Эвермор не шутка

       Связность мыслей возвращалась постепенно. Щека почувствовала холод плитки, а взгляд упал на руку, безвольно лежащую у лица, хотя та никаким чертом ему не поможет без ног, да и Лола крест-накрест изрезала тыльную сторону ладони и выжгла глубокие круги на костяшках. Еще один ожог темнел на нежной коже между большим и указательным пальцем. Язвы начали мокнуть, но запекшаяся кровь образовала на них корки. Примерно через минуту разум прояснился, вернув воспоминание о чудовищной боли — жестокость Лолы абсолютно не поражала. Честно говоря, он не ожидал меньшего от женщины, которая в паре с отцом учила его свежевать трупы и живых людей.        Натаниэль застонал и попытался сесть, хотя все отзывалось дикой болью по телу. Почти везде, кроме ног, которые он вообще не чувствовал. Он понял, что находится в подвале, а, значит, сюда он попал через гараж. То и другое соединял подземный ход, созданный ради одной-единственной цели: выносить из дома трупы. Именно через этот ход Натаниэль с матерью девять лет назад совершили побег. Символично, что и вернули его тем же путем. Он бы рассмеялся, если бы боль не была так сильна, если бы не было чувства, что ему сломали пару ребер.        Посередине комнаты сидела Лола, оседлав повернутый задом наперед деревянный стул. Одна ее рука покоилась на тонкой спинке, другая висела вдоль тела. Пистолет Ромеро все еще был при ней, и она держала палец рядом со спусковым крючком. Кто бы ни помог ей перетащить Натаниэля из багажника в подвал, тот давно ушел. Натаниэль предположил, что это был один из копов, которому для отвода глаз пришлось присоединиться к суете снаружи.        Он не мог встать, чтобы попробовать очистить руки от грязи. Если бы не ноги, он с радостью бы походил и побесил женщину, но он еле способен на то, чтобы сесть, после всего, что сделали с его телом, а о ходьбе можно забыть теперь до конца жизни, сколько бы она не длилась, так что... он не имеет права даже мечтать об этом. — Это надолго затянется? — спросил он, понимая, что, если дядя на самом деле их преследовал, скоро тот сюда прибудет, возможно, даже убьет Натана, а потому желательно потянуть время, как бы не хотелось тупо выхватить пистолет из руки Лолы и выстрелить себе в голову. Натаниэль тяжело выдохнул, понимая, что не должен так думать. Пусть эти суицидальные мысли останутся у Нила, тому помогут с этим справится, а он должен просто дожить до Стюарта, если тот и вправду хотел помочь. — Ты про ожидание или убийство? — уточнила Лола. — Ты умрешь, к сожалению, быстро. Мы не можем позволить тебе сбежать во второй раз, так что тянуть никто не станет, да и это в его стиле. Возможно, Натан даже не станет долго церемониться и пытать. То, что твой дядюшка решил спасти бедного племянника, играет роль, ускоряя весь процесс. — Вы могли просто нас отпустить, — конечно, те это не сделают, но время, ему нужно время на план, на ожидание, а, как он понял, этого ему не дадут. — Не говори глупости.        Натаниэль сидел и ждал, когда на лестнице открылась дверь. Лола мгновенно вскочила на ноги. Хотя сердце заколотилось как сумасшедшее, он не мог позволить себе выдать страх — Лола по-прежнему не сводила с него пристального взгляда. Он изобразил спокойствие и стал смотреть, как сверху к нему приближается смерть. Смотрел, как Натан спускается к нему, явно готовый быстро и просто совершить лишь еще одно убийство, а потом пойти пить чай и притворяться примерным семьянином, скорбящем об утере супруги и сына, кто-то все еще в это верил.        За два года, проведенные за решеткой, отец ничуть не изменился. Разве что сбросил килограмм-другой, а в остальном выглядел точь-в-точь как прежде. В доме Натана Веснински все кричало о безвкусной роскоши, однако сам тот одевался весьма просто — любил пачкаться за работой. Тот пришел босиком, в темно-серых джинсах и черной рубашке, застегнутой на все пуговицы и с закатанными до локтя рукавами. На последней ступеньке Натан сунул руки в карманы. Холодный взгляд голубых глаз остановился на Натаниэле, и он, не выдержав, отвернулся. Он знал, что это — слабость, но ничего не мог сделать, когда все так пугало, когда так сильно давило, а он не мог дать отпор, когда он все года в бегах избегал взгляда отца, ведь ненавидел и боялся.        Смотреть на Лолу тоже не доставляло удовольствия, но видеть монстра, сопровождавшего отца, Натаниэлю хотелось еще меньше. Патрик Димаччио был постоянным телохранителем Натана. Тот расхаживал с таким надутым видом, словно голыми руками мог разделаться с половиной человечества, — почти так и есть — и являл собой стокилограммовую гору стероидных мускулов. За все время тот и пальцем не коснулся Мэри и ее сына, очевидно, понимая, что способен прихлопнуть обоих одним небрежным ударом, однако Натаниэль осознавал, насколько тот опасен. Димаччио — верный пес Натана, и Натан доверяет тому, как себе. Наверняка именно тот держал в руках бразды правления, пока босс сидел в тюрьме. — И почему ты сидишь в моем присутствии? — раздался сильный, громкий и ужасающий голос отца. Натаниэль ненавидел это. Он был сильным, мог держаться браво перед любой опасностью, ему было плевать на Рико, да, тот ломал его, но это возможно пережить, он мог раз за разом продолжать поливать того грязью и сопротивляться, но отец... это было сложнее, это было в разы сложнее, ибо здесь он был почти бессилен. Это был один из его главных кошмаров, чтобы реагировать хоть мало-мальски нормально. — Ты сам приказал перерезать мне сухожилия, — бросает Натаниэль, стараясь заставить голос не дрогнуть. Будь он все это время с отцом, не стал бы мешкать, не стал бы сомневаться в том, что сможет дать отпор, однако было сложно, когда он отвык от этого, когда так долго был почти свободным, был в безопасности и в хорошей семье. Он слишком отвык, однако пытался, перебарывая страх. — Не думала, что тебе так сильно отшибло память, Младший, — бросает Лола, усмехаясь, она, похоже, могла видеть больше отца, та чувствовала его страх куда лучше, что было плохо, но неизбежно. — Это не уважительная причина, Натаниэль. Только смерть может считаться обстоятельством, при котором ты не встаешь передо мной, и то, даже трупом ты можешь стоять, так что быстро поднялся, — тот еще не кричал, но уже был близок, отчего голос становился ледяным, опасным, расчетливым и пугающим. Он не хотел это признавать, но не мог по-другому.        Он молчит, зная, что все равно не сможет встать, не опираясь на отца, а трогать того было запрещено, так что разницы почти никакой, в разы лучше просто остаться сидеть и не думать ни о чем, отключить мысли и дать ситуации самой завершиться, ибо он все равно ни на что уже не повлияет. — Поднялся! — кричит тот, выйдя из себя, а Натаниэль закрывает глаза и ложится на спину. Он помнил, что обещал себе бороться. Обещал, что если не для себя, то для Эндрю, для Лисов, для дяди, но... он не мог. Он уже столько раз не мог сделать то, что хотел, просто потому, что не может ходить. Он... он не знает, что будет делать, если выживет. Он жил экси, жил спортом и бегом, именно это помогало ему оставаться так долго не мертвым, а сейчас все. Он ни на что не способен.        Натаниэль видел, как отец хотел еще что-то сказать, но не успел, ибо дверь резко распахнулась, на пороге появилось несколько людей, что сразу открыли огонь, начиная расстреливать, убивая Натана, что упал прямо на него, придавливая своим телом, что дышать было почти невозможно.        Натаниэль пытался отползти подальше, чтобы сбросить с себя тело отца, но не мог, это... это пугало. Он... он понимал, что расслабился, когда осознал, что Стюарт все же пришел, отчего... нет больше Веснински, его отец... тот мертв, его кошмар умер, значит, ему больше не надо бороться, больше не будет страданий от рук Натана, только от последствий действий того.        Он выдохнул, забивая на то, что отец сверху, что тот придавливает его, заставляя еще активнее бороться с паникой, которая точно не хотела проходить, однако плевать. Уже плевать. Ничего хуже уже не будет. Ни одна паника не сравнится с тем, что он не может встать, чтобы сбежать к дяде. — Нил! — кричит тот, подбегая и отбрасывая отца, позволяя воздуху полноценно поступать в легкие.        Он ничего не ответил, ибо держаться в сознании, когда тебя так сильно изранили, тяжело. Он уже мало что соображал, только губы слегка изогнулись в улыбке, после чего глаза закрылись, а он наконец-то расслабился, переставая заморачиваться о том, что происходит. Ему не нужно следить за отцом и шестеркой того, теперь рядом Стюарт, который сможет сам все сделать. А он может... просто забыться, потому что сейчас думать о том, что он не способен встать, не хочется.

***

       Стюарт не мог просто ворваться в дом, когда знал, что там его племянник. Если он будет действовать неаккуратно, есть шанс, что Натан убьет Нила раньше, чем он успеет прийти, хотя и хочется ворваться. Все двери особняка наглухо закрыты, что просто так взломать не получится, дабы добраться до жертвы и спасти. Он помнил, что обязан это сделать, но не может быть уверенным, что все получится.        Это сложно. Он, как и остальные работники, пытается сделать все, чтобы помочь Нилу, чтобы пробраться внутрь, но, если это будет слишком громко, все пойдет наперекосяк, так что они должны сделать это, черт возьми, аккуратно. Стюарт все это время умолял Нила не сдаваться, бороться, убегать. Делать все, что только может помочь продержаться еще немного, чтобы они спасли.        Его руки далеко не профессионально подрагивали, что мешало, но Хэтфорд не обращал на это никакого внимания, слишком тяжело было бы, если бы он еще и концентрировался на сдающих нервах.        Вдруг он слышит тихие шаги рядом с собой. Кто-то подходит и кивает на открытую дверь. Они смогли. Черт. Твою мать. Теперь надо торопиться. Он собирался начать бежать, как Лекс преградил путь, запуская сначала полностью экипированную команду, а только потом позволяя и Стюарту пойти следом.        Они распахивают дверь, сразу начиная стрелять в Натана и подчиненных того, ибо шестерки бросались вперед, пытаясь своими телами защитить вожака. Ему было плевать. Перед ним вошли другие, что закрывали его щитом, не позволяя пуле пронзить тело, когда почти вся команда Натана была мертва.        Только после этого Стюарт рванул вперед, его уже не удерживали, ибо это не было опасно. Он видел, что Веснински старший придавил сына своим телом, а потому поспешил туда, желая помочь. Он не знал, почему Нил сам ничего не делает, но, возможно, раны просто слишком сильные. — Нил! — кричит он на пути, после чего скидывает Натана, подсаживаясь все ближе к племяннику.        Тот закрывает глаза, но пульс все еще есть, так что он подхватывает окровавленное и израненное тело, вставая и оглядывая всех своих подчиненных, что ждут приказа, а он думает над тем, как будет лучше. В любом случае надо быстро сваливать. Он мог бы оставить Нила федералам, но не хочет, так что плевать. Они просто быстро уйдут. — По машинам. Лекс, мы едем в больницу, звони Крису, чтобы тот помог добраться быстрее. Погнали, — те быстро стали выполнять приказ.        Стюарт и сам пошел, слегка ускоряясь, к машине, сел на заднее сиденье с Нилом, положив ноги того на сиденье, а голову себе на колени, надеясь, что тот доживет до приезда, что врачи помогут. Ну, во втором он не сильно то и сомневался, конечно, ибо заплатит достаточно, чтобы те старались на пределе возможностей. — Дай телефон, — командует он, когда Лекс уже выезжает на дорогу, переговариваясь со своим другом, слушая наставление и следя за тем, чтобы камеры не мешались. — Держи, Стюарт, только не делай глупостей, — он закатил глаза. — Я просто должен позвонить Эндрю, — он звонит по нужному номеру.        Он набирает воздуха в легкие, зная, что новости хорошие, хотя все равно довольно тяжело будет что-то говорить. А ему надо многое рассказать тому, ибо он помнит, как тщательно Эндрю следил за Нилом.        Гудки раздаются довольно долго. На самом деле безумно долго он ждет, однако потом все-таки тот отвечает на звонок. — Кто? — сонный, грубый и испуганный голос. Он не ожидал столько эмоций прочесть в бесстрастном Эндрю, который, видимо, уже ломался без Нила. Черт. Это ужасно. Однако все поправимо хорошей новостью. — Стюарт Хэтфорд, — он услышал, как тот резко подскочил, сел, чем-то зашуршал, после чего вроде все же успокоился и тяжело выдохнул, словно набирался сил. — Нил? — и вот она непроизвольная пауза, в которой сердце бешено бьется от того, что тот еще ничего не знает, вообще не понимает, что услышит дальше. — Жив, — он не затягивает. Эта пауза быстро растворяется, а он слышит облегченный выдох, судорожный дрожащий, но с ноткой радости, ибо Нил жив. — Он ранен, довольно сильно. Сейчас везу его в больницу, я скину адрес и палату, когда все это узнаю. Плюс рядом с отелем есть Крис. Он тебя привезет, если ты попросишь, я скину его номер, чтобы вы могли списаться. Думаю, Нил захочет увидеть тебя, когда очнется. Когда, Эндрю. С ним все будет хорошо теперь, — Стюарт и сам рад тому, что племянник выжил, ибо было бы сложно доносить до Миньярда другую новость.

***

       Он спал, когда ему начали звонить. Би трубку не поднимала, а его мозг после снотворного не хотел работать нормально, отчего Эндрю далеко не сразу смог хоть немного прогнать сонную дымку, чтобы ответить, чтобы услышать Стюарта и напрячься, чтобы понять, что развязка уже известна. — Нил? — он завис. Он висел на краю обрыва, зная, что сейчас ответ решит буквально все в его жизни. Эндрю знал, что не сможет один, что не справится, он просто не сможет позаботиться о себе, о других, если не смог уберечь одного маленького глупенького и самого любимого кролика. — Жив, — да. Черт. Да. На губах непроизвольно расплывается счастливая улыбка, а с души камень падает, позволяя дышать полной грудью. Это... он не может поверить, что его маленькое чудо живо, что он снова увидит кролика. Да. Это... черт, да. — Он ранен, довольно сильно. Сейчас везу его в больницу, я скину адрес и палату, когда все это узнаю. Плюс рядом с отелем есть Крис. Он тебя привезет, если ты попросишь, я скину его номер, чтобы вы могли списаться. Думаю, Нил захочет увидеть тебя, когда очнется. Когда, Эндрю. С ним все будет хорошо теперь, — и он рад. Безумно рад. Любые раны заживут, это не проблема, Нил уже много раз переживал такое, на шрамы плевать, главное, что тот жив, что будет рядом, так что он не медлил, когда накинул на себя одну из вещей кролика, которую тот брал, чтобы переодеться, а потом выбежал на улицу, сразу набирая этого самого Криса, который должен был его отвезти к Нилу. Для Би он оставил буквально одно сообщение-послание, написав на бумажке, что кролик жив и в больнице, а потому он уезжает. Возможно, трубку брать не будет. Вот и все. Теперь он увидит свое счастье, свое чудо, своего маленького крольчонка. Теперь все будет хорошо.

***

       Просыпаться тяжело, да и не сильно хочется. В голове все плывет, гудит, непонятный шум на фоне сильно мешает, не давая расслабиться. Все тело болит, что хочется согнуться пополам, дабы хоть немного облегчить это. Ему не нравится то, что происходит, то, что он ничего не может четко вспомнить, что все воспоминания слишком несвязанные.        Проходит несколько минут, как у Нила все же получается разлепить глаза, которые сразу начинают слезиться от яркого света. Он прикрывает, издавая тихий стон боли, ибо не ожидал от места такой подставы. Он слышит шуршание рядом. Кто-то есть. Он дергается, что отдается чуть ли не судорогой от боли, но он все равно пытается встать с кровати, перекатиться на пол, пока на шее не появляется тяжелая рука, моментально успокаивая, ведь так делал только Эндрю, а с тем он в безопасности, с тем ему не надо думать о посторонних. — Тише, Маленький, все хорошо, тебе больше не угрожает опасность, — шепчет тот, что успокаивает, но не полностью, Нил все еще не может поверить, что все так хорошо, как Эндрю рисует, ведь он помнит, что было что-то, что ему сильно не нравилось в самом начале. То, что тот ненавидел, из-за чего не хотел бороться...        Ноги. Он не чувствует ног, почти ничего... В тот момент, когда Лола перерезала сухожилия, у него болело все, он вообще не мог пошевелить ими, ибо и другие травмы и порезы давали о себе знать, сейчас же он полностью осознает, что... что все еще хуже, но он все равно не сможет ходить, не сможет сбежать, если появится опасность... Он абсолютно беспомощен, он ни на что не способен... Сухожилия... это не только они, Нил не мог быть уверенным, но, казалось, что все стало только хуже. Либо эта травма так дает о себе знать, либо с ним еще что-то сделали, пока он был без сознания.        Дыхание учащается, теперь даже рука Эндрю плохо работает, вообще никак не работает, отчего становится лишь сложнее. Он не может вдохнуть, не может встать. Он просто... он ничего не может, он слишком хорошая и легкая мишень для любого, кому что-то не нравится, его слишком просто убить. Он... — Дыши, — приказной голос Эндрю заставляет сделать вдох и выдох, заставляет впустить кислород в легкие, чтобы не задохнуться. Писк приборов усиливается, но не становится критичным, чтобы медсестра прибежала. — Зайчонок, проговори свои мысли, Малыш, я смогу помочь, — он мотает головой. — Я бесполезен, я не могу ходить, — Эндрю не смог скрыть болезненного выражения лица. Да. Значит, все на самом деле так плохо, и тот это понимает. — Еще есть шансы, ты... они нашли несколько травм, что не позволят тебе сейчас начать ходить, но... но есть маленький шанс, Крольчонок, — он отшатывается, не давая прикоснуться к себе снова. Нет. Это не только сухожилия. Не только шрамы на коже. Не только видимое. Это что-то больше, что-то серьезнее, что-то, что ему больше не позволит ничего сделать. Нет! — Дрю, — побежденный выдыхает он, когда слезы начинают литься по щекам. Эндрю тут же оказывается рядом, садится около него, поглаживая по волосам, давая возможность выпустить эмоции, что накопились. Нил не мог сделать это у отца, ибо подвергал бы себя слишком большому риску, его могли бы убить куда раньше. Если бы он начал показывать слабость перед отцом, то оказался бы мертв в разы быстрее, Стюарт бы не успел. — Маленький, мой хороший, я знаю, что это больно. Мы что-нибудь придумаем, но сейчас тебе нужно прийти в себя. Врач обещал прийти, когда я его позову, чтобы поговорить с тобой. Скажешь, когда мне это сделать? — тот продолжал перебирать пряди. — Тот знает больше моего, чтобы тебе все расписать, чтобы показать реальную ситуацию, Лисенок. — Дрю, — снова говорит он, понимая, что никак не сможет успокоиться, когда знает, что больше ни на что не способен, он ничего не может сделать, он не сможет больше играть, не сможет помочь, он просто... просто никто. — Я рядом, я всегда буду рядом, Нил, мой Крольчонок. Я никуда от тебя не уйду, я буду рядом от начала и до конца, для меня нет разницы, можешь или нет ты ходить, бегать и прочее. Я всегда буду с тобой, — это лишь заставило его сильнее залиться слезами, ведь тот не должен тратить свою жизнь на возню с ним, не должен этим заниматься. Это глупо и пусто, это тому не надо, тот должен уйти, чтобы не страдать. — Не... — договорить ему не дают. — Давай мы все это обсудим, когда тебе станет легче, Маленький? Я никуда не денусь от тебя, я буду рядом. Ты нужен мне, — произносит тот, словно знает все, о чем думал Нил, что поражает. — Хочешь на улицу? Я могу узнать у медсестры, могу ли забрать тебя на ручки и отнести погулять хотя бы на пару минут, может, это тебе поможет, — он мотает головой. Он и так доставляет слишком много проблем. Он не хочет быть еще большей. — Как скажешь, Зайчонок. — Дядя? — он не знал, где тот, но вроде именно Стюарт спас его, не дав Натану совершить очередное убийство, хотя, конечно, сейчас он не уверен, что все же было бы лучше. Смерть или жизнь без ног. — Он внизу. Скоро почти все Лисы приедут сюда, и тот не дает им подняться, пока ты не скажешь, что хочешь их видеть, — он снова помотал головой. — Только тренера, если тот хочет, других... я не хочу видеть других, они слишком... — он не мог подобрать слова, да и, честно говоря, был слабоват для того, чтобы продолжать долгое общение, хотя и не хотел отпускать никуда Эндрю, так что терпел, но, как всегда, что уже почти не удивляло, тот сам все понял. — Я могу дать тебе воды, чтобы стало легче говорить, или мы можем помолчать. Я не стану тебя расспрашивать, Зайка, пока ты сам не захочешь все рассказать. — Если не... захочу? — тот лишь тихо усмехнулся, отходя к графину с водой, наливая почти полный стакан и возвращаясь, сначала протягивая, а потом понимая, что идея плоха. — Тогда я переживу это. Ты не обязан делиться тем, чем не хочешь, Зайка, ты это знаешь. Я не стану заставлять тебя говорить, а сейчас тебе стоит сесть, чтобы я тебя напоил. Боюсь, твои ладони не в том состоянии, чтобы удерживать хоть что-то в руках, — тот помог принять горизонтальное положение, после чего позволил выпить больше половины, пока Нил сам не отстранился. — Может, в Колумбии? — предлагает он место, где сможет хоть что-то дать Эндрю, хоть какую-то информацию, ибо понимает, что будет честно поделиться этим. — Как скажешь. Я выслушаю тебя тогда, когда ты захочешь, а пока доктора нет, можешь снова прилечь. Я спущусь, чтобы сообщить, что ты пришел в себя, и позвать тренера, если ты хочешь его видеть, — он кивнул, прикрывая глаза и понимая, что раньше бы уже сбежал из больницы, однако сейчас приходится лежать, зная, что не пошевелишься.        Эндрю тихо вышел за дверь, закрыв ее за собой, когда Нил прикрыл глаза. Ни о какой расслабленности и речи быть не может, однако это куда лучше, чем если бы он вообще был мертв. Ну, для него, может, и не лучше, но для Эндрю точно.        Он видел синяки под глазами, страх в карем омуте, беспокойство и дикое желание помочь. Нил понимал, что тому будет тяжело пережить его смерть, а потому он обязан бороться ради Эндрю. Ради единственного дорогого ему человека.

***

       Эндрю не был из тех, кто дает ложные надежды, однако Нил выглядел таким побежденным, таким разваливающимся, что он отложил все решение на потом. Врач сказал, что после долгой терапии и нескольких операций появится шанс, что кролик сможет ходить, но в спорт уже не вернется. Тому нельзя будет сильно нагружать себя, если все же встанет на ноги. Никаких пробежек, никакого экси, только спокойная ходьба.        Те, кроме новых травм, выявили еще множество мелких трещин, смещений и прочего, что, как он предполагал, осталось после детства с Натаном, отчего сейчас вся ситуация лишь ухудшалась, а Эндрю не знал, как помочь Нилу, как успокоить и сказать, что тому больше не нужно бежать, ведь он понимает, что это не работает так просто.        Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, после чего окончательно спустился к команде, находя Ваймака глазами. Он знал, почему кролик хотел поговорить именно с тем. Не считал это отличной идеей, но не препятствовал. Нил и так много потерял, а лишать того еще и права голоса, выбора, он не собирается. Точно нет. — Тренер, — зовет он, — Нил очнулся, сказал, что вы можете войти, — конечно, Эндрю хотелось, чтобы кролик никого не пускал, чтобы они могли побыть вдвоем, но ладно. Если Нил так хочет поболтать об экси, то лучше уж с Ваймаком, тот хоть побудет мало-мальски интересным в этом плане собеседником. — Пойдем, — тот поднимается, потирая сонные глаза и направляясь к нему.        Эндрю приехал сюда первым. Он подорвался сразу, как позвонили, а это было около трех часов ночи. Би встала около пяти, тогда то и обнаружила записку, подняв других Лисов и тренера, после чего те приехали. Конечно, по-хорошему, Нил должен был впустить всех, но он очень радовался, что кролик думает о себе, выбирая не всю команду, а нескольких человек.        Ох, Эндрю даже не знал, что думать. Ему хотелось быть только вдвоем, но он не даст тех ответов Нилу, которые тому нужны, а потому сначала компания Ваймака, а потом и доктора. Только после этого они останутся вдвоем. Наедине. Он сможет поцеловать того, если разрешат, в чем, правда, он не уверен, но это не так уж и важно. Главное, что кролик учится расставлять границы более четко. Пусть в начале тех будет очень много. Они расплывутся со временем и доверием, а вот их установка куда сложнее, ибо не все сразу понимают, что должны думать о себе, а не о других.        Они заходят к Нилу, замечая, что тот в полудреме. Эндрю оказывается прямо рядом с кроватью, слегка дуя на лицо и позволяя тому проснуться без паники. Кролик разлепляет глаза, мило жмурясь, после чего замечает тренера и пытается сесть, однако его рука оказывается на плече, мешая. — Лежи, Зайка, — Эндрю было плевать на то, что Ваймак слышит это прозвище, плевать на все, когда он чуть не потерял свое счастье. Он вообще того от себя больше не отпустит, не позволит отойти ни на шаг, да и не за чем тому это делать. Будет всегда рядом и под защитой. Всегда поблизости. — Нил, — здоровается тренер, на что кролик кивает. — Как ты? — В порядке, — он очень хочет отвесить тому подзатыльник, однако врачи сказали, что тело слишком сильно пострадало, а потому лучше обойтись без избиений. Даже легких. — А теперь правду, — требует он тихим и властным голосом, заставляя того не врать. Будь тут Кевин, Аарон, да кто угодно из команды, он бы закрыл глаза на ложь, но тренер, Эбби, Би, он и врачи в больнице должны знать правду, чтобы была возможность помочь. Так что никаких сокрытий состояния. — Я не чувствую ног, — бормочет тот, а Эндрю замечает, что у кролика выражение лица такое, словно тот сейчас заплачет от досады, обиды и горя. — Эндрю, что говорит врач? — он мотает головой. — Тот скоро придет, чтобы сам и лично мог сказать. Это будет точнее. Шансы есть, что Нил будет ходить, но... малы, а экси... — он не успевает закончить предложение, как Ваймак перебивает. — Мне плевать на то, будет ли он играть, — Эндрю предположил, что это резкое одергивание было больше предназначено для Нила, чтобы показать, что никто не изменит своего отношения, не зависимо от того, ходит маленький кролик, или нет. — Но, тренер... — Нила тот тоже обрывает. — Джостен, не неси чуши. Да, ты хороший и ценный игрок, но твое здоровье в разы важнее, чем игра в студенческие годы. Ты серьезно думаешь, что мне было бы плевать на тебя? Ты — Лис. Это — одна большая семья, которая помогает друг другу вне зависимости от того, можешь ли ты продолжить играть. Или ты думаешь, что сможет спровадить Ники и Элисон? Да они вцепятся тебе в глотку, не дав уйти. Как и Мэтт с Дэн. Ни один Лис тебя не отпустит. Мы не Вороны. Мы не бросаем семью, — Эндрю был поражен и даже горд речью Ваймака. Это было четко и правильно, он увидел, как глаза Нила все же заблестели, как слезы стали стекать по щекам, так что сел на кровать рядом с тем. — Да или нет? Я хочу обнять тебя, — он решил, что сейчас действовать в слепую не стоит, а потому же просто не забыл уточнить свои намерения. — Да, — начал кролик, хотя было видно, что тот не так уж и сильно уверен. — Ты можешь остановить меня в любое время.        Он приобнял того за плечи, приподнимая и прижимая аккуратно к груди, чтобы ничего не повредить, чтобы не сделать больно. Он действовал правильно, хорошо, так что все обошлось и Нил смог расслабиться в его руках, продолжая плакать. Тому это явно сейчас было нужно, когда такое напряжение так долго оставалось внутри. Возможно, тот еще долго не избавится от слез, но он готов каждый раз держать кролика, собирать воедино, лишь бы тот просто был рядом. — Нил, помни, что мы всегда будем с тобой, — сказал Ваймак, подходя к двери. — Я позову врача, — Эндрю кивнул, а кролик лишь сильнее прижимался к нему, требуя тепла и ласки, которую он мог дать, которую сейчас не хотел прятать. Он понял, что в любой момент может потерять самого близкого человека, а потому должен, обязан быть рядом каждую секунду, обнимая, целуя, держа и защищая. — Маленький мой, я так испугался за тебя, — признается он в тишину комнаты, однако не успевает продолжить или услышать ответ, ибо в дверь стучат и заходит врач. Нил сразу напрягается, однако Эндрю начинает перебирать пряди волос, пытаясь помочь тому почувствовать себя менее в ловушке. — Здравствуйте, мистер Джостен, Миньярд, — он кивнул, а кролик остался лицом в его груди, так и не отлипая, однако тихо пробормотал приветствие: — Здравствуйте, и просто Нил, — доктор кивнул. — Конечно, Нил. Мне надо тебя осмотреть, а потом я расскажу все, что знаю, отвечу на любые твои вопросы, касаемо твоего состояния сейчас, — кролик был недоволен, не хотел, чтобы к нему кто-то лишний раз прикасался, однако послушно отодвинулся от Эндрю, сел, поворачиваясь заплаканным лицом ко врачу. Тот, на свое счастье, не выдал никаких эмоций или замечаний насчет красных глаз, лишь подошел и попросил поднять сорочку, чтобы можно было послушать.        Эндрю быстро спрыгнул с кровати и подошел к двери, запирая ее на замок. Возможно, врачу это не сильно понравилось, однако тот лишь продолжил заниматься своим делом, решая, что платят достаточно, чтобы вопросы остались незаданными, если пациент выполняет требования. А Нил, бросив благодарный взгляд, поднял, показывая не только врачу, что уже все видел, но и Эндрю все новые шрамы. На торсе они не сильно прибавились. Конечно, стало больше, но не критично, а вот на руках, которые стали открыты сразу, как одежда оказалась полностью снята... Руки и запястья были полностью в ожогах и порезах. Причем столько новых, что оставлял не Нил себе, а ему кто-то, скорее всего, Лола. Это заставляло гнев кипеть, желание убить всех обидчиков возросло, однако те уже были мертвы.        Осмотр длился не так уж и долго, после чего врач записал какие-то показания, и дал Нилу вернуться в безопасный кокон под одеждой и одеялом. Эндрю присоединился к парню, садясь позади, позволяя тому облокотиться спиной о его грудь, чтобы выслушать все, что скажут.        Он положил руки на плечи, а потом спустился к груди, приобнимая, прижимая, аккуратно, чтобы не задеть шрамы. Возможно, он впервые настолько ласков, так открыт, когда рядом есть кто-то еще, однако он не может по-другому. Он понял, что чуть не потерял своего маленького крольчонка из-за того, что сторонился, что опасался чувств, однако Эндрю понял, что то, что он испытывал раньше, все, что ощущалось, когда Нил рядом, прекрасно в сравнении с тем, что происходит, когда они разлучены, а потому он больше такого не допустит.

***

       Нил не хотел слушать все это. Ему не нравилось, что врач пророчил, ибо все обстояло слишком плохо, а еще он устал от этого. Сейчас ему сказали, что как минимум все тело должно восстановится, должны пройти все раны и прочее, только после этого должно быть еще куча осмотров и тестов, а, когда это все закончится, есть шанс, что в его случае все еще можно спасти множеством операций. Хотя ему запретят до конца жизни какие-то огромные физические нагрузки на ноги, отчего и бег, и экси отпадают, а другое его и не интересует.        Нилу на самом деле тяжело представить себя без этого, представить, каково это оказаться полностью обездвиженным, лишиться всего, что только помогало ему оставаться живым все девятнадцать лет. Он не знал, каким образом, но понимал, что выбора уже нет. Его ставят перед фактом, что теперь инвалидная коляска — единственный способ передвижения. — Он может выйти на улицу, если захочет? — интересуется Эндрю, пока Нил просто пропадает. Ему снова становится тяжелее дышать, ведь он беспомощен, он больше не может сам себя защитить, он не способен бороться один на один с кем-то. Его достаточно будет бросить на землю, чтобы победить, ибо он ничего не сделает, а это слишком опасно. Он не выживет, если будет инвалидом, если так и останется лишенный ног. — Ходить, как я думаю, вы и так понимаете, что нет. Ему нельзя напрягать ноги от слова совсем еще пару недель, чтобы травмы не стали лишь хуже, но я могу помочь пересадить его в коляску, чтобы вы прогулялись, если Нил хочет этого, — он уже думает, что пришла пора отвечать, как Эндрю продолжает. — Я могу понести его на руках погулять? — он не ожидал, что тот скажет подобное. Это было странно, но приятно, ибо оказываться в коляске он был не готов. Он не хотел даже вспоминать, что теперь лишен главной части своего тела, а та была бы слишком явным и больным напоминанием об этом. — Вы можете задеть его раны, что будет довольно больно для Нила, или слишком сильно трясти его, что тоже будет не таким уж и приятным, — доктор не запрещает, а отговаривает. Нил научился ловить эту разницу, когда стал общаться с Эндрю, ведь ему надо было осознавать, когда тот категорически отказывается, а когда сомневается. — Но я могу, — Эндрю уже не спрашивает, а утверждает, сделав такой же вывод. — Да, — слегка недовольно произносит доктор, смотря на время. — У вас есть сорок минут до того, как Нилу надо вернуться, чтобы сделать несколько процедур. — Конечно, — отзывается Миньярд, а врач уходит, тогда тот чуть наклоняется к его уху, начиная говорить. — Зайка, как ты хочешь оказаться на улице? — На руках, — сразу бросает он, ибо никаких колясок, никаких и никогда, хотя Нил и понимает, что потом выбора не будет. Он не сможет все время просить кого-то его донести, а, учитывая то, что такое позволяет он только Эндрю, вообще ситуации будут редкими. — Как скажешь, Принцесса, — Нил слегка улыбается, совсем немного краснеет, отчего получает поцелуй в щечку, а потом Эндрю встает, оказываясь сбоку, укутывает его полностью в одеяло, потом еще в одно, а только после поднимает на руки, унося на улицу, чтобы дать ему такую нужную сейчас вещь, как свободу.

***

       Все процедуры проходили натянуто. Нил каждый раз чуть ли не переживал паническую атаку, ибо его ненависть к прикосновениям посторонних возросла, как поднялась и любовь к Эндрю. Касания, что тот дарил, всегда были мягкими, никакой боли, только приятное тепло и защищенность. Это ему нравилось, что он даже не ставил ограничений. Конечно, сначала Миньярд поворчал на это, но потом просто стал постоянно прикасаться, помогая, давая то, что нужно, но вот врачи... те были ужасны. Когда дотрагивались до ног, чтобы что-то размять и прочее, ему всегда казалось, что те сейчас решат лишь сделать все хуже, что сожмут так сильно и кость сломается. Ему всегда казалось это слишком опасным, поэтому Нил утыкался лицом в шею или грудь Эндрю, пока тот ласково обнимал, что-то шептал на ухо, гладил по волосам или спине.        Сначала врачи и медсестры постоянно пытались выгнать Миньярда, но потом привыкли к присутствию того, да и Нил позволял что-то делать только тогда, когда Эндрю был рядом, поэтому выбора особо не было. А потом, даже если все запрещали, его на руках выносили на улицу, ибо это лучше всего помогало избавится от панической атаки. Это помогало почувствовать хоть какую-то свободу.        Он хотел сбежать из больницы еще в первый день, да и сделал бы это, если бы не ноги, однако Миньярд отказывается помогать, решая, что минимум неделю он должен провести под наблюдением, учитывая то, что это не городская больница, а частная, где, если все станет плохо, хватит небольшой жалобы, чтобы к нему стали нормально относиться, а потому тот и не позволял, пока не прошли эти семь дней, тогда и сам персонал уже мог выписать Нила, конечно, с рекомендациями и прочим, но все же.        По двум справкам от врачей, Би и Эбби, его перевели в университете на дистанционное обучение, как и Эндрю, чтобы тот всегда мог быть рядом, если что-то понадобится, ибо не всегда Нил был способен самостоятельно справиться с той или иной задачей. Конечно, ему это не нравилось, но снова никакого выбора.        Парни, что живут с ним в общежитии, стали класть только на нижние полки то, что ел Нил, чтобы ему не пришлось звать на помощь, если он захочет поесть. Все принадлежности, вся одежда, еда, все напитки и прочее стояли и лежали на таком уровне, чтобы было легко дотянуться сидя в коляске. Иногда Кевин или Ники могли забыть об этом, однако потом возвращали туда, куда надо.        Время шло, и его раны заживали. Они все еще неприятно напоминали о себе во время кошмаров, что участились, или панических атак, что тоже могли прийти на пустом месте. Эндрю всегда был рядом, чтобы помочь. Снова уговаривал начать ходить к Би, однако Нил не хотел, это была не та часть, которую он одобрял, а потому нет. Ничего такого и быть не могло. Он не хотел.        Сегодня все еще хуже. Он не так давно с Эндрю возвращался в больницу, к своему сожалению, чтобы провериться. Раны стали лучше, так что врач просил прийти и пройти огромный осмотр, что Нил пережил. Это было ужасно, но он смог. Сегодня же должны прийти результаты, так что он был весь на нервах, пока никто не звонил и не сообщал итоговый результат, который был безумно для него важен.        Звонок был. Эндрю отошел в магазин, убедившись, что Нилу всего хватает и что ближайшие полчаса или час он сможет провести сам без каких-то затруднений. Так было каждый раз. Он уже даже привык к этой увеличившийся заботе, к проявлению чувств ярче, чем раньше. Он привык к этому, он полюбил это, однако звонок... — К сожалению, в вашем случае невозможно снова встать на ноги, — он запомнил фразу дословно, ведь что-то снова надорвалось. Он так сильно надеялся, что снова будет ходить, снова сможет хотя бы как-то передвигаться, однако нет. Это просто... это нереально, просто настолько ужасно, что он бросает телефон и быстро едет в ванную.        Да, совесть совсем немного гложет его, но плевать, сейчас это настолько неважно, что он хватает лезвия, коих тут много, ибо он никуда не убирал те, которыми резался еще на постоянной основе. Нил знал, что без ног он вообще не он, это не его жизнь, это не жизнь. Он не сможет, а потому хотел закончить все это.        Совесть, Эндрю... он не мог бросить того, но и жить так не мог, лишь поэтому появились на глазах слезы, которые он не сразу заметил, поэтому руки затряслись, поэтому ему стало лишь тяжелее что-то с собой сделать. Он не мог оставить Эндрю одного, зная, что тот может это не пережить, однако... он не хотел оставаться здесь, не мог.        Рука уже была занесена, пару пробных и легких порезов сделано на руке, ибо эта боль успокаивала, помогала, расслабляла.        Нил не услышал, как дверь открылась, как Эндрю появился на пороге, быстро подбежал, отбрасывая лезвие в сторону, как сел на корточки около его ног, хватая за ладони, чтобы он снова не взял в руки что-то опасное и острое. — Зайка, Маленький, что случилось? — слезы продолжали литься, даже и не думая успокаиваться, хоть на секунду замедлять свой темп, да и сам он трясся в очередной недопанике, недоистерике, не зная даже, как правильно назвать свое подвешенное состояние, когда хочется не просто пару раз пройтись по запястьем, а перерезать их и горло для уверенности. — Я не смогу... это... это нереальный с-случай... я всегда... буду таким, — с паузами и заиканиями говорит он, ибо это слишком сложно, слишком тяжело для Нила. Он не может, не хочет оставаться таким. — Эй, Маленький мой, Любимый, я рядом, я всегда буду рядом, я не оставлю тебя, несмотря на то, можешь или нет ты ходить, Крольчонок, Хороший мой, я рядом, — тот это говорит, а слезы лишь сильнее катятся. Если бы он мог ходить, уже бы несколько раз ударил бы по стене или полу, но он не дотянется, да и Эндрю его держит. — Я мешаю тебе! Ты не можешь жить спокойно, когда приходится постоянно обо мне заботиться! Я лишь приношу проблемы! Дай мне просто сдохнуть! — он видит, как тот дергается на последнюю фразу, но не отступает. — Продолжай дышать, Малыш, просто дыши, — он в страхе, отчаяние, гневе и настолько разбит, что не знает, как быть, отчего просто слушается Эндрю, что немного приводит его в чувства. — Я всегда буду с тобой. Ты никогда, слышишь, никогда не станешь помехой, лишним или что ты еще себе навыдумывал. Ты самый близкий и важный для меня человек. Я ни за что не оставлю тебя. Я буду рядом, ты научишься жить с коляской, ты сможешь привыкнуть к ней и к тому, что твоя жизнь изменилась, я всегда буду рядом, чтобы помочь тебе в этом. Потом, после университета, мы переедем в дом, думаю, колумбийский придется оставить Ники, но мы найдем другой и оборудуем так, чтобы тебе было удобно. Пробежки ты сможешь заменить катанием по округе или двору. Мы придумаем для тебя все, чтобы стало проще, я буду бороться вместе с тобой, чтобы эта жизнь стала важной и нужной. Мы сможем вместе, Крольчонок. Вдвоем. Просто позволь мне помочь и позаботиться о тебе. Это не тяжесть и не бремя. Я люблю тебя, Нил, я хочу помогать тебе, спасать, обнимать, целовать. Ты важен для меня, поэтому я всегда буду с тобой.        Слезы так и не переставали литься, а голова Нила упала, повисла. Ему было слишком приятно слышать слова Эндрю, что тяжело в них верилось, хотя и казалось, что это все правильно, ведь на самом деле тот не бросит, он знает, что Миньярд всегда будет рядом. Он понимает это.        Возможно, то, что Эндрю так редко произносил подобные слова, помогло довольно сильно, чтобы его паника не стала сильнее, а, наоборот, сошла, успокоилась. — Я тоже люблю тебя, Дрю, — тот кивает и улыбается. По-настоящему улыбается. — Я знаю, Маленький, я знаю, — Эндрю тихо усмехается, видимо, тот понял, что Нил больше не пытается совершить самоубийство в общежитии. — А еще теперь ты не отвертишься от Би. Минимум раз в неделю, Зайка, а она может сказать, что тебе придется ходить чаще. Я знаю, что ты ее все еще не сильно любишь, но она поможет тебе, уже помогала и поможет снова. — Знаю, — соглашается он, ибо это правда, хотя и не хочет идти. — Когда Би узнала, что я пару раз пытался покончить с собой, заставила ходить к ней трижды, чтобы я мог постоянно ей выговариваться, чтобы постоянно делился мыслями, чтобы те не сжирали меня изнутри, подталкивая, а чтобы она разбирала их со мной, чтобы помогла научиться работать с негативом.        Нил лишь кивнул. Да. После этого попыток больше не было, хотя желание какое-то время сохранялось. Они все жили так, как Эндрю и описал. Они учились взаимодействовать, чтобы коляска не мешала, обустраивали все, чтобы не возникало никаких сложностей. Они работали над каждым аспектом жизни, чтобы всегда было удобно им двоим.        Время шло, и Нил учился. Да, все получалось не так просто, но Би помогла ему принять это и понять, что он не беспомощный, что все еще способен на многое, просто по-другому. Они работали, они привыкали друг к другу, но все получалось, все шло на улучшение, что с каждым днем становилось легче.        Би также помогла ему избавиться от постоянных кошмаров и панических атак, так что и Нил полюбил женщину, понял, почему Эндрю так хорошо к ней относился. Они долго работали, чтобы стало проще, но смогли.        Конечно, идеально уже никогда не будет, но все равно все стало достаточно хорошим, чтобы Нил и Эндрю смогли жить и дальше многие годы в объятиях, ласке и любви друг друга.