Эвермор не шутка

       Нил положил телефон Эндрю рядом с парнем, включая звонок с Би, после чего вышел в коридор и сел рядом с дверью. Ему хотелось пойти вниз, может, в ванную, найти лезвие, ибо сейчас никто бы не остановил его, никто не помешал бы, однако он не может, вдруг Эндрю станет хуже, тому может понадобиться помощь, даже Бетси не всесильна, особенно на расстоянии.        Он тупо сидел на полу, ожидая, когда Би поможет Миньярду, ведь сам он понимал, что снова ошибся, что не должен был позволять себе даже одну такую ночь, даже один раз он не должен был давать себе шанс на что-то между ними, как бы не хотелось, однако теперь Эндрю будет проще его возненавидеть, проще отпустить.        Нилу хотелось рыдать, ибо сердце каждый раз болезненно сжималось, когда он понимал, что потеряет то единственное счастье, которое смог обрести, что он вынужден навсегда забыть о ярком солнце в своей жизни, ведь только тогда сможет уберечь Лисов, уберечь Эндрю от опасности.        Кулаки непроизвольно сжались, а он выдохнул, стараясь успокоиться, ибо ему нужно сейчас не сильно все испортить, хотя по сути так потом он и поступит. Нил не совсем понимал, что вообще делать, ведь, с одной стороны, он должен был подорвать доверие, заставить возненавидеть себя, а, с другой, это было бы слишком сложно, он не хочет, чтобы их с Эндрю хрупкий мир, это тонкое и шаткое равновесие было нарушено, ибо они потратили много времени, дабы его установить.        Из горла так и рвался крик, который он подавлял, чтобы не помешать. Он еще успеет сделать много плохого, но сейчас точно не должен ничего из этого вытворять, не тогда, когда у Эндрю из-за него случилась паника. Точно не сейчас.        Он не знал, сколько времени прошло с того момента, как он ушел, Нил не смог бы посчитать, ибо провалился глубоко в свои мысли о том, что их неминуемо ждет отдаление, боль, а потом и расставание, его смерть, которая уже не позволит ничего исправить. Он знал, что в последние минуты будет думать только о том, как хорошо было с Эндрю, будет вспоминать эти легкие улыбки, которые умудрялся заметить, вспоминать мимолетные поцелуи, которых всегда было и будет мало. Теперь точно он никогда не насытится ими.        Руки начали дрожать, но он сильнее сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, доставляя так много боли, как мог сейчас, стараясь изо всех сил себя покарать за то, что скоро сделает. Конечно, просто вмятинами и следами полумесяцев на коже он не обойдется, ибо есть лезвие, которое ему сейчас безумно нужно, но это не важно, совершенно не важно.        Когда дверь открылась, выпуская мягкий свет, что заставил зажмурится, тряска ушла, осталась только вина, которую он мастерски прятал в себе, дабы не показывать эти лишние эмоции другим, сейчас точно не до этого, ему нужно сосредоточится на Эндрю, а не на себе, ибо потом не будет такой возможности, а о себе заботится он вообще не привык. — Ты как, Дрю? — после всего этого произносить даже такое сокращенное имя было сложно, но не сложнее чем полное имя Эндрю. — Лучше. Нил, мы поговорим завтра, когда ты не будешь пьян и безрассуден, — Нил кивнул, но знал, что завтра уже ничего не скажет. Он сдержал слезы, не позволил им никак показаться, он еще ждал, будут ли другие слова, может, еще хоть что-то напоследок, однако понимал, как это маловероятно. — Хорошо.        Тот ушел. Эндрю закрылся в комнате, запираясь на замок и выключая свет. А Нил пошел в ванную, понимая, что слезы уже готовы течь из глаз, однако приходилось их сдерживать, ибо он не имел на них права, он был обязан сдержать себя, отец не позволит это показывать, никак не даст шанса, не ударив сразу после, если ему что-то не понравится.        Он закрылся. Также использовал замок, после чего полез в шкаф. Он знал, что Ники, Кевин и Аарон не думают о том, чтобы прятать лезвия, а Эндрю точно не знал, что сегодня все пойдет наперекосяк, чтобы убрать их. Конечно, тот мог об этом подумать, но явно был занят собой, что хорошо, тому нужно думать только о себе, дабы потом было проще. Тот должен его возненавидеть.        Слезы все же стали течь по щекам, спадая на одежду, которую так не хотелось снимать. Нил желал остаться в вещах Эндрю навсегда, но не мог испачкать их кровью, так что взял лезвие, скинул с себя все, что было, и залез в душ, включая воду. Он знал, что делал, знал, как действовать, ибо в Гнезде все было точно также, только сердце не болело тогда, только тело, а сейчас его разрывают на части мысли о том, что больше он не сможет насладиться прикосновениями Эндрю, их общением, их поцелуями. Ничем. Больше это невозможно.        Ему очень хотелось кричать, он готов был молиться, чтобы его не услышали, однако все, что вышло, это молчание, резкий удар по ноге, повлекший за собой легкую судорогу от того, что он попал по нерву, однако плевать. Нил просто сел на кафель и, не думая, стал полосовать запястье. Он знал, что никто больше не попросит показать это, никто больше не сделает ничего подобного, никто больше не будет о нем заботиться, а потому плевать, он просто может изрезать себя, но не убить, ибо Лоле он нужен живым.        Нил не считал, он делал надрезы, а, когда боль на руках стала слишком привычной, перешел на бедра, продолжая эту мучительную пытку, пока лезвие тупо не выпало из рук, а он не начал тихо, но отчаянно рыдать. Он знал, что придется выйти, все это перебинтовать, убрать за собой весь беспорядок, дабы другие не знали, но сейчас он просто надавливал на раны, чтобы продлить это чувство боли, которое так нравилось и так помогало.        Физическая боль ни капли его не спасла. Конечно, временно она перекрыла все терзания души, но очень быстро вернулось все, от чего он бежал. Нил выдохнул, начиная методичную работу очистки себя и помещения от крови. Он знал, что ни Эндрю, ни кто-либо другой из компании не должен видеть беспорядок, который он устроил, так что потом он промыл и лезвие, выкинув его в корзину и забросав вещами, чтобы нельзя было сразу найти, а копаться в мусоре никто не будет.        Он вышел, снова одетый в вещи Эндрю с повязками на руках, которые скрывали свежие бинты. Было немного неприятно идти от того, что бедра чесались, неприятно напоминая о том, что он сделал, однако Нил не останавливался. Он ничего с собой не брал, так что просто вышел из дома, захлопывая дверь и направляясь к заправке. У него была целая ночь, чтобы вернуться автостопом в общежитие. Он мог бы поехать с Монстрами, но он еще не придумал, как заставить тех его возненавидеть, а это нужно сделать как можно скорее, чтобы они желали его смерти, чтобы радовались, когда он пропадет.        Нил бежал, бежал так отчаянно, забивая свои ноги напрочь. Он не оставлял записок, дабы уже сейчас начать распалять именно ненависть в свою сторону, а не то, что было до этого. Он отчаянно надеялся, что успеет сделать все так, чтобы его возненавидели, чтобы его были готовы убить, а не спасти.        Только эти мысли подкрепляли его, заставляя бежать до заправки, заставляя ловить попутки и ехать в сторону Пальметто. Он знал, что Ваймак наверняка будет зол, что Эндрю этому не обрадуется, что Лисы, когда узнают, озлобятся на Монстров, подумают не о том, что надо. Ему придется приложить усилия, чтобы команда не раскололась. Ему нужно заставить их всех ненавидеть его, заставить их объединиться против себя. Сделать так, чтобы все были вместе против него одного.        Будет ли это сложно? Точно да. Лисы долгое время ненавидят друг друга. Но на поле они могут стать одним целым, дабы победить врага. Ему нужно стать их врагом, чтобы они все вместе боролись против него. Чтобы все вместе желали выкинуть из команды и все вместе праздновали его исчезновение. Его смерть, если они о ней узнают. А он почти уверен, что они узнают об этом из новостей, ибо те точно не пропустят это мимо, когда поймут, что бывший игрок Лисов был сыном балтиморского мясника, что учился убивать и потрошить людей. Возможно, из-за этого к команде снова будет обращено слишком много внимания, но здесь он уже ничего не сможет исправить.