Эвермор не шутка

       Стюарт не мог просто ворваться в дом, когда знал, что там его племянник. Если он будет действовать неаккуратно, есть шанс, что Натан убьет Нила раньше, чем он успеет прийти, хотя и хочется ворваться. Все двери особняка наглухо закрыты, что просто так взломать не получится, дабы добраться до жертвы и спасти. Он помнил, что обязан это сделать, но не может быть уверенным, что все получится.        Это сложно. Он, как и остальные работники, пытается сделать все, чтобы помочь Нилу, чтобы пробраться внутрь, но, если это будет слишком громко, все пойдет наперекосяк, так что они должны сделать это, черт возьми, аккуратно. Стюарт все это время умолял Нила не сдаваться, бороться, убегать. Делать все, что только может помочь продержаться еще немного, чтобы они спасли.        Его руки далеко не профессионально подрагивали, что мешало, но Хэтфорд не обращал на это никакого внимания, слишком тяжело было бы, если бы он еще и концентрировался на сдающих нервах.        Вдруг он слышит громкий шум, будто кто-то из подчиненных резко уронил что-то или открыл дверь со слишком, слишком ярким звуком. Черт. Это ужасно. Он уже не церемонился, вскрыл замок, принося еще больше шума, и ворвался в дом, бегом рвясь вперед, наплевав на то, что должен идти после почти всей своей группы защиты.        Сейчас важен был только Нил, поэтому он бежит в подвал, ибо знает точно, что тот с отцом внизу. Он бежит, стараясь успеть и обещая убить того, кто помешал плану, если его племянник не выживет. Если. Если. Если. Тот должен жить.        Он распахивает дверь, сразу начиная стрелять в Натана и подчиненных того, ибо шестерки бросались вперед, пытаясь своими телами защитить вожака. Ему было плевать. Следом вошли и другие, что закрывали его щитом, не позволяя пуле пронзить тело, когда почти вся команда Натана была мертва.        Стюарт рванул вперед, несмотря на то, что его пытались удержать. Он упал на колени рядом с Нилом, надеясь, что тот жив, чуть ли не молясь, но... пульса не было, он... он не хотел верить в это, не хотел, ибо надеялся, что тот жив. Верил. Нил ведь такой сильный, через столько прошел, тот не может умереть сейчас, не может покинуть этот мир так рано. Не может. — Кто?! — рявкает он, а пояснения здесь не требуется. Все понимают, о чем спрашивает глава, все знают, что если начнут скрывать, то умрут все, а не один идиот, который не смог работать тихо. — Я, — тихо и боязливо говорит тот, кто напортачил. Сам вызывается вперед, а Стюарт, наплевав на все, достает снова пистолет и делает выстрел, не жалея человека, ибо тот, можно сказать, убил его племянника.        Он не хочет обращать никакого внимания на других, отчего просто смотрит на Нила, держит его тело, чуть ли не рыдая. В груди клокочет злоба, ненависть, страх. Он смотрит в закрытые глаза племянника, молясь, чтобы тот открыл. — Скорую! — кричит он, но никто не шевелится. — Я тихо говорю?! — он кидает взгляд на подчиненных, когда к нему подходит Лекс. — Его не спасти, а нам надо убираться, Босс, — холодно, но тоже с ноткой отчаяния говорит тот. — Пошел к черту! Нужна скорая! Он выживет! — тот выдыхает, будто собирает силы в кулак. — Мы уходим, — командует тот, и остальные выходят. — Стюарт, пора. Ты должен сейчас остаться не пойманным ФБР, а потом разберемся с племянником. — Нет! Пошел ты! Ты мне не указ! — кричит он, все еще прижимая к себе окровавленное и израненное тело Нила. — Приказ, — обрывает тот, а Стюарт вспоминает, как сам сказал тому, что должен будет заменить его, если эмоции захватят разум, хотя вряд ли Лексу было просто, когда тот знал Нила чуть ли не с рождения. — Я не уйду без него, — шепчет он, ибо не может, не хочет оставлять здесь Нила, не хочет, чтобы ФБР нашли племянника. — Мхм... бери с собой. Я тебя не смогу остановить, но только быстро, у нас нет времени на эти твои игры. — Спасибо, — шепчет он, ибо понимает, что на самом деле ждал бы разрешения от Лекса на это, хотя и является главой. Он просто знает, что тот сейчас куда более разумен и сообразителен. — Поблагодаришь, когда мы будем живы и на свободе, а сейчас действуй быстрее, Стюарт. Нам надо уходить.        И он подчиняется приказу своего друга, подхватывая безжизненное тело и быстро следуя за Александром, что вел его обратно к их машинам, что усаживал его, держался рядом, будто готовый собрать, если понадобится, если Стюарт не выдержит.        Он только-только нашел своего племянника, как опять потерял, но уже навсегда.        Стюарт не обращал внимание ни на что, пока не понял, что кто-то пробует забрать Нила, куда-то забрать того, отчего сильнее вцепляется в тело, не позволяя, пока не слышит голос снова. — Не надо, — шепчет он, но работает это плохо. — Хватит. Отпусти. Я положу того назад, чтобы полиция не остановила нас. Стюарт, не будь упрямым. Сейчас ты не командуешь, а подчиняешься, — он не хотел отдавать Нила, ибо тогда будет точно ясно, что тот мертв, тогда уже не будет никакого выбора, не будет и малейшего шанса, то в багажниках бывают либо трупы, либо заложники. Ко второму Нил точно не относился, а к первому…        Он зависает, а руки беспомощно падают вдоль тела. Он не может отпустить, но и держать, когда Нил... Нил... мертв. Эта фраза не укладывается в голове, даже произносить в голове он не хочет этого, а признавать вслух тем более, но... он должен рассказать, обязан сообщить Эндрю, это... нет. Он... он не может. — Стю? — он дергается, слыша голос Ичиро, а потом понимая, что Лекс позвонил тому, а телефон всунул ему в руку, чтобы можно было поговорить. Он не ожидал, что рядом послышится этот мягкий и успокаивающийся тембр, что помогал, но очень слабо. — Ро, — выдыхает он. — Что такое? — Морияма явно слышит, что что-то не так, что-то произошло, и это что-то ужасное, иначе бы голос Стюарта не был бы таким разбитым и бесцветным, но на грани с истерикой. — Он... Нил... — все, что ему удается выдать из себя, ибо остальное застряло комом в горле. — Твою мать. Ты где? — он не знает, он молчит, потому что не может ответить на это вопрос, он... он ничего уже не улавливает, однако раздается голос Лекса. Снова. — Мы едем домой, Ичиро, приезжай туда же. И напиши Миньярду, я занят тем, что не даю Стюарту сдохнуть или совершить другую ошибку, а сам он... ну, не в том состоянии, чтобы сообщать кому-то о смерти возлюбленного, так что это на тебе. Мы приедем где-то через час. — Да, конечно. Я буду.

***

       Ичиро не ожидал того, что произойдет все именно так. У него все же была надежда, что Нил выживет, ибо после множества рассказов Стюарта, тот был чуть ли не его собственным племянником, отчего стало больно знать, что Джостен умер, но... но он нужен своему парню сейчас, чтобы тот смог пережить это, тому хуже, а еще надо как-то мягко сообщить Эндрю. А мягко вряд ли получится. Он видел при прошлой встречи, как тот защищал Нила, как боролся, чтобы никто не навредил, а сейчас тот узнает, что возлюбленный мертв. Это наверняка больно.        Он набирает воздуха в легкие и нажимает на кнопку вызова, решая, что лучше по звонку, чем по сообщению. Гудки раздаются довольно долго. На самом деле безумно долго он ждет, однако потом все-таки тот отвечает на звонок. — Кто? — сонный, грубый и испуганный голос. Он не ожидал столько эмоций прочесть в бесстрастном Эндрю, который, видимо, уже ломался без Нила. Черт. Это ужасно. — Ичиро Морияма, — он услышал, как тот резко подскочил, сел, чем-то зашуршал, после чего вроде все же успокоился и тяжело выдохнул, словно набирался сил. — Нил? — и вот она непроизвольная пауза, в которой сердце бешено бьется от того, что он не знает, как это сказать, как помочь парню пережить это. — Мертв, — одно короткое слово, что показывает в разы больше, что ярко демонстрирует тот момент, когда человек находится над пропастью и оступается, падая вниз, пока само падение будет длится целую вечность.        Тот сбрасывает звонок, а Ичиро собирается ехать к своему парню.

***

       Он спал, когда ему начали звонить. Би трубку не поднимала, а его мозг после снотворного не хотел работать нормально, отчего Эндрю далеко не сразу смог хоть немного прогнать сонную дымку, чтобы ответить, чтобы услышать Ичиро и напрячься, чтобы понять, что развязка уже известна. — Нил? — он завис. Он висел на краю обрыва, зная, что сейчас ответ решит буквально все в его жизни. Эндрю знал, что не сможет один, что не справится, он просто не сможет позаботиться о себе, о других, если не смог уберечь одного маленького глупенького и самого любимого кролика. — Мертв.

Мертв. Мертв. Мертв. Мертв. Мертв. Мертв. Мертв. Мертв. Мертв. Мертв.

Мертв. Мертв. Мертв.

       Эхом это слово раздавалось в голове, пока его мозг пытался сопоставить эти пять букв, сделать так, чтобы смысл никогда до него не доходил. Он не хотел в это верить, не хотел знать о том, что это произошло, он не выдержит, он не сможет. Нет. Нет. Нет. Это... это слишком для него, он не справится.        Эндрю не утруждал себя ответом, просто вырубил трубку, со всей силы швыряя телефон в стену, слыша, как тот разбивается вдребезги, однако плевать. Ему нафиг не нужен этот телефон, если рядом нет и... не будет кролика. Он... он не может поверить в то, что в прошлый раз видел того в последний раз. Что больше кролик не прискачет к нему, не протянет свои лапки, прося помочь с чем-то, не засмущается от его слов, не поцелует на ночь, не обнимет, когда мир будет разваливаться на части. Он... он не мог поверить, что лишился лучшего человека в своей жизни, отчего крик вырывается из груди. Крик отчаяния, боли, утратившейся надежды, безвозвратно потерянной любви, которую он еле как смог признать.        Он не услышал, как в комнату вошла пчелка, как села рядом, как он сам дал ей разрешение обнять себя, как, сидя на полу, он прижался, пытаясь найти хоть маленькую часть тепла Нила, его запаха, что оставался теперь только на вещах, которые лежат в общежитие так, как они бросили перед отъездом.        Эндрю помнит, как на столе оставалось две чашки, которые им было лень мыть перед тем, как уехать на игру; помнит не застеленную Нилом кровать, которую просто не захотелось заправлять утром; помнит учебники, разбросанные на столе, ведь складывать их аккуратно Нил не любил, всегда оставлял валяться; помнил, что на стуле весит множество кофт, толстовок и прочих вещей, которые сохраняют запах кролика; помнил мягкую игрушку, которую подарил сам Нилу и которую тот подарил ему. Обе сейчас сохраняют запах кролика, обе напоминают о том, что это закончилось.        Эндрю не помнил, как вжимался в тело Би, как рыдал, громко и надрывно, как колотил пол, пытался встать и выброситься из окна, чтобы не чувствовать всю ту боль, которая его преследовала, чтобы перестать думать, что он остался один здесь, чтобы больше не ощущать пустоту внутри себя, которая уже начинала сжирать его, а он... только-только узнал, что... что кролик... кролик... мертв. Нет!!! Все его существо противилось мысли о том, что Нила больше нет, он не мог заставить себя полностью сказать это, подумать об этом. Такого просто не может быть! Твою мать! Не может быть! Не может! Не может! Не может!        Он не чувствовал, как сильно бьет руками о пол, пока Бетси не перехватила его кулаки, не остановила, заставив посмотреть ей в глаза, которые полны боли, но явно там меньше этого, чем в его убитом взгляде, взгляде, что потерял надежду на хорошую жизнь. Он потерял все, что имел. Все самое лучше. — Эндрю, не надо калечить себя, — мягко, хоть и дрожащим голосом говорит та. — Пошла ты! Вали к черту! — он отсаживается от Бетси, отшатывается от нее, размахивая руками и указывая на выход. — Ты отказалась от меня! Так свали нафиг! Не хочу тебя больше видеть! Ты все испортила! Ты не смогла помочь Нилу! А Стюарт убил того! Вы ничего не смогли сделать! Вы все твердили ему, чтобы он доверился вам! Он пытался! Он пытался довериться! Открыться! Но умер из-за вас! Вы ничего не сделали, чтобы спасти его! Ничего! Ты не смогла помочь ему понять, что надо просить о помощи! Ты ничего не сделала! Свали отсюда! Пошла к черту! — кричит он, махая руками, пока по щекам текут слезы ярости и боли, боли, которую он не может заглушить, которую он пытается передать другому. Он ненавидит и себя. Он не сказал это, но знает, что и сам виноват. Он должен был выведать у кролика, почему тот такой задумчивый после душа, но он не стал, решил подождать, пока они окажутся наедине в автобусе. Дождался! Твою мать! Он ненавидит это! — Нет, — это слово режет слух, так что он не дает ей договорить. — Ты не можешь говорить «нет»! Не ты потеряла из-за других любимого человека! Ты не имеешь право указывать мне, что делать! Свали, Добсон! Я не хочу тебя видеть! Не хочу видеть тебя снова! Никогда! Ты ничего не сделала! Ничего! — Эндрю, — одергивает та резко, но это лишь заставляет его сильнее разгорячиться. — Пошла! Вон! Я не хочу тебя видеть! — продолжает он, пока Бетси не подходит ближе, пока не протягивает руку, предлагая помочь подняться, а он застывает.        После таких речей Эндрю считал, что она отвернется от него. Уйдет и не вернется, не станет слушать и дальше пытаться помочь, когда он так много и так часто обвинял ее, пока пытался переложить вину с себя на нее. Слезы все текут по щекам от безысходности, он не знает, в какую сторону смотреть, но он не может видеть глаза Би, полные сочувствия. Это... это разрывает его изнутри, мешает ему сделать все так, чтобы стало легче. Он просто не может ничего... он... берет ее за руку, поддаваясь слабости. Эндрю устал. Он не знает, что может сделать, чтобы тупая боль в груди перестала терзать его, он не знает, что может сделать, чтобы перестать чувствовать себя так паршиво. — Би, — выдыхает он. — Я знаю, Дорогой, я знаю, что тебе больно, что ты не знаешь, как перестать ощущать боль, я знаю, что ты потерян, что Нил был самым дорогим и важным для тебя человеком. Я все это прекрасно знаю. Ты можешь продолжать кричать и обвинять всех, меня, Стюарта, хоть я его и не знаю. Обвиняй всех сейчас, обвиняй мир и судьбу, кричи, плач. Тебе это надо. Легче не станет, если ты запрешь чувства, они лишь будут сильнее давить на тебя. Время... оно не лечит, Эндрю, оно учит тебя жить с этой болью. Легче вряд ли станет, но ты научишься с этим жить, — каждое слово, каждое долбанное слово пчелки ранит его еще сильнее, отчего слезы, что и так не хотели успокаиваться, потекли с новой силой, съедая его изнутри, отчего он был готов лезть на стену, только бы не чувствовать. — Я не могу! Не могу! Не могу! Нил был всем! Он единственный понимал меня! Он всегда был рядом! Я не могу, Пчелка! Я не смогу без него! Я без него — никто! Он нужен мне! Он должен быть здесь! Плевать, пусть побитый! Пусть даже на грани со смертью, но живой! Я должен был поехать со Стюартом! Я должен был помочь! Я был обязан! Пчелка! Я должен был быть рядом! — сначала он смотрел в сторону, но потом на нее. Его полные слез глаза так и плескались отчаянием, показывая, что Эндрю уже ничего не понимает, он потерялся без ярко-рыжего огонька своей жизни, что прокладывал путь сквозь тьму, что царила везде. — Ты сможешь, — четко и уверенно сказала она, хоть он и не верил. — Это будет трудно, я не спорю, но ты сможешь. Я буду рядом, чтобы помочь тебе. Думаю, ты можешь снова переехать ко мне на время, чтобы прийти в себя, чтобы тебе было проще совладать с эмоциями.

***

       Они так и сделали. Пока Стюарт делал все, чтобы похороны прошли хорошо, Эндрю жил с пчелкой, хотя слово «жил» здесь совершенно не подходит. Он дышал. Да. Он ходил, ел, пытался спать. Да. Жить подходит, но не для его состояния. Он не понимал, когда наступает день, а когда ночь, он не замечал, что пора пойти и поесть, что нужно на учебу, что нужно на корт. Он не думал о том, что его брат, кузен и Кевин все еще были под его защитой, что он все еще должен быть рядом и помогать, но... он не способен их спасти. Он ничего не сделает, если нависнет настоящая угроза. Он ничего не сделает. — Эндрю, твой какао готов, — зовет его пчелка, так что ему надо пойти, надо выпить то, что она готовила, надеясь, что это поможет ему чувствовать себя лучше.        Он молча оказался на кухне, взял кружку, начиная пить. Он знал, что это — что-то не настолько горячее, чтобы обжечься. В первый день, когда Би приготовила ему это, он не обращал ни на что внимание, просто пил, как бы не было больно, она тогда остановила, а после всегда проверяла, приемлема ли температура. Он это игнорировал.        Эндрю было тяжело. Завтра ему придется ехать на похороны, смотреть, как Лисы скорбят, как те пытаются ему что-то сказать, когда ему не сдались их слова утешения, которые так не работают. Они уверены, что ему это нужно, а он хочет послать всех. Это единственная причина, по которой он списался аж с двумя людьми, хотя сам почти не говорил после той истерики, когда все слова были израсходованы. Нил. Только тот мог зарядить его энергией, однако сейчас та только тратилась на ежедневные кошмары, которые он с переменным успехом скрывал от пчелки.        Рене. Он коротко написал, чтобы Лисы не приближались, зная, что та все поймет. Обычно Эндрю еще был терпелив, он мог потерпеть и не убить, но сейчас все боль, обида, злость и гнев никуда не делить, так что он даже не подумает дважды, прежде чем перерезать горло кому-то из команды. Даже если это будет его брат. Ему плевать на всех, Лисы уже выбыли из соревнований, да и он все равно уже мертв.        Стюарт. Тут все сложнее. Сначала он узнавал обстоятельства смерти. Это было больно, а его память еще и предельно четко рисовала картину, раня в самое сердце, но это было необходимо. Он знал, что Нилу перерезали сухожилия на ногах. Тот бы не смог ходить, тот был бы несчастлив всю свою жизнь. Это очень-очень слабо, но помогало ему не сойти с ума, хотя он и считал, что должен был еще раньше прийти на помощь.        А потом он узнавал то, как все будет на похоронах, сможет ли он стоять рядом с дядей кролика, в окружении охраны, чтобы Лисы не подходили, ибо он не уверен в их понимании, чтобы никто его не дергал в этот день, ибо он чуть ли не поклялся, что убьет того, кто полезет к нему. Стюарт согласился, сказал, что такое возможно.

***

       Нил сидел на полу, опираясь на стену корпусом. Глаза были полузакрыты, а вокруг тьма. Мрак. Все тело испещрено шрамами, причем новыми, все еще кровоточащими, отчего картина становится ужаснее. Запястья тоже все в полосах, причем не тех, какие всегда оставлял себе кролик. Это были сделаны другим человеком, а Нил... Нил умирал, смотря мертвыми глазами на него.        Ярко-голубые радужки были почти черными, гневными. Они плескались обидой и страхом, что... выглядело жутко, а Эндрю не знал, что ему делать, чтобы кролик улыбнулся, чтобы был счастлив, а не страдал. Он не знал, что делать, чтобы тому стало лучше. Он ничего не знал. — Это ты виноват, — говорит тот, обвиняя. — Нет. Я... я пытался помочь, — запуганно отвечает он, надеясь, что Нил поверит, что не будет обижаться. Он... он ведь мог спасти, он пытался, пробовал! — Нет. Ты виноват. Это ты убил меня, — он мотает головой, отчаянно отгоняя от себя эти мысли, что лишь сильнее ранили. — Если бы не ты, Мальчишка, Натаниэль бы жил, — Натан. Отец кролика стоял с пистолетом в руке, прислонив к голове Нила, угрожая. — Нет! Не убивай его! Пожалуйста! — он ненавидел это слово, но не мог не произнести, когда надеялся, что Нил выживет. Эндрю попытался подбежать, оказаться рядом, но не мог сдвинуться с места. — Ха. Жалкий мальчик. Ни на что ты не способен. Ты можешь только убивать. — Нет!        Выстрел. Тело Нила, безжизненное и мертвое, падает на бок, пока тот с оскалом смотрит на него, продолжая обвинять в своей смерти.

***

       Эндрю резко просыпается от очередного кошмара, зная, что Би еще спит, иначе была бы здесь, иначе уже сидела бы рядом с диваном, пытаясь успокоить его бешено бьющееся сердце, слезы, что теперь каждую ночь пропитывают подушку влагой, и панику, что наступает из раза в раз после кошмара.        Он тихо, насколько это возможно, перебирается в ванную, зная, что там Би будет тяжелее его достать. Конечно, да, он давно уже обещал ей, что не возьмет лезвие в руку снова, но... но по-другому один он не справится, а будить ее, чтобы остановиться, он не станет. Незачем.        Эндрю быстро запирается на замок, стягивает повязки и достает лезвие, припрятанное под раковиной. Он оставлял его тут еще когда постоянно резался, а Би заставила жить рядом. Ему нужно было прятать, чтобы та не нашла. Эндрю долго следил за женщиной, чтобы обнаружить то место, которое пропускается при уборке, так что поэтому пчелка и не нашла, а сейчас он стал ими пользоваться, ибо ножи он по собственной воли отдал ей, чтобы Би было спокойнее ложиться спать, чтобы та не думала, что он вскроет вены. Не сегодня.        Эндрю не сделает это. По крайней мере, пока не увидит Нила, пока что точно нет, он лишь возьмет лезвие, поставит руку на раковину, чтобы кровь стекала туда, и сделает ровно десять порезов. Десять порезов, что означает номер кролика. Ровно десять. Пять на одной и пять на другой, чтобы руки работали одинаково, чтобы боль отзывалась равномерно и Би было тяжелее понять, ибо раньше он резал преимущественно одно запястье.        Просто хитрость, просто действия, но они спасают его от панической атаки, что могла наступить, если бы он сосредоточился не на лезвие, холоде металла и боли, что скоро получит, а на том, что в кошмаре снова он был виноват, снова он стал причиной смерти кролика. Эндрю столько раз видел эту сцену, столько раз и в стольких вариациях, с разной степенью жестокости, что уже не мог вспомнить, что об этом говорил Стюарт, как именно, в какой позе был Нил. Он уже не мог отличить реальность от тех кошмаров, что преследуют каждую ночь. Причем Би считает, что он уже как неделю их не видит и хорошо спит. Каким бы хорошим специалистом она не была, Эндрю играл лучше. Прятал лучше. Скрывал лучше.

***

       В день похорон он был отчужден. Пока Лисы собирались и, несмотря на предупреждение Рене, пытались к нему лезть, охрана Стюарта отгоняла команду, позволяя ему оставаться одному, быть там только физически, пока в мыслях мелькали множества событий из прошлого. Как он впервые увидел Нила без таблеток, как шокировался тому, что тот начал резаться, как единственный понимал, где прячет, если не на запястьях. — А теперь не только до локтя, но и выше.        Это была первая его фраза после Истхейвена, первое, что он сказал кролику, чтобы проверить, как далеко тот заходит.        Эндрю помнит, как сначала прятал все предметы, отбирал все острое, не давая Нилу и шанса, только потом, после срыва, он тогда понял, что это была далеко не самая лучшая идея из всего его арсенала.        Нил наклонился, начиная перерывать почти весь рюкзак, ища что-то, поднимаясь и смотря на лист бумаги. Взгляд перешел на циркуль и тонкий, острый наконечник. Эндрю всего два дня на тот момент мешал тому что-либо сделать. А сейчас эти долгие гляделки с острым предметом. Эндрю решает вырвать циркуль, так что тот повернулся к нему. — Чем на этот раз ты недоволен, что решил помешать делать домашку? — Нила жутко бесил этот контроль, но Эндрю надеялся помочь, так что не отступал. — Слишком долго думаешь, Кролик. — О, то есть, я уже не могу просто думать? Что ты еще мне запретишь? Может, ходить? Дышать? — Нет, это как раз было бы полезно для твоей ленивой туши, но увы. — Верни циркуль, мне нужно нарисовать ровный круг. — Сколько задач с окружностями? — Нил недовольно выдохнул, повернувшись к учебнику, начиная быстро читать все тексты, чтобы понять. — Три подряд, — Эндрю протянул ему циркуль, зная, что даст ограничение.        Прошло минут семь, как тот должен был закончить две задачи, и еще минута, как тот построил последнюю окружность, когда Эндрю снова дал о себе знать. — А теперь отдавай циркуль. Если понадобится, просто скажешь мне или любому другому Лису. Уверен, что все радостно или не очень, но отдадут тебе во временное пользование.        Тогда он считал, что поступает правильно, однако сейчас понимает, что не стоило этого делать. Он также сильно сомневался в том, стоит ли целовать Нила. Он тогда боялся своих чувств, боялся того, что ощущает, что с ним происходит, тогда он... он не был уверен, что кролик согласиться, но тот поразил его больше всего. — Нил, они целовали тебя? — он не знал, зачем задал этот вопрос, не понимал, почему еще лелеет надежду, что ему позволят поцеловать того, почему считает, что кролик позволит, когда тот совсем недавно вышел из Эвермора, где было только насилие, когда тот только пережил это. Нил не позволит, не сможет подпустить, тот вообще не терпит сейчас прикосновений, а поцелуй то же самое, просто не руками. — Нет, они этого не делали. Мой рот им был интересен для другого, а я был «слишком грязным», чтобы меня могли поцеловать, да я этого и не хотел, — голос Нила стал чуть тверже, что уже происходило, когда тот говорил о Гнезде, так что это не удивило. — Да или нет? Я могу тебя поцеловать?        Нил был ошарашен этим, Эндрю видел это до безумия четко, ибо глаза кролика стали слегка бегать по помещению, словно тот не знает, как именно будет лучше поступить. Он мог понять эту растерянность, так что ждал.        Тот лишь медленно повернулся в сторону Миньярда, смотря в глаза и слегка заливаясь краской. Нил медлил, что наводило на множество различных догадок, которые ему не сильно нравились, однако он продолжал не торопить того, позволяя думать столько, сколько надо, ведь это выбор, что должен быть всегда и у всех. — Я не умею, — это немного не то, чего он ожидал от кролика, так что был удивлен, однако потребовалось не так много времени, чтобы понять, почему Нил об этом переживает, поэтому Эндрю очень медленно и плавно подходит и кладет руку на шею, как всегда делает при панических атаках. — Я понял, но спросил не это. Да или нет, Нил? Я могу тебя поцеловать? — тот сглотнул, снова начиная метать в мыслях от одного к другому, пытаясь выбрать то, что больше подходит, понять, а может ли тот согласиться и не пожалеть. Эндрю безумно важно, чтобы тот по-настоящему хотел этого, ну, или не возражал против.        Эндрю спокойно ждал, временами бросая взгляды на поле, где уже собирали мячи, чтобы начать. Ему надо было как-то развлечь себя, чтобы не пялиться все время только на кролика, а потому он ходил взглядом по комнате, выискивая то, что раньше не замечал, хотя такого не было. — Да, — все же отвечает тот, а Эндрю удовлетворенно выдыхает, хотя даже не заметил, как задержал дыхание, пока ожидал, что же скажет кролик на это.        Эндрю чуть наклонил голову того, после чего аккуратно припал к губам. Нил старался, пытался сделать хоть что-то, чтобы не стоять столбом, он ощущал попытки, что было непривычно. Обычно все, с кем он целовался, умели делать это, яро отвечали, но не кролик, тот просто невпопад шевелил губами, пытаясь, но не сильно успешно, хотя это было мил... нет. Это не может быть таковым, однако Эндрю понял, что в его собственных движениях нет какой-то резкости, хотя именно этого он и ожидал от себя.        Он чувствовал, что это очень даже хорошо, что ему это нравится, что он не против и потом повторить это, однако раздался резкий удар мяча о плексиглас, отчего глаза кролика резко округлились от страха, а Нил сделал быстрый шаг назад, прислоняясь к стене, впадая в панику, которую он разгребал.        Несмотря ни на что, это был важный момент, даже больше для самого кролика, ибо он знал, что хочет поцеловать того, а Нил нет. Нил не понимал, что именно хочет, а что тому не надо, так что все было довольно сложно, но в то же время слишком прекрасно, чтобы думать. Это было почти самое начало их... отношений.        Да и потом он легко вспоминал еще множество моментов, что сейчас лишь больно терзали душу. Он не хотел ничего, как было до Нила. Тот заставил его мечтать о будущем, строить планы, проговаривать их вслух, а потом все это оказалось разрушено. Он не сможет сделать то, что хотел, уже никогда. — Тебе идет, Зайка, только повернись спиной, хочу посмотреть, как моя фамилия сочетается с тобой, — Нил сделал это, ожидая вердикта, который он очень долго выносил, ведь не мог налюбоваться тем, как этот маленький кролик выглядит, когда носит его одежду, что слегка больше из-за ширины плеч. Это чертовски красиво. — И как? — он слышал, что Нил сомневался, что не был так уверен в своей красоте, как был Эндрю, так что со временем он и это попробует исправить, кролик должен понимать, насколько афигенно выглядит. — Прекрасно, думаю, нужно будет потом официально ее тебе отдать, а то иначе будет слишком скучно, да и Аарон точно решит заменить свою на ту, что у той черлидерши, так что замечательно будет. Точно, так потом и сделаем, а пока залезай в машину, нам потом еще на тренировку переться.        А те моменты, когда кролик просто не понимал, что происходит, ибо не знал, как выглядит та или иная вещь, ибо просто не знал, для чего предназначены определенные украшения. Все это незнание сводило его с ума, заставляя каждый раз все больше умиляться, наблюдая за румянцем на щеках. — Дрю, я не понимаю, почему браслет постоянно спадает, — сказал Нил, ибо уже запутался, видимо, сильно. — Зайка, — он усмехнулся, — это не браслет, — он протянул руку, забирая украшение себе и расстегивая, после чего подошел ближе. — Да или нет? Это надевается на шею. — Да, — произнес тот с секундной задержкой, ибо вряд ли мог ожидать, что такое могут носить на шее. Это был черный чокер, кожаный и с множеством металлических вставок.        Эндрю завел руки за спину, после чего надел и застегнул. Он не мог оторвать взгляд от кролика, ибо это... просто великолепно. На украшении, конечно, не было кольца, это он бы оставил на потом, однако даже так тот выглядел настолько шикарно, что... он терял дар речи. — Ты великолепен, Маленький. Меняй другой наряд, там остался один, а чокер не снимай, пусть пока будет на тебе. — Ну, ты где, Зайка? — он торопил того, ибо знал, что именно сейчас примеряет Нил, а потому безумно хотел посмотреть, как тот будет выглядеть с заячьими ушками. — Эм, ну... нужно показать? — тот немного сомневался в том, что это прям необходимо, что еще сильнее его интриговало. — Конечно, Зайчонок, я на эту толстовку больше всего хотел посмотреть, — Нил усмехается, а потом все же открывает дверцу, поворачиваясь лицом к Эндрю и демонстрируя эту светло-голубую толстовку, пока Миньярд чуть ли не открыто улыбался.        Он знает, как тот обожал, когда Эндрю так улыбался, да, возможно, это и была не широкая улыбка, а маленькая и аккуратная, но она так редко появлялась на лице, что была бесценна для Нила, да и другая была не нужна, эта уже сбивала с толку, заставляя того самого шире улыбаться. Он прекрасно знал, как это влияет на кролика. — Прекрасно, Маленький, можешь даже не снимать, в ней и поедем на поле, — Нил покраснел, а Эндрю продолжал восхищаться этим румянцем на щеках кролика.        Эндрю помнил и самое начало, и самый конец, и середину. Он помнил все, и это лишь сильнее раздирало изнутри, когда казалось, что хуже уже некуда. Ему было настолько ужасно, что он был готов упасть впиваться пальцами во все еще холодную землю. Он не мог без кролика, не мог без того. Это было слишком больно, слишком плохо, чтобы он мог хоть что-то сказать, а потому он продолжал молчать.        Гроб уже находился перед ним. Лисы уже подходили, что-то шептали телу Нила, целовали того в лоб, а потом уходили. Каждый делал то, считал нужным, даже не узнав, хотел ли этих прикосновений кролик, а тот точно не мог хотеть, ибо это было слишком много, но мертвому плевать на это, сейчас тот уже не впадет от этого в панику.        Держаться было все сложнее, ему хотелось снова рыдать, хотя казалось, что он уже выплакал в разы больше, чем может появится слез в организме, казалось, что его тело уже должно быть обезвожено, но нет. Он все еще стоял здесь, когда кролик был мертв. Все еще...        Настала его очередь. Он подходит к гробу, заглядывая и понимая, что зрение расплывается из-за влаги. Черт. Нила сделали кем-то другим. Почти все шрамы, что были на лице, оказались замаскированы, это делало кролика другим. Тому нужны были эти шрамы, чтобы показать, как много тот пережил. Это было важно, а они все замазаны, скрыты, что приводило в бешенство, которое он был обязан подавить. — Моя проблема, Наркоман, Зайка, Заинька, Зайчонок, Заяц, Зайчик, Чудо, Котик, Котёнок, Крольчонок, Кролик, Детка, Малыш, Маленький, Лисёнок… — называл он прозвища в последний раз. — Я так скучаю по тебе. Я знаю, что редко говорил тебе правду, что чаще всего скрывал ее, не позволяя узнать. Мне было так тяжело открываться тебе, мне постоянно снова хотелось начать скрывать все и не задумываться, но ты позволял быть честным, я доверял и доверяю тебе. Я знаю, что ты не подведешь, что тебе можно довериться, что я могу говорить все и это останется только между нами. Я... я люблю тебя, Нил Абрам Джостен. Мне плевать на то, кем ты родился, ибо я встретил тебя Нилом, я полюбил Нила. Ты никогда не был так жесток, как твой отец, ты всегда был лучше, и... будешь. Прошу, на самом деле умоляю, пожалуйста, не покидай меня. Я знаю, что ты уже мертв, но... я не смогу, я не выживу без тебя. Ты стал всем для меня, я не знаю, что буду делать один, я уже не знаю, как дальше двигаться, когда нет опоры в виде тебя, Нил. Я... я не могу, я не выживу, я не хочу жить без тебя, ты самый важный для меня человек. Ты был единственным, кто всегда понимал меня без подсказок. Да, иногда ты тот еще идиот, но ты всегда был умнее других, когда дело касалось меня, ты единственный, кто защищал меня от Лисов, а не наоборот. Я люблю тебя, Нил, я любил, люблю и буду любить. Я никогда не смогу выполнить твою просьбу и полюбить другого. В этом гребанном мире нет других людей, нет тех, кто был бы лучше тебя. Я... я не смогу, Нил! Прости, но я не выполню то, чего ты хотел, я не смогу подпустить кого-то снова так близкого, чтобы потом это ранило. Никогда не смогу и даже не буду пытаться! Мне нужен ты. Я не смогу не именно без тебя, а без какого-то другого человека рядом. Я нуждаюсь в тебе, Нил. Ты моя единственная любовь. Прости, что так долго после первого признания отрицал, брыкался. Прости, что так редко говорил тебе это. Прости, я не спас тебя.        Он отходит после того, как наклоняется и целует Нила, после того, осознает, что в последний раз видит того не на фото, а в реальности, хотя и далеко уже не в живую.

***

       В конце церемонии, когда он уже собирается уезжать вместе с Би, Эндрю должен сделать еще одну важную вещь, а потому направляется к своему брату, кузену и к Кевину, зная, что это последний раз. Он просто... он не сможет снова вернуться в Пальметто. Они говорили с пчелкой о том, что он мог бы уйти на заочное обучение, смог бы заниматься из дома по лекциям, сдавать зачеты с камерой, но не лично. Он не будет больше играть в экси, он не сможет ничего сделать.        Профессионально он никогда больше не выйдет на поле. Да, возможно, Эндрю все же оставил одну маленькую вещь в память о кролике. Он стащил одеколон того, знает, что будет теперь часто покупать, брызгать им несколько вещей Нила и игрушки, которые они дарили друг другу, что тоже стащил, когда в последний раз был в общежитии, и держать рядом, чтобы снова хоть на одно призрачное мгновение представить, что тот рядом. Да, одну маленькую вещь.        Но сейчас надо разобраться с другими делами, на которые у него потом не будет сил от слова совсем. — Аарон, — зовет он, когда подходит, отчего близнец удивленно поднимает брови. Тот точно не ожидал, что Эндрю заговорит с кем-то из них. — Я разрываю нашу сделку. Тебе больше не нужна защита, ты можешь спокойно встречаться с Кейтлин. Кевин, Рико больше не представляет для тебя угрозы, ты можешь не беспокоится о том, что тот попробует к тебе подойти или вернуть в Гнездо. Ники, Эрик прекрасный парень, думаю, вы будете отличной семьей, я знаю о ваших планах усыновить или удочерить кого-то. Берите мальчика, с ними намного интереснее, и не смейте обижать ребенка.        Он говорит быстро, а потом резко уходит. Да, те кричат ему вслед, но Эндрю это не колышет. Он не может быть с ними. Он не способен защитить семью, а Аарон уже вырос, тот справится сам. Ичиро сказал, что Рико больше не станет вылезать, что тот усвоил урок, так что и Дэй в безопасности, а Ники... тот был просто рядом, просто помогал всем, когда сам спасался разговорами с Эриком. Они смогут обойтись без него одного. Все равно все считали, что он Монстр, которому не место в Лисах. Все, кроме Нила. Тот видел в нем Ангела. Чертового Ангела-хранителя! Тот сильно ошибся в тот раз, и Эндрю не смог защитить своего кролика.

***

       У машины его ждала не только Би, но и Стюарт, что подозрительно, но ладно. Тот давно хотел с ним поговорить, так что, возможно, стоит раз и навсегда разделаться с этим. Пообщаться и забыть, так что он подходит и заглядывает тому в глаза, ожидая. — Эндрю, — начинает тот, но запинается, однако быстро берет себя в руки, продолжая. — Я подумал, что ты, если захочешь, мог бы переехать ко мне. Я знаю, что ты мне можешь не доверять, считать меня виноватым или что-то такое, но в моем доме точно не будет лишних людей и вопросов. Никто из твоей семьи, если ты сам не захочешь, тебя не достанет. А еще оттуда ближе ехать к кладбищу, если ты решишь навестить Нила. Ты не обязан отвечать сей... — Да, — он не собирался думать долго. Би ему нравится, но она слишком сильно его опекает, отчего становится с каждым разом все сложнее и сложнее найти время, чтобы порезать несколько раз запястья, тщательно обработать их, а потом снова спрятать все улики. К тому же там его всегда найдут другие, а это отличный вариант. — Я заберу вещи и приеду. Напиши адрес, — после этого он садится в машину Би, ибо сегодня ехал не на своей. Он слишком сильно витал в облаках, чтобы рулить по дороге на похороны.        Было видно, что ни пчелка, ни Стюарт не ожидали такого, однако оба были согласны, что так лучше, что это пойдет ему на пользу.

***

       Собрался он быстро, взял вещи кролика, которые хотел иметь рядом, несколько своих, все, что требовалось для учебы, телефон, ибо обещал, что будет писать Би каждый день, чтобы та могла помочь, если станет плохо, снотворное, которая та прописала, чтобы кошмары не мучали его по ночам, хотя Эндрю и предпочитал просто не спать, а потом поехал.

***

       Теперь он бегал каждое утро. Сначала было сложно, потом он наловчился, но этот ритуал помогал ему снова понять, почувствовать, будто Нил рядом, будто жив, ибо это та частичка кролика, которую ему удалось удержать в руках и не разбить. Хотя и бегал он не просто так. Он прибежал к кладбищу, моментально находил могилу Нила, где ножом он перечеркнул «Натаниэль Абрам Веснински», а потом тем же ножом неровно нацарапал «Нил Абрам Джостен». Такие же изменения «19.01.1988», которые он переписал, ведь это все от другой жизни. Дата рождения Нила была другой, а потому она и должна быть на надгробии. «31.03.1987».        Когда это заметила служба, хотела оштрафовать или арестовать, но Стюарт сказал, что все нормально, сказал, что Эндрю может менять все так, как хочет. Тот дал ему полную свободу, а потом он приходил каждый день, садился на землю, опираясь спиной на плиту, и рассказывал.        О поведывал тому все, что происходило за прошлый день, что он чувствовал, он пытался наверстать то упущенное время, которое было у них, когда он молчал и прятался. Он каждый раз сейчас открывал Нилу историю о своем дне, который провел, и о своем дне, на котором оказался.        Он рассказывал, как Стюарт активно помогает ему, как на самом деле оказывает огромную поддержку, как старается вытащить из омута молчания, ибо вне кладбища он почти и слова не говорил, как тот помогает искать специалистов, что попробуют помочь разобраться в его состоянии, но все тщетно.

Он устал.

       Он уже говорил, что не сможет жить без Нила. Он пытался. Он на самом деле старался продержаться, но ничего не удавалось. Он дал себе время до конца марта со словами, что должен жить. Должен пытаться сделать так, чтобы стало лучше. Он принимал помощь пчелки и Стюарта, он старался вылезти из ямы, в которой оказался замурован. Но ничего не вышло. А потому сегодня, тридцать первого марта, в день рождение Нила, он снова сидит у надгробия. Но уже второй раз за день.        Эндрю снова сидит, снова говорит и снова плачет, потому что только здесь мог себе это позволить. Он просит прощение за то, что не выполнил обещание, хотя и старался. Он проводит тут так много времени, что не замечает, когда становится слишком темно. Хотя его никто и не ищет. Стюарт отлично знал, что он задержится здесь из-за того, какой сегодня день, однако тот не знал всего.        Эндрю вытащил своей нож, снял повязки, снова смотря на полностью изрезанные руки. — Прости, Нил. Я не смог жить без тебя. Я пытался, возможно, ты даже видел все мои старания, попытки найти хоть что-то, чтобы зацепиться за жизнь. Я принимал помощь всех последние месяцы, но я не могу. Без тебя это не жизнь, а слепое выживание, где жить даже не хочется. Прости меня, Нил. Прости.        Он проводит ножом по запястью, но уже в разы сильнее, чем раньше, когда это было сделано для боли. Сейчас Эндрю хотел не просто почувствовать резкий укол на коже, не просто то, как ткани разрываются и расходятся, являя кровь. Нет. Теперь он уже целенаправленно резал вены, зная, что это все закончится. Что его мучениям придет конец, что больше не он будет страдать в этом мире, каждый день надеясь на то, что все прекратится.        И в этот день Би не получила свое ежедневное сообщение «спокойной ночи», а Стюарт так и не смог встретить Эндрю после пробежки до кладбища, чтобы тихо попить чая перед сном, вместе вспоминая то, каким был Нил. Но все они, те, для кого Эндрю был дорог, переживут потерю, зная, что иначе парень бы еще долго страдал один, а так обрел хоть какой-то покой.