Эвермор не шутка

       Связность мыслей возвращалась постепенно. Щека почувствовала холод плитки, а взгляд упал на руку, безвольно лежащую у лица, хотя та никаким чертом ему не поможет без ног, да и Лола крест-накрест изрезала тыльную сторону ладони и выжгла глубокие круги на костяшках. Еще один ожог темнел на нежной коже между большим и указательным пальцем. Язвы начали мокнуть, но запекшаяся кровь образовала на них корки. Примерно через минуту разум прояснился, вернув воспоминание о чудовищной боли — жестокость Лолы абсолютно не поражала. Честно говоря, он не ожидал меньшего от женщины, которая в паре с отцом учила его свежевать трупы и живых людей.        Натаниэль застонал и попытался сесть, хотя все отзывалось дикой болью по телу. Почти везде, кроме ног, которые он вообще не чувствовал. Он понял, что находится в подвале, а, значит, сюда он попал через гараж. То и другое соединял подземный ход, созданный ради одной-единственной цели: выносить из дома трупы. Именно через этот ход Натаниэль с матерью девять лет назад совершили побег. Символично, что и вернули его тем же путем. Он бы рассмеялся, если бы боль не была так сильна, если бы не было чувства, что ему сломали пару ребер.        Посередине комнаты сидела Лола, оседлав повернутый задом наперед деревянный стул. Одна ее рука покоилась на тонкой спинке, другая висела вдоль тела. Пистолет Ромеро все еще был при ней, и она держала палец рядом со спусковым крючком. Кто бы ни помог ей перетащить Натаниэля из багажника в подвал, тот давно ушел. Натаниэль предположил, что это был один из копов, которому для отвода глаз пришлось присоединиться к суете снаружи.        Он не мог встать, чтобы попробовать очистить руки от грязи. Если бы не ноги, он с радостью бы походил и побесил женщину, но он еле способен на то, чтобы сесть, после всего, что сделали с его телом, а о ходьбе можно забыть теперь до конца жизни, сколько бы она не длилась, так что... он не имеет права даже мечтать об этом. — Это надолго затянется? — спросил он, понимая, что, если дядя на самом деле их преследовал, скоро тот сюда прибудет, возможно, даже убьет Натана, а потому желательно потянуть время, как бы не хотелось тупо выхватить пистолет из руки Лолы и выстрелить себе в голову. Натаниэль тяжело выдохнул, понимая, что не должен так думать. Пусть эти суицидальные мысли останутся у Нила, тому помогут с этим справится, а он должен просто дожить до Стюарта, если тот и вправду хотел помочь. — Ты про ожидание или убийство? — уточнила Лола. — Ты умрешь, к сожалению, быстро. Мы не можем позволить тебе сбежать во второй раз, так что тянуть никто не станет, да и это в его стиле. Возможно, Натан даже не станет долго церемониться и пытать. То, что твой дядюшка решил спасти бедного племянника, играет роль, ускоряя весь процесс. — Вы могли просто нас отпустить, — конечно, те это не сделают, но время, ему нужно время на план, на ожидание, а, как он понял, этого ему не дадут. — Не говори глупости.        Натаниэль сидел и ждал, когда на лестнице открылась дверь. Лола мгновенно вскочила на ноги. Хотя сердце заколотилось как сумасшедшее, он не мог позволить себе выдать страх — Лола по-прежнему не сводила с него пристального взгляда. Он изобразил спокойствие и стал смотреть, как сверху к нему приближается смерть. Смотрел, как Натан спускается к нему, явно готовый быстро и просто совершить лишь еще одно убийство, а потом пойти пить чай и притворяться примерным семьянином, скорбящем об утери супруги и сына, кто-то все еще в это верил.        За два года, проведенные за решеткой, отец ничуть не изменился. Разве что сбросил килограмм-другой, а в остальном выглядел точь-в-точь как прежде. В доме Натана Веснински все кричало о безвкусной роскоши, однако сам тот одевался весьма просто — любил пачкаться за работой. Тот пришел босиком, в темно-серых джинсах и черной рубашке, застегнутой на все пуговицы и с закатанными до локтя рукавами. На последней ступеньке Натан сунул руки в карманы. Холодный взгляд голубых глаз остановился на Натаниэле, и он, не выдержав, отвернулся. Он знал, что это — слабость, но ничего не мог сделать, когда все так пугало, когда так сильно давило, а он не мог дать отпор, когда он все года в бегах избегал взгляда отца, ведь ненавидел и боялся.        Смотреть на Лолу тоже не доставляло удовольствия, но видеть монстра, сопровождавшего отца, Натаниэлю хотелось еще меньше. Патрик Димаччио был постоянным телохранителем Натана. Тот расхаживал с таким надутым видом, словно голыми руками мог разделаться с половиной человечества, — почти так и есть — и являл собой стокилограммовую гору стероидных мускулов. За все время тот и пальцем не коснулся Мэри и ее сына, очевидно, понимая, что способен прихлопнуть обоих одним небрежным ударом, однако Натаниэль осознавал, насколько тот опасен. Димаччио — верный пес Натана, и Натан доверяет тому, как себе. Наверняка именно тот держал в руках бразды правления, пока босс сидел в тюрьме. — И почему ты сидишь в моем присутствии? — раздался сильный, громкий и ужасающий голос отца. Натаниэль ненавидел это. Он был сильным, мог держаться браво перед любой опасностью, ему было плевать на Рико, да, тот ломал его, но это возможно пережить, он мог раз за разом продолжать поливать того грязью и сопротивляться, но отец... это было сложнее, это было в разы сложнее, ибо здесь он был почти бессилен. Это был один из его главных кошмаров, чтобы реагировать хоть мало-мальски нормально. — Ты сам приказал перерезать мне сухожилия, — бросает Натаниэль, стараясь заставить голос не дрогнуть. Будь он все это время с отцом, не стал бы мешкать, не стал бы сомневаться в том, что сможет дать отпор, однако было сложно, когда он отвык от этого, когда так долго был почти свободным, был в безопасности и в хорошей семье. Он слишком отвык, однако пытался, перебарывая страх. — Не думала, что тебе так сильно отшибло память, Младший, — бросает Лола, усмехаясь, она, похоже, могла видеть больше отца, та чувствовала его страх куда лучше, что было плохо, но неизбежно. — Это не уважительная причина, Натаниэль. Только смерть может считаться обстоятельством, при котором ты не встаешь передо мной, и то, даже трупом ты можешь стоять, так что быстро поднялся, — тот еще не кричал, но уже был близок, отчего голос становился ледяным, опасным, расчетливым и пугающим. Он не хотел это признавать, но не мог по-другому.        Он молчит, зная, что все равно не сможет встать, не опираясь на отца, а трогать того было запрещено, так что разницы почти никакой, в разы лучше просто остаться сидеть и не думать ни о чем, отключить мысли и дать ситуации самой завершиться, ибо он все равно ни на что уже не повлияет. — Поднялся! — кричит тот, выйдя из себя, а Натаниэль закрывает глаза и ложится на спину. Он помнил, что обещал себе бороться. Обещал, что если не для себя, то для Эндрю, для Лисов, для дяди, но... он не мог. Он уже столько раз не мог сделать то, что хотел, просто потому, что не может ходить. Он... он не знает, что будет делать, если выживет. Он жил экси, жил спортом и бегом, именно это помогало ему оставаться так долго не мертвым, а сейчас все. Он ни на что не способен.        Натаниэль видел, как отец хотел еще что-то сказать, но не успел, ибо на улице послышался шум, после которого он почувствовал сильный удар по животу ногой отца, отчего согнулся, закашлявшись, когда слезы выступили на глазах. — Тебе повезло, что у меня нет времени на пытки. Умрешь ты быстро, — тот достал пистолет, хотя предпочитал тесак, и сделал выстрел, покончив со всем, что мешало так долго, завершив то, что хотел.        Натаниэль почувствовал резкую боль, понимал, что кровь быстро утекает из тела. Он слышал где-то далеко из-за шума в ушах крики и еще больше выстрелов, но самого его охватывала дикая слабость и желание закрыть глаза. Он лишь успел снова вспомнить Лисов, снова понять, как те были дороги и как много сделали для него. Он вспоминал все, понимал, что Нил... он был Нилом и хочет умереть Нилом. Не хочет быть сыном своего отца. Он... он хочет быть с Эндрю, не хочет, чтобы тот страдал, но... но это конец всего. Он понимает, что не способен разлепить глаза. Он хочет сделать все, чтобы его Солнышко не страдало. Он был готов пытаться научиться жить без ног, несмотря на то, что в таком случае каждый день стал бы пыткой, он был готов на все, лишь бы снова увидеть такую редкую улыбку, которая открывалась только ему. Одинокая слеза скатилась по щеке. Было сложно уйти, когда знаешь, что это станет ужасным для другого, но лично для него это было прекрасно, ибо он не знал, как бы жил дальше, не имея возможности бегать. Он не понимал, смог бы вообще выжить.        Нил знал, что это последний раз, когда он засыпает, ведь уснуть снова, если ты не проснулся, невозможно.