Мы же всё время разбираемся, не так ли? Её губы чуть дрогнули в подобии улыбки. Огонь угасал, ночь сгущалась. Драко подбросил в костёр сухую ветку — и пламя вновь взвилось, озарив их лица. Гермиона взглянула на него — на человека, который был рядом в аду и не сбежал. — Спасибо, — сказала она тихо. Он лишь кивнул, прекрасно зная о чём она говорит, ведь чувствовал тоже самое. — И тебе, спасибо, Грейнджер. Драко собирался с силами, чтобы продолжить путь, глядя, как языки пламени медленно превращаются в угли. И подумал — впервые за долгое время без злости, съедающей изнутри:

«Если всё это было зря, или, если это судьба, то почему боль всё ещё кажется такой настоящей?»

***

      Англия.       Дом встретил её привычным запахом кофе и выпечки, переданной Молли. Всё было слишком знакомо — уют, который теперь казался слишком хрупким и зыбким. Рон сидел за кухонным столом, листая «Ежедневный пророк», чашка в руке, волосы растрёпаны. Он поднял глаза, когда она вошла. — Ты вернулась, — сказал просто. — Вернулась, — повторила она. Гермиона не знала, как начать. Слова будто застряли где-то в груди. Он встал, подошёл ближе, скользнул рукой по её плечу. — Я скучал. И в тот миг Гермиона словно сорвалась — между ними не осталось ни слов, ни паузы. Она поцеловала его — резко, отчаянно, будто пытаясь задушить этим поцелуем собственную вину. Рон растерялся лишь на секунду, потом ответил, и мир потонул в жаре прикосновений. Она не думала, лишь чувствовала жгучее желание получить наказание, за то что не нашла выход. Искупить, попросить прощения телом, хотя бы на миг поверить, что всё ещё можно вернуть. Она сорвала с него футболку и прошептала между поцелуями: — Накажи меня. Накажи за то как я вела себя в последнее время. Я заслужила. Рон, подогреваемый обидой и ревностью не спорил, он перегнул её через стол и одним движением сорвал спортивные штаны вместе с кружевными трусиками. Он провел пальцем по её промежности, убеждаясь, что Гермиона достаточно мокрая. Приспустил свои домашние штаны и вошел одним толчком до упора, так, что его бёдра звонко шлепнулись о её задницу, а Гермиона вскрикнула. Рон схватил её волосы и намотал на руку, вбиваясь в бешеном ритме. Он трахал её глубоко и жестко, сжимал округлые бёдра так сильно, что завтра наверняка проступят тёмные синяки. Когда её стенки начали сжимать член, он со всей силы шлепнул упругую задницу, будто запрещая ей кончить. Его толчки становились все размашистее и резче, он был так близок. Своей рукой придавил её к столешнице, не позволяя пошевелиться, когда она под ним попыталась привстать. Рон кончил в неё с протяжным стоном, падая сверху и припечатывая хрупкое тело своим весом. Они оба дышали загнанно. Отдышавшись, Рон поцеловал её в плечо и отбросил кудрявые волосы с лица. То, что он увидел — повергло в шок. Гермиона плакала. Беззвучно, безэмоционально. Просто с кончика её носа срывались молчаливые солёные капли. Он в ужасе отпрянул: — Гермиона, прости, слышишь? Я не хотел причинить тебе боль. Ты как? Не молчи пожалуйста. Давай я отнесу тебя в постель? Или в душ? Черт, да не молчи же ты! — Рон… Ты не при чем. Я плачу по другой причине. Нам нужно поговорить. Он замер, мгновенно насторожившись. Натянул штаны сначала на неё, все ещё распластанную на столешнице, затем на себя. — Что-то случилось? Спросил осторожно, уже прекрасно понимая, что этот разговор скорее всего разрушит его до основания. — Да, — она выдохнула. — И это… это важно. — Она поднялась и добавила: — Давай присядем в гостиной. Дождь за окном стучал ровно, безжалостно. Гермиона заговорила — спокойно, без попытки что-то утаить. Ей теперь было всё равно на то, какими будут последствия. Хотела рассказать правду, он заслуживал честности. Она рассказывала обо всем: Про кукловода Дамблдора. Про непреложный обет и белый брак. Про библиотеку. Про испытания, которые преодолела. Про Скрижаль. Про то, что обет нельзя снять, не заплатив жуткую цену. Про то, что она связана с Малфоем — навсегда. Рон слушал, не перебивая. Лицо побледнело, пальцы дрожали, но он молчал. Только когда она закончила, произнёс: — Значит, вы… женаты? — По магии — да. Но не… Не по-настоящему. И на днях мы с ним встретимся, чтобы подумать над тем, как действовать дальше. — А по-настоящему что из этого? — его голос сорвался. — Ты ведь всё это время жила, как будто ничего не происходило. Планировала со мной свадьбу. — Я боялась и до сих пор боюсь твоей реакции. Я тебя люблю. И не хочу потерять. — Она подняла глаза. — Я думала, что смогу это исправить. Что есть способ. — Исправить? — он горько усмехнулся. — Это не ошибка, Гермиона. Это выбор. И ты его сделала на шестом курсе. Это так похоже на тебя, черт возьми. Попыталась дотронуться до его руки, но он отстранился. — Рон… — Нет. — Резко встал, его руки взметнулись вверх, и Гермионе подумалось, что он сейчас вырвет себе клок волос, так сильно его пальцы тянули волосы в разные стороны. — Знаешь, что самое подлое? — Его голос стал тише, но жестче. — Ты пришла и решила… Закрыть всё сексом. Как будто можно этим стереть весь этот кошмар. Она не ответила. Слёзы не шли — только ощущение пустоты. — Я думал, ты моя, думал мы всегда будем честны друг с другом. Думал, черт возьми, что знаю тебя— сказал он. — А теперь не знаю, кто ты вообще. Он взял куртку, обернулся уже у двери: — Было бы легче, если бы ты солгала и бросила меня. — Я всегда была с тобой честна. — Гермиона осеклась, поняв, что это далеко не так. — Прости меня. — тихо сказала она. — Вот именно в этом проблема, — ответил он. — Ты умеешь говорить правду, когда уже поздно. Ты мне предлагаешь что? Быть твоим любовником, пока весь мир будет знать чья ты жена? Ты ведь знаешь, что если обет уже наказал вас один раз, вы должны пожениться по-настоящему, пока он вас не убил. Знаешь… Я пойду в Нору, постараюсь придумать убедительную причину, почему передумал жениться на тебе. — Он горько усмехнулся, в отрицании и неверии качая головой: — Блять… Скажи, Гарри ведь знал? Она лишь молча кивнула, всхлипнув. — Вот и ответ, Гермиона. Ты не сказала мне, своему любимому человеку, как ты утверждаешь. Но сказала другу. Это предел. Всё кончено. Вещи заберу позже, когда-нибудь… Дверь хлопнула. Гермиона осталась стоять посреди комнаты, не двигаясь. Часы тикали. Капли стекали по стеклу. Она вслушивалась как шаги Рона стихли. По её внутренней стороне бёдер всё ещё стекали их смешанные жидкости. Внутри будто что-то оборвалось. Она осела прямо на пол, не чувствуя холода каменных плит, прижала руки к лицу и наконец позволила себе то, чего не могла и не позволяла долгое время — заплакать. Закричала громко, на всю комнату, выплескивая боль, скопившуюся внутри. Всё то черное отчаяние и гнетущую безысходность. Слёзы жгли кожу, дыхание сбивалось, а внутри всё выворачивало от боли и стыда. Она не могла понять, за что ей больнее — за то, что потеряла его, или за то, что сама всё разрушила ещё на шестом курсе.

***

      Малфой-мэнор встретил его тишиной. Той самой, от которой звенело в ушах. Воздух был неподвижен, словно и дом, и сад, и даже старые портреты затаили дыхание, наблюдая за ним. Драко прошёл по мраморному холлу, бросив плащ на перила. Под подошвами гулко отозвались каменные плиты. Дом выглядел безупречно — идеально вычищен, вылизан до блеска домовиками, но этот порядок был не уютом, а пустотой, замаскированной под комфорт. — Добро пожаловать, сэр, — тихо произнёс старый домовик Линни. — Мадам Нарцисса ждёт вас в своей гостиной. Драко лишь кивнул и поплёлся в её крыло. Мать сидела у камина — в белой мантии расшитой серебром, с книгой в руках. Рядом с ней как обычно находился портрет Люциуса. Подняла глаза, и взгляд её стал мягким, но внимательным, хватило доли секунды, чтобы Нарцисса всё поняла. — Ты вернулся, — сказала она спокойно. — И жив, что уже неплохо. Он усмехнулся без радости и опустился в кресло напротив. — Мы нашли Скрижаль. — И? — Цена оказалась слишком высока. Нарцисса молчала. Только закрыла и отложила книгу, будто давая ему время. Он говорил негромко, сдержанно, без пафоса — о храме, о жреце, о выборе. О том, что Гермиона сказала «нет», как и он. Делился тем, о чем раньше не говорил. Ведь казалось, что вся его жизнь направлена исключительно на то, чтобы расплачиваться за грехи предков. Когда Драко закончил, мать долго смотрела на него иначе, будто видела не сына, а мужчину, выросшего наконец из всех своих теней. — Невозможно искупить грехи всего рода, Драко, позволь Малфоям отвечать за свои поступки на том свете самостоятельно. Не думай о предках, строй жизнь по своему усмотрению. У тебя есть такая возможность. Несмотря на брак, который, я подозреваю, вам с мисс Грейнджер придется заключить. Во всём этом ты найдешь со временем плюсы, как нашел твой отец когда-то со мной. — Мне кажется, что я просто тонy, — ответил устало. — Тонут те, кто ищут дно. Остальные — учатся плавать.       Они сидели молча. Только треск дров и тихий шум дождя за окном. Драко, сидя в гостиной матери, чувствовал себя в безопасности, как в детстве. Он позволил себе расслабиться, хотя бы на мгновение, прежде чем нужно будет вновь взвалить на плечи вес всех своих проблем. В этой тишине, рядом с матерью, он отчетливо чувствовал, что всё кончено. И что впереди — новая буря. Портрет отца подозрительно молчал, поглядывая на своего наследника. По всей видимости, Нарцисса очень переживала, выживет ли сын в поисках Скрижали… И Люциус получил от неё добротную порцию яда, теперь лишний раз думая, прежде чем открыть рот.

***

      Он вошёл в свою спальню уже за полночь. Свет не горел, только огонь в камине мерцал, бросая оранжевые блики на стены. Астория сидела у зеркала — в лёгкой ночной рубашке, волосы аккуратно заплетены, взгляд отражался в стекле. — Ты поздно, — сказала она тихо, не оборачиваясь, будто её внезапное появление было чем-то обыденным. — Разговор с матерью, — коротко ответил Драко, не желая задавать никаких вопросов. — О Гермионе Грейнджер? — её голос прозвучал спокойно, но слишком ровно, чтобы быть естественным. Он молчал, раздеваясь, аккуратно складывая одежду на кресло. Тишина натянулась, как струна. — Тебе ведь не нужно рассказывать, — продолжила Гринграсс, — я всё равно вижу. — Что именно? — Было не то настроение, чтобы ссориться, он был выпотрошен эмоционально, и совершенно не ожидал по возвращении увидеть её в своей спальне. Тори подняла глаза находя его в отражении. — Что тебя больше нет здесь. Ни мыслей, ни чувств. Ты где-то далеко. С ней, с этой Грейнджер, или с чем угодно, я ведь понятия не имею, что именно ты ищешь. Ты счёл нужным посвятить в свои дела чужого человека, маглорожденную ведьму, но только не меня. Драко сжал зубы. — Ты ошибаешься. — Нет. — Её голос дрогнул. — Я просто устала притворяться, что у нас всё хорошо. Он подошёл ближе, положил руки ей на плечи. Астория не вздрогнула, не отстранилась, просто посмотрела на него в зеркало — глаза спокойные, ясные, почти без боли. — Знаешь, — сказала она, — я долго думала, что любовь — это выбор. Что можно остаться, если достаточно хотеть. Но, кажется, я ошибалась. — Тори… — Не надо. — Она поднялась, мягко освободившись из его рук. — Всё равно ты не скажешь того, что я хочу услышать. Он хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Она сняла с безымянного пальца кольцо и положила на туалетный столик. — Пусть пока полежит здесь. — Это конец? Астория посмотрела на него прямо. — Похоже на то, Драко. Как бы сильно не любила тебя, я не позволю так со мной обращаться. Она ушла, и дверь за ней закрылась почти беззвучно. Малфой остался стоять у камина, чувствуя, как тишина в комнате становится гуще воздуха. Он не пошёл за ней. Потому что в глубине души понимал: идти уже некуда.