Эвермор не шутка

       Когда он переоделся, то услышал очередное сообщение, подумал, что, возможно, Эндрю нужна помощь с пьяными телами или что тот решил позвать на улицу, просто не стал заходить, отчего открыл телефон, замечая новое видео с неизвестного номера, однако было различие, этот код был не Рико. Это Балтимор.        Хотел ли он это видеть? Определенно нет. Надо ли было? Он решил, что это необходимо, так что просто нажал на диалог, понимая, что видит океан, пляж. Ему это точно не понравилось, вот вообще. Так еще на первом кадре застыла женская рука, безумно похожая на одного "человека", которого он знал.        Нил включил видео, все еще стоя около шкафа со стопкой одежды в другой руке. Звук он включил на минимуме, дабы не мешать никому, да и не слышать очень многое самому. Отжать от паузы сложно, но возможно, даже тогда, когда пальцы трясутся.        Рука пропадает, зато появляется очень даже знакомый человек. Лола. Женщина широко улыбается, начиная вертеть в руках нож, подбрасывать и ловить, стоя на берегу. Она молча ходила туда-сюда, слегка качаясь из стороны в сторону и развлекаясь. Нил не понимал, чего та добивается, но уже сейчас продолжать было слишком сложно.        Он узнавал это место. Это чертово место, где сгорела машина, где он пытался отцепить тело с кожаных сидений, хотя прилипшая кровь сильно мешалась, где он лишился последнего человека, который ему помогал, где ему пришлось сжечь машину и свою мать, где он закопал ее кости, засунутые в старый и потрепанный рюкзак, где сейчас та валялась в песке, зарыта довольно глубоко, ибо в ту ночь только копание "могилы" хоть немного его успокаивало, помогая не провалиться в истерику, которую он уже давно ждал, но на которую не имел права.        Лола ходила, улыбаясь, пока волосы развевал ветер, пока та просто наслаждалась моментом, явно готовясь что-то сказать, а Нил уже сейчас затаил дыхание, крепче сжал телефон, а на глаза снова навернулись слезы, которые он не имел права показывать, не сейчас, не тогда, когда его контролируют, проверяют. — Знаешь что, Младший?! Конечно, жалко эту птичку, мне обещали, что я с ней поиграю, когда найду, — та наигранно грустно вздохнула. — Но твой отец очень великодушен, так что разрешил развлечься с тобой.        Она продолжала улыбаться, смеяться, явно наслаждаясь ситуацией, словно считывала эмоции через экран, словно знала, как быстро сейчас бьется его сердце. — У тебя еще есть время поиграть в свободного человека, Натаниэль. Но скоро твой отец выйдет и начнется отсчет. Я хочу, чтобы ты знал, когда настанет тот самый день. И ты не посмеешь сбежать или кому-то рассказать. Ты не посмеешь сделать это, иначе твоим драгоценным Лисам будет очень-очень плохо. Игры Рико и его озлобленных фанатов — цветочки по сравнению с тем, что я могу сделать, и ты это знаешь. О, ты прекрасно знаешь, как я люблю развлекаться, а тут аж девять человек. Они все закончат, как твоя мамаша, окажутся на дне, вместе с ней, если ты будешь плохим мальчиком, — женщине из-за кадра кинули тот самый рюкзак, в котором кости стукались друг о друга, а Лола бросила его в воду.        Сердце словно замерло, телефон упал, одежда сверху. Нет, он не мог этого допустить. Не мог позволить ей добраться до Лисов, до Эндрю. Он не имеет права позволять ей так близко быть рядом с Лисами. Нет, он должен их защитить.        Было сложно. Ему хотелось убежать, но Лола явно показала, что это сделать нельзя. Она явно показала, что знает все о нем, о прошлом. Возможно, они уже отследили все их города, весь маршрут, хотя вряд ли это было нужно, ибо они нашли, уже нашли.        То, что Нил раньше постоянно вспоминал, что этот день когда-нибудь настанет, все время напоминал себе, что не сможет вечно жить в этом хорошем мире, не значило, что он сможет приготовиться к этому. Нет, он совершенно не хочет, чтобы эта идеальная жизнь заканчивалась. Не хочет снова покидать Лисов, которые становились его настоящей семьей. Не хочет. Нет. Нет. Нет. Пожалуйста. Нет.        Эндрю. Он не видит, ибо сидит на подоконнике, смотря в окно, но слышит, как тот аккуратно вошел, да и сразу понял, что что-то не так, но говорить сейчас так сложно, слишком тяжело, чтобы о чём-то просить, да и лучше этого уже не делать. Если... если он продолжит сближаться с тем, что будет еще больнее для Эндрю расставаться, а Нил не сможет не уехать с Лолой, когда ему прикажут, ведь он обязан защитить Лисов. Обязан спасти их от безумной семейки. Да и от самого себя.        Нил ничего не понимал. Он не вникал в то, что делает Миньярд, пока не понял, что тот держит телефон, это было слишком. Тот не должен видеть все это, как бы не хотелось поделиться всем, что там, как бы не хотелось все исправить, как бы не хотелось, что тот снова успокоил, сказав, что поможет, спасет, убережет. В этот раз не получится. Наступила его очередь помогать и спасать. Это его обязанность теперь, а не Эндрю.        Он замерз. Сильно замерз, сидя у открытого окна, видимо, это было замечено, раз тот предложил пересесть. Нил не смог взять того за руку. Он безумно хотел, надеялся, но это будет больно для них двоих. Это будет ужасно для них двоих. Нестерпимо, когда ему придется уйти. — Маленький, сможешь посмотреть на меня? — он повернулся, а одна слеза все же скатилась по щеке, зазывая остальные, что потекли. Нил не хотел показывать слабость, не хотел, не мог, не имел права. Он был обязан вернуться к тому, что было раньше, чтобы потом не получать сильнее от Лолы или отца, которые обожали слезы других и ненавидели его слезы.        Объятия? Да. Да. И еще раз да. Но из уст вырывается лишь отказ, как и на волосы, ибо он не должен позволять себе снова привязываться к Эндрю. Ему нужно разорвать их связь, нужно покончить с этим. Нужно забыть об этом раз и навсегда, но как это сложно. Сегодня. Сегодня последний день, когда он позволит себе быть слабым, когда позволит себе быть рядом, позволит прикосновения. Пусть сегодня будет последний день его слабости.        Нил разрешает волосы, позволяет себе лечь на Эндрю, разрешает себе насладиться этим в последний раз, запоминая каждую секунду, каждый момент. Ему это нравится, ему нравится, как тот плавно перебирает пряди, не доставляя и капли боли, как мягок и плавен, точно зная, как сделать приятно.        Слезы продолжают течь, а сердце болезненно сжимается, умоляя его не отказываться от этого, умоляя рассказать Эндрю хоть что-то, чтобы тот помог, но он не может просить о помощи, не может, он должен просто отдалиться от всех, а потом резко уйти. Ему нужно сделать так, чтобы Лисы и Эндрю его возненавидели, чтобы им не было больно потом, когда он уйдет.        Не важно, что ему самому будет ужасно больно. Он переживет, снова попробует запереть это все внутри себя, представит, что все это был лишь сон, кошмарно-прекрасный сон, который хочется видеть в реальности, но это будет лишь сон. Он заставит себя в это поверить, сможет, как делал раньше со всеми приятными воспоминаниями. И плевать, что будет сложнее, ибо раньше все хорошее длилось мгновение, а не месяцы.        Нил знает, что не сможет успокоиться. Никогда не сможет, но сегодня слабость позволительна. Сегодня она может быть. Но только сегодня и только сейчас. Завтра он навсегда должен забыть об этом, забыть о любой помощи со стороны других. Забыть и больше не вспоминать. — Там... там мама, — произнести это надо было, чтобы удовлетворить любопытство Эндрю, чтобы хоть немного дать тому ответов, но и не выдать больше, не выдать, что смысл все равно далеко не в его матери, точно нет. — Я убью Рико, — Рико? Да. Пусть думает, что это Рико. Так будет проще, намного лучше, чем если тот узнает, кто на самом деле скрывается за этими сообщениями. Кто на этот раз добрался до него. — Я... выпить, — он не смог сказать «хочу», ему больше не позволено хотеть чего-то. Ни Лола, ни ее братец, ни отец никогда не спросят его, чего Нил Натаниэль хочет. Им всегда было и будет плевать, ему не позволено иметь какие-либо желания. Не позволено думать, что такой шанс вообще есть. Нет. Он — безвольная кукла, которая может только страдать.