Синий и зеленый

Выходя с пятой пятничной пары Марк совершенно четко осознал, что еще две он не высидит. Тем более на английском. Ладно бы еще там болтать, он на интуитивном уровне понимал, как по ходу дела вывернуться, но сидеть дрочить формат ielts, который еще и теперь непонятно за каким хером нужен? Нет, спасибо. Мозг взорвется. Поэтому он и написал короткое “скажите что я не приду не знаю, что я сказал что я умер” в закрепленный чатик и вырвался в теплый весенний воздух заднего двора. С внезапно разыгравшейся любовью посмотрел на обшарпанные стены, сел на бетонную херню под козырьком, подтянул к себе ноги, достал последнюю в пачке сигарету - и затосковал. Почему и сам не понял, просто накатило, и даже “беру самолет” не вставил как обычно. Он оглянулся, проверил на наличие совсем уж откровенной грязи бетон, и лег, свесив руку с сигаретой. Надо было бы конечно предлагать проебывать своей рыжей из Тату, это он просчитался, ей тоже не в прикол все эти глаголы в ста пятидесяти временах. Состояние было такое, на странном вайбе. Ни одной вразумительной мысли, дереалочка короче, хуе-мае, черт его знает, от табака, от голода или от всяких кескеспас – кошмарный язык, издевательство над речевым аппаратом, и это даже с природным преферансом: рычание и так не рычится. Ну, короче если, голову вело конкретно. В каких-то бармаглотов с брандашмыгами. Зато небо синее-синее, это бы Саше показать - чтобы не обзывала синими его глаза. Потому что синий - это же почти золотой, а еще как плащ Мадонны и глаза младенца Иисуса, и почти как цветок Новалиса. И белые облака не мешают. Он поднялся и затушил сигарету. Шея затекла, а еще хотелось пройтись. Хорошо же на самом деле, пусть и с дегтем от смутной тревожности. Он сделал крюк вокруг здания, сделал крюк до сада, сделал крюк по саду, хотел посидеть на качели, но увидел, что две соседние заняты парочками и свернул от греха подальше. Чтобы себя не расстраивать. Это ему было за то, что он в карты хорошо мухлевал - не иначе. Посидел на скамейке, полистал переписки, записал штук двадцать голосовых в разные чатики, достал было обклеенный стикерами скетчбук, но почти сразу же передумал – не ловится. Не то. Уже давно не ловится, на самом-то деле. Послушал немного музыку, залипая на прохожих – и пошел назад в серое угловатое здание – не здание, а архитектурный франкенштейн, бывший и заводом, и особняком, и еще черт знает чем таким. Ближайшая ко входу розетка обнаружилась рядом кулером напротив актового зала, где кто-то разыгрывался на фортепиано, неуверенно заходя то в одну, то в другую мелодию. Он сел на столик у розетки, поболтал недостающими до пола ногами, увидел, что развязался шнурок, наклонился к нему, невольно заглянул в актовый зал – и понял, что если даже он туда зайдет, он не увидит пианиста или пианистку. И его тоже не увидят: разделяет сцена с трибуной. Это его и натолкнуло на спонтанное решение: зайти, послушать и, если снизойдет, что-то даже попробовать нарисовать? Или хоть домашку поделать. Попробовать. Хорошо выйдет, если сесть на боковых ступеньках сцены. Ни с одного ракурса не видно. Иногда собственная маленькость делала даже хорошо. Он стряхнул строительную пыль и присел, подтянув к себе ноги и откинув голову назад. Кто-то невидимый обрел наконец уверенность, но пока только техническую – и в злосчастных этюдах Черни. Он вот что таскался в музыкалку, что нет: ни навыка, ни удовольствия, ни смысла никакого. Пальцы короткие, мозги глупые и нематематичные и вообще. Черни со своей школой беглости вдохновлять не начал, а дереал только усилил, но уходить тоже не хотелось, просто интересно было, что дальше. Он вытащил из кармана телефон – полосочка зарядки неуверенно-желтого цвета казалась несколько жалкой. Ну и ладно. Он сощурился, поморщился, залез в твиттер, но расфокусировка скорее была уровня не зрительного, а сознательного, поэтому телефон он бросил и уставился в потолок. Черни звучал и звучал своей равнодушной техникой, оттягивая куда-то в душный класс, доминант септ аккорды или как их зовут и характеристику “неусидчивый, невнимательный, на занятия приходит не работать, а поговорить, а если не говорит, то смотрит в окно, надо отвести и проверить на гиперактивность или другие отклонения”. На отклонения его так и не проверили. А жаль: теперь он уже сам задумывался о том, что надо бы (с головой, чисто по ощущениям, все же были какие-то трабль). Музыка затихла, и Марк затих вместе с ней, стараясь не вздохнуть слишком громко. Ему нравилось ощущение тайности своего присутствия, от этого еще возникал такой, полуволшебный привкус где-то на горьких от сигарет губах. Зашелестели ноты и снова полились этюды, только теперь Шопеновские. Такие серьезные-серьезные. Почему-то ему виделся ребенок, сосредоточенно тарабанящий пальцами по клавишам, вроде него самого когда-то, с поджатыми губами и сморщенным носом. Момент, когда что-то надломилось, он пропустил, отлетев куда-то из тела и блуждая в своем Броселианде. Вернулся – и вдруг почувствовал, что его пробирает. Куда-то исчезла робость и знакомая до боли четырнадцатая соната до-диез минор начала наконец делать то, на что он надеялся в глубине души, когда только услышал звуки трижды проклятого инструмента из актового. Она начала рассказывать ему какую-то историю, историю личную и эмоциональную, историю того, кто играл – резко повзрослевшего и обретшего не призрачную форму воспоминания, а свой собственный чистый голос, сильный и тревожный, что-то желающий высказать нервотичной третьей частью. И это было важнее всего: даже Черни бы зазвучал иначе, если бы тогда прорезалось это эго за музыкой. Он медленно-медленно, чтобы не спугнуть, потянулся к шопперу – и в этот же момент на середине фразы оборвалась музыка. У него сердце будто замерло: неужели спугнул? Но нет, нет, это кто-то там неожиданно ухватился за другую мысль и сходу практически увел мелодию в осторожный и нежный минорный вальс. В сердце всколыхнулось что-то теплое: он в своем представлении не ошибся. Синий-синий с белыми облаками, как небо сегодня, как плащ и глаза младенца, а еще зеленый как листок дерева в парке, когда голову задираешь и смотришь сквозь на золотое солнце. И пастель. Это точно. Он поймал наконец ту волну, которая нужна была ему как воздух, и очень хотелось ее не упустить. Выходило что-то совсем странное, не такое, какое бы даже хотелось, но зато синее, зеленое и золотое. Правильное. *** То, что в какой-то момент по вечерам Женя начал приходить в актовый не один, он понял не сразу, только когда в третий раз обратил внимание на то, что на сцене рядом с лестницей остаются листы бумаги, которых до его прихода не было. Через какое-то время он уже точно почувствовал, что кто-то его медитативные разговоры подслушивает, но посмотреть у него никак не выходило. Он пробовал, честно пробовал, но с места увидеть не получалось и нужно было подниматься на сцену, либо ее обходить, и этого крохотного промежутка времени кому-то по другую сторону от него хватало, чтобы куда-то провалиться как сквозь землю. Он успевал увидеть только темно-русые кудри – а больше ничего. Да еще впридачу от этих кошек-мышек сбивался весь его долго собираемый настрой, и он бросил это дело. Тем более, что вскоре обнаружилось, что с ним как будто бы заключали равный договор: каждый раз на краю сцены оставались не просто листы бумаги, а странные пастельные рисунки. Черт его знает, что это было такое, Женя там ни одного вразумительного образа разглядеть не мог, но видимо тоже какая-то попытка в себе разобраться или что-то типа того. Сумбур зеленого и синего, иногда с какими-то другими цветами - вот и все, но Жене по какой-то причине даже нравилось. Приятно для глаза, хоть и бессмысленно. И с романтическим флером "голубого цветка" из немецкого романа, название которого он не запомнил. Так и пошло: он играл, кто-то (видимо, все же пацан) – рисовал. Между ними установилась своего рода странная гармония, и он даже с каким-то трепетом начал ждать не только возможности поиграть, но и этих странных, немного нервных светлых рисунков. И игралось с ним как-то по другому. Легче, что ли? Как в “Смешариках”: с ним горы становились горами, хотя он его даже не видел. Не нужен был Черни, чтобы собрать пальцы, Шопен, чтобы собрать мысли, а нужно было только то, что ему самому казалось правильным, и не так даже важно было, венская это классика или осторожно подбираемая наугад Лана Дель Рей. Его мысль и чувство легко собирались, и ткань соединяла форму со смыслом. А кто-то брал, и все его “хочу домой в Питер, а еще плакать и чтобы все отстали” превращал в синее и зеленое, как небо и весенние деревья. Было просто еще что-то таинственное и при этом очень чуткое в рисунках, которые с осторожностью прятались в учебник по немецкому. Но только он окончательно привык и уловил эту по-своему нежную волну, как все резко и неожиданно оборвалось. Аня была красивая, умная и староста группы. В какой-то момент ему показалось даже, что она ему нравится и он начал робко к ней подступаться… подступился на свою голову. Она сначала подсаживаться начала, потом по учебе писать, в общем - понеслось-поехало все в какую-то недоромантику. Он послушно таскался за ней и ее блондинкой-подружкой, созванивался с ними по зуму, но внутри ничего не екало. А Андрей говорил, что должно. У него был опыт (в отличие от Жени), хоть и не с девочкой. Но деться от нее куда-то было почти невозможно. Настолько невозможно, что она однажды в четверг с ним вместе пришла в актовый. Послушать. Он не хотел этого от слова совсем, он вообще не любил, когда его слушали, исключением был только его неизвестный художник, но как вот ей откажешь? Она стояла и смотрела на него своими темными глазищами, когда спрашивала, и он не придумал, что ей сказать кроме глупого “ага”. Во-первых, он опять тупо набивал пальцы об этюды. Во-вторых, ему не думалось. В-третьих, Аня смотрела на него так, будто он был статьей “Ф. Шлейермахер как предтеча концепта о смерти Бога” ростовского сельхохозяйственного техникума. Очень внимательно и с недоверчивым высокомерием. От этого взгляда хотелось залезть под рояль и никуда не вылезать. Совсем тошно стало когда он отчетливо услышал вдруг, как резко хлопнула дверь и застучали по лестнице чьи-то шаги. Он замер и посмотрел на Аню. Она смотрела на дверь. Она вскинула брови и, кажется, начинала что-то говорить, но он вскочил и вылетел из зала следом, поняв главное - она его спугнула и это насовсем. И лучше уж он сейчас сам найдет и поговорит… это было бесполезно, конечно. Он исчез, как и в прошлый раз, моментально, будто провалился сквозь землю, испарился - и найти его в запутанных коридорах было делом гиблым, тем более, что он легко бы мог просто выбежать на улицу. Но Женя все равно бесцельно прошатался по коридорам, наткнулся только на Сашу - тоже Анину подружку - обжимающуюся с каким-то челом - и все. Когда он вернулся в актовый, Аня уже ушла. В тг было сообщение о том, что она не поняла этого его пассажа и вообще ей надо было на допы. Он извинился, но это особо не помогло: она быстро остыла и он оказался вновь выброшен в страшный социум, где поговорить можно было только с постоянно куда-то исчезающим Андреем, да еще может быть с Сашей и ее каким-то передругом-недопарнем Марком. Черт его разберет: он вообще был очень милым с ней, но дело в том, что он и с Андреем, и с Аленой, и с Аней и даже с самим Женей вел себя примерно так же. Но в общем и в целом с Сашей они не разлеплялись. А жаль - ему нравилось с ним общаться. В смысле, реально очень нравилось. Было то самое ощущение, когда человек своей харизмой так тянет к себе, что хочется думать о дружбе и том, чтобы общаться. И вот о том, что когда в компании стоишь и разговариваешь - хочется пойти и поговорить вдвоём. Или даже просто послушать, глядя на то, как он активно машет рукой с зажатой тонкой сигаретой (“так это не дискурс, дискурс - это если бы мы еще десять раз встретились и поговорили бы о том, что комплекс в столовой дорожает и дорожает, а пока это просто наши пиздострадания”). Или посмотреть в глаза, чтобы уловить тот момент, когда в них чертовщинка появляется. Красивые у него вообще были глаза. Синие. А когда получалось пересечься один на один - ну до потоковой пары там, в коридоре, в курилке - с ним вообще пожалуй что ну то самое. Екало. Потому что черт его знает почему, но было что-то в том, как он иногда тянул его к себе и заговорщически рассказывал о том, что на крыше соседнего дома есть гнездо каких-то смешных птиц. Глупо, конечно, и на крышу ходить глупо, но Женю непроизвольно как-то прошибало на улыбку и становилось хорошо и немного грустно от того, что это мимолетное-мимолетное, когда он просто больше никого, с кем поболтать можно, рядом не находил. И ему от этого становилось тоскливо и хотелось пойти и упасть в какую-то тянучую плаксиваю классику. Но играть не хотелось. Женя сидел на заднем дворе на выступе подвальной стены, разглядывая кончик сигареты и размышляя о том, что он и не играл с того момента ни разу, когда вдруг екнуло опять: Марк возник перед ним будто из пустоты. В какой-то дурацкой рубашке, засунув руки в карманы и с улыбкой до ушей хоть завязочки пришей. Красивый. С абсолютно очаровательным: «а сигарету не стрельнешь? Пожалуйста». Женя ему пачку-то протянул, а сам залип на пальцы-наваждение: маленькие, искусанные и все испачканные в фиолетовом - в пастели. Ерунда, рисуют-то многие… нет, не тот, конечно, да и не сходилось: у их группы пары в то время, когда он играть ходил. Но все же Женя поднял глаза, встретился с лучистой синевой и удивленно (почему?) сказал, улыбнувшись неловко: — Там в актовом фортепиано есть, я вроде играю неплохо, а одному… ну, в общем, может, если хочешь, пойдём?