Одуванчики.

      Калининград стоял и смотрел на дверь, не зная, что делать. Он так и стоял бы, если бы стук не повторился. Тут он очнулся и понял, никакое оправдание не спасёт, но открыть всё равно нужно. Дверь вновь открыли, но уже очень резко. — Добрый день! Прошу прощения, я не ожидал увидеть вас! — быстро и на одном дыхании проговорил Вильгельм. Он придерживался за небольшую тумбочку, потому что боялся, что упадёт из-за нервов. Сталинград посмотрел на него сверху вниз. — Я могу зайти? — всё, что спросил Сталинград. По его лицу было невозможно прочитать эмоции, оно не выражает абсолютно ничего. Калининград из-за этого очень переживал, он не понимал, что думает о нём Гриша, он не знал, когда нужно заткнутся. Правда, Москва в письмах уверял, что если узнать Григория поближе, то он начнёт и улыбаться время от времени и все остальные эмоции будут заметны. — Да! Да, конечно. — Вильгельм отошёл в сторону. В то время как Сталинград заходил, он думал, что же надо сказать. Надо предложить чай, все же так делают. А как дойти до кухни? Костыли-то он там оставил, ведь будучи одним дома он особо не парился о том, как передвигаться и насколько быстро. Сейчас будет очень неловко, но ничего не сделать. — Давайте пройдём на кухню, я налью чай. Сталинград кивнул. Вильгельм решительно направился к кухне. Для этого надо было сделать своей опорой стену. Он вспомнил тот день из 46-го, когда свалился в кабинете на пол и начал смеяться с этого. Ну вот, теперь он вновь улыбается и пытается проделать тот же трюк. И вот снова он чувствует, как земля уходит из-под ног, он уже готов столкнуться с полом, но этого почему-то не происходит. За шиворот футболки, готового к падению Вильгельма, держал Гриша. — Если ты всё ещё не можешь ходить, то стоит держать костыли всегда рядом. — Указал Волжский, поставив Вильгельма на пол. Но Калининград даже поблагодарить того не успел, как его тут же взяли под руку. — Пойдём, доведу тебя до кухни. — Спасибо большое, но… — Не перечь мне. — Отрезал Григорий. Вильгельм покорно пошёл вместе с ним. Дойдя до кухни, Твангсте быстро взял под руки костыли, дабы ему уже не помогал тот, кого он боится. Калининград быстро перебрался к газовой плите и поставил чайник греться. — С сахаром? Без? — Без. — Сталинград присел за стол и решил осмотреть скромную кухню.       Стол для готовки захламлён примитивными продуктами, хранить их просто негде, а Вильгельм видно очень экономный, раз они до сих пор не съедены. На подоконнике тоже стояла какая-то куча вещей, и не разберёшь сразу. Ваза с одуванчиками, коробочка с недавно собранным янтарём и что-то закрытое чёрной тканью.       На обеденном столе не лежало ничего кроме стопки листов и среди них были письма. Ни одно письмо от Москвы тот не выкидывал, они как лежали на столе, так и продолжают лежать. — Могу посмотреть? — Спросил Сталинград, взяв одно из писем в руки. Вильгельм замялся. Если откажет, подумает, что ему есть что скрывать, если разрешит, то ему самому будет неприятно. — Конечно. — Вижу, с Москвой переписывался. Ну и как? Что говорит? — Спросил Гриша, даже не смотря на Калининград, он просто перебирал письма. — Да ничего особенного, мы в сорок девятом перестали общаться. Хотя за общение я это тоже не считаю. Думаю он интересовался тем, чем я занимаюсь только из-за подозрений. Хотя иногда он тоже рассказывал об обстановке у себя. Думаю, что он мне стал доверять, да времени не хватает. Иногда скучно без его писем, делать-то особо нечего, всё поглотила рутина. — Ясно. Вот оно как. Со столицей сдружился, значит. Не ожидал от него такого. — Сталинград положил стопку обратно.  — В каком смысле? Москва, конечно, часто пугает, но он вполне адекватный. Да и никто не желает со мной общаться, с Михаилом я могу хотя бы под каким-то предлогом списаться. — Чайник закипел. Вильгельм отвлёкся, наливая заварку в каждый из стаканов. Сахара было уже немного, но Калининград терпеть не мог чай без него. Пришлось собирать со дна сахарницы остатки. — В том смысле, что я бы никогда не поверил в то, как наша хладнокровная столица принял к себе немца и общался с ним как с родным. — У Вильгельма аж рука с чайником дёрнулась. Почему только «как»? Разве он сделал не достаточно? Сталинград не смог принять его, но раз уж он здесь то… Это Москва настоял. Михаилу Юрьевичу было известно о пренебрежительном отношении со стороны Гриши в сторону Вильгельма, вот он и захотел, чтобы их отношения были хотя бы нейтральные. Понять его можно, внутренние конфликты ему не нужны. Небо заволокло тучами, а совсем недавно было ясно. К вечеру грозу обещали. — Прошу прощения? Столица и правительство меня признали, а это значит только одно. Я теперь свой и если ты не хочешь это признавать, то это только твои проблемы! Я не собираюсь терпеть укоры от какого-то Сталинграда. Держи своё недовольство при себе. Я потратил достаточно времени, чтобы стать частью этой страны. Мои старания не должны обесцениваться только потому, что ты так хочешь. — Калининград сам не понял, как с уважительного обращения перешёл на «ты». Сердце шумно колотило в грудную клетку и выдавало страх, но Вильгельм чувствовал лишь накопившуюся обиду. Это только вторая их встреча один на один, но уже чувствуется напряжение. Твангсте считал, что такое отношение к нему несправедливо и с этим надо что-то делать. Москве что ли доложить. А почему нет, Сталинград же сообщил в 46 о нём той же персоне. В окно стали стучать крупные капли. — Чай. Не рекомендую выходить на улицу сейчас. — Вильгельм поставил кружку перед носом Сталинграда и ушёл в одну единственную комнату.       Гриша остался один в замешательстве. На него только что наехали в ответ. Такого никогда не случалось. Все обычно обходили стороной Сталинград, боязливо посматривали, да заговорить не решались. Те, кто общался с ним близко, позволяли себе больше, но до такого не доходило. Сталинград был поражён, но злости как таковой не было. Самое время всё обдумать.       За окном и правда была непогода. Дождь перешёл в ливень, и раз в несколько минут небо рассекала молния. Сталинград отпил из кружки и почувствовал сладкий, приторный вкус. Он был настолько сладок, что от самого чая пить хотелось. Вильгельм перепутал кружки. Григорий вновь задумался, встал, кинул взгляд на плиту. Вторая наполненная кружка стояла у неё. Всё верно, передвигаясь на костылях, было бы неудобно идти вместе с кружкой. Так же была замечена записка на холодильнике. Её полностью прочитали, но не тронули.        М-да… На улицу выходить плохая идея. Пойти за Калининградом? Да он говорить не будет, и Сталинград пока ещё не уверен в своих планах. Зонт на улице не спасёт, да и чёрт с ним. Надо просто уйти, пока ещё не вечер. Он проходит в коридор. Опять осматривается. — До скорого. — Мимолётно произнёс Волжский и покинул квартиру.       Калининград был удивлён. В такую погоду Григорий просто взял и ушёл. Надо догнать и настоять остаться, а то не вежливо. Нет. Нет, нет, нет и ещё раз нет. Вильгельм желал того, чтобы Гриша оставил его одного, и он оставил. Он не пойдёт за ним. Он пойдёт на кухню и напишет Москве о том, насколько он возмущён. Откладывать он не собирался, так что просто встал и отправился на кухню. «Здравствуйте, Михаил Юрьевич. Вы просили не писать больше обо всех моих действиях, но я должен рассказать о том, что случилось сегодня, 24 мая. Ко мне без предупреждения наведался Сталинград. Я считаю, что его отношение ко мне несправедливо. Он груб, обращается ко мне только «немец» и считает дикостью то, что вы приняли меня. Я не стал молчать, высказал то, что о нём думаю, но сомневаюсь, что это поменяет его мнение. Спасибо, что прочитали это. Это всё.»       На листок капнула слезинка. Калининград и не думал, что будет лить слёзы. Это горечь? Обида? Злость? Усталость? Вильгельм не знал. Ему было лишь известно то, что уборка будет перенесена на несколько дней вперёд.