Хроники ловца снов

***

      Юнги не помнил, когда именно наступила ночь. Не осознал, в какой момент она закончилась. Пыль лениво кружила в косых лучах рассвета, пробивающегося сквозь жалюзи. Он пробыл в репетиционной комнате чуть больше шестнадцати часов, отыгрывая то этюд, то пьесу раз за разом, снова и снова. К последней части экзамена — произведению собственного сочинения он пока не притрагивался. Не мог.       Боялся, что если услышит его сотню раз, то возненавидит мелодию. Так, как возненавидел этюд "Буря" и пьесу “Reverie”, которые репетировал столько раз за последние два месяца, что ему казалось, что он сможет сыграть их во сне. Он не хотел ненавидеть свое произведение, первые ноты которого зародились в ту самую, его последнюю поездку в больницу к маме. Он думал о ней, когда писал музыку и назвал произведение "Опавшие листья".       Юнги успел пожалеть, что решил репетировать всю ночь — пальцы отказывались слушаться, ноты плыли, мысли вязли, словно мухи в меду. Он медленно моргнул. Один раз, второй. До экзамена оставалось еще пару часов. Голова опустилась на сложенные на раме фортепиано руки. Плечи осели, вторя замедляющемуся дыханию. Может, если он закроет глаза всего на секундочку...

_____________

      Его тело дернулось назад, потеряв равновесие. На смену безмятежной утренней тишине университетских холлов пришел рев моторов, недовольные протяжные автомобильные гудки и ругань водителей, которых в очередной раз несправедливо подрезали. Юнги оказался в незнакомой машине.       — Я больше не буду возиться с тобой, Пак! — с водительского сиденья раздался разъяренный голос незнакомого мужчины. Голова Юнги дернулась направо, картинка будто прояснилась, стала четче, а мир — более осязаемым. Он увидел Чимина, в метре от себя, вжавшегося в ручку двери. Казалось, никто из пассажиров не видел его, словно он был призраком, непрошенным гостем. Случайным свидетелем.       — Остальные ушли со своих университетов, на двух стульях не усидишь. Если ты завалишь и этот экзамен, то тебе придется выбирать: либо учеба, либо дебют, понятно? —под конец его голос сорвался на едва сдерживаемый крик.       Юнги снова посмотрел на Чимина, в голову невольно лезли неприятные воспоминания об их последнем разговоре. Робкие утренние лучи освещали лицо парня короткими вспышками — бледное, неподвижное, упрямо сосредоточенное. Он не вздрогнул от крика, лишь плотно сжал губы и тихо вздохнул, будто бы давно привык к подобному.       Чимин хотел было что-то ответить, он даже прокашлялся, набрал воздух в легкие, как почувствовал внезапное дуновение порыва ледяного воздуха, увидел блеск белых, будто залитых молочных пеленой глаз. Он почувствовал, как волосы на его затылке поднимаются дыбом. Чимин протянул руку в пустоту.       — Юнги? — почти беззвучно произнес он.

_______________

      Юнги проснулся как от ледяной пощечины. Будто с небес на землю опустилась божественная рука, и вытянула его за голову из той машины. Он рывком выпрямился, хватая ртом воздух, словно его держали под водой. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы вцепились в край стула, в поиске якоря, опоры.       Это был не сон.       Но у него не было времени думать о произошедшем, Юнги взглянул на часы — до начала экзамена оставалось меньше часа. Он мягко, почти нежно провел пальцами по клавишам фортепиано напоследок. На удачу. Закинул вещи в рюкзак и быстрым шагом вышел из комнаты для репетиций.       Он не успевал съездить домой, чтобы переодеться и сходить в душ, поэтому придется импровизировать. Юнги отправил Хосоку сообщение с просьбой захватить его костюм по дороге в университет, а помыться можно и в одном из тренировочных залов кампуса.       Юнги вышел на улицу и направился в сторону здания школы исполнительных искусств. Его тут же окатило холодом, выбивая остатки сна из глаз — промозглый ноябрьский ветер пробрался ему под воротник, сырость липла к щекам и шее. Юнги поежился и взглянул на небо, которое, несмотря на довольно паршивую погоду, было ясным и невозможно синим, как после ночного дождя. Вдалеке, у линии горизонта висел ослепительный желтый диск солнца, его лицо подсветили неожиданно теплые лучи, приятно контрастируя с холодным воздухом. День обещал быть хорошим.       Он сделал шаг вниз по лестнице и внезапно увидел Чимина. Он был в той же одежде, что и в его сне... нет, в видении. Под локоть его вел мужчина, который сидел за рулем и кричал. Он дергал парня, словно тряпичную куклу или непослушную собаку. Но Чимин не сопротивлялся, их взгляды пересеклись всего на секунду, после чего глаза Чимина флегматично перетекли куда-то сквозь него, будто Юнги и не было. За ними с грохотом закрылась дверь.       Юнги боролся с желанием переживать за Пака. Пошёл он к черту со своими высокоприоритетными делами. Но несмотря на его упертое желание забить на него хрен, Юнги чувствовал назойливое жужжание на краешке сознания. Некий... диссонанс? Существовало великое множество слов, которыми Юнги мог бы описать Чимина, но "флегматичный", "покорный" и "безвольный" не входили в их число.       Юнги одернул себя. Чимин ясно дал ему знать, что не заинтересован в общении. Сейчас у него были дела поважнее, чем переживать за человека, кому до лампочки до его переживаний. Он снова взглянул на часы — еще сорок три минуты. Юнги побежал к спортзалу, швырнул вещи в ближайший к душевой свободный шкафчик, разделся и встал под горячие струи воды.       Водные процедуры заняли у него не больше пяти минут и, когда он вышел, в раздевалке уже стоял Хосок, держа в руках чехол с его костюмом. Юнги вскрикнул и прыгнул обратно в кабинку, прикрывшись душевой шторкой.       — Отвернись, — прошипел он, безуспешно пытаясь дотянуться до шкафчика со своими вещами. Хосок хихикнул, закатил глаза и вручил Юнги костюм.       — Чего я там не видел, — фыркнул он, но глаза, все-таки, закрыл.       — Позволь сохранить хоть капельку достоинства.       Юнги с улыбкой перебирал содержимое чехла. Помимо самого костюма, Чон умудрился впихнуть туда майку, свежее белье и носки, небольшое полотенце и даже его старые туфли, которые он в последний раз обувал на школьный выпускной.       Душ и чистая одежда наконец дали ему почувствовать себя человеком, но когда настала очередь надевать брюки, Юнги заметил, что рана от канцелярского ножа снова открылась под воздействием горячей воды и начала обильно кровоточить. Он вышел из за перегородки в рубашке поверх простой черной водолазки, пиджаке, трусах и кроссовках.       — Так пойдешь? Решил взять эпатажем, если не хватит таланта? Так много артистов карьеру построили, — пошутил Хосок, но когда заметил, что из места на бедре, которое Юнги зажимал ладонью тонкой струйкой течет кровь, его лицо стало серьезным, — А это еще откуда?       Он подбежал к противоположной стене, на которой висела аптечка. Среди скудного ассортимента отыскался антисептик и несколько пластырей. Хосок усадил Юнги на скамью, расположил его ногу на своем колене и начал интенсивно водить ладонью над порезом с сосредоточенным видом.       — А вдруг я — лекарь, как дедушка Пака?       Несмотря на то, что до экзамена осталось меньше получаса, Юнги позволил Чону колдовать над своей ногой чисто из любопытства: когда же тот наконец-то поймет, что Чимин просто издевался над ним. В противном случае, он признает, что был не прав, зато у него появится волшебный медик, что было бы донельзя кстати, учитывая количество раз, когда его пытались убить за последние пару месяцев. Но ни через минуту, ни через две с его порезом так и не произошло ничего экстраординарного и Чон, опустив руки, вернулся к традиционной медицине. Юнги зашипел, когда Хосок залил рану антисептиком и прижал к ней марлевую повязку.       — Не знаю, где ты вечно пропадаешь, но я... я не могу тебя потерять. В ту ночь, когда ты пропал... Мне было так страшно, — его голос звучал все тише и тише. Последнюю фразу он произнес почти беззвучно. Юнги улыбнулся, положил одну руку ему на затылок, а второй притянул парня к себе, заключая в мягкое объятье.       — Те люди больше никогда меня не тронут. А это... — он ткнул пальцем в сторону пореза на ноге, — Это — просто случайность.       — Упал, бегая с ножом? — скептически повторил он оправдание которое Юнги пытался скормить ему пару дней назад.       — Мхм, — промычал Юнги, забрал у Хосока лейкопластырь и наскоро наклеил его поверх повязки.       — Не помню, когда в последний раз видел, как ты бегаешь, — он щелкнул языком, сложил руки на груди и стал наблюдать, как Юнги впопыхах натягивает брюки.       — Профессор Мун попросил принести ему нож, чтобы открыть коробку с новым оборудованием. И ты знаешь меня и две мои левые ноги... — Юнги старался сделать голос максимально повседневным, засовывая разбросанные по всей раздевалке вещи в рюкзак. Хосок смерил его долгим взглядом, в нем уже не было неверия, только разочарование.       — Тот блокнот, который ты отдал Чонгуку. Откуда у нашего профессора по звукозаписи так много мерча какой-то пафосной IT компании из Сеула? И почему, когда я начал искать информацию об этой компании, я наткнулся на хренову кучу статей о том, что в пятницу, как раз в тот день, когда ты якобы ездил к профессору Муну, одного из директоров нашли в коматозном состоянии на полу собственного номера.       Хосок спрятал руки в карманы, чтобы унять дрожь в руках. Он прокручивал сценарий этого разговора всю ночь, ворочаясь в кровати. Он не хотел казаться обвиняющим, или агрессивным. Но у него не получилось. На лице Юнги застыло абсолютно нечитаемое выражение.       — И каким образом я могу быть причастен к какому-то бизнесмену из Сеула?       — Его нашли с белыми глазами.       Юнги медленно набрал полные легкие воздуха, шумно выдохнул. Врать становилось все сложнее и Юнги не понимал, зачем он вообще скрывает правду от Хосока. Чтобы... защитить? Уберечь от правды? Чушь собачья. Им двигало эгоистичное желание оставить в своей жизни единственный оплот нормальности. Того, с кем можно было бы притворяться, что всё по-прежнему так, как было раньше.       — Ты же... веришь в мое благоразумие? И что я не делал бы ничего опасного или глупого? — аккуратно начал Юнги.       — Конечно нет, — отрезал Хосок.       — Хорошо, но... можно я расскажу тебе все после экзамена? Осталось минут десять и я уже не успеваю, — Юнги нацепил на себя свою лучшую обезоруживающе-виноватую улыбку. Хосок вопросительно приподнял бровь, поднес указательный палец к горлу его водолазки и коротким движением оттянул ткань вниз, оголяя багряно-фиолетовые синяки — следы рук Юн Ханыля.       — Про это тоже расскажешь?       — Моя сексуальная жизнь тебя совершенно не касается, — Юнги закатил глаза и убрал руку Хосока от своей шеи. Он поднялся со скамейки и протянул другу руку.       — Не смешно, — процедил Хосок, но все же встал вслед за Юнги. Тот подхватил рюкзак за лямку, а Хосока под локоть и побежал в сторону выхода.       — Видишь, Мин Юнги все-таки бегает!

_____________________________

      Коридор перед актовым залом, в котором должен был проходить экзамен был залит холодным утренним светом, из-за которого пол казался ледяным, а стены тусклыми и неприветливыми. Воздух вибрировал от напряжения: студенты перешептывались, кто-то в панике листал ноты, кто-то ходил по кругу, сжимая какие-то бумажки, словно утопающий, ухватившийся за спасательный круг. Его одногруппница, Ким Соин, лежала в углу без сознания, её подруга, имя которой Юнги не помнил, плакала и совала ей под нос платок, смоченный в нашатырном спирте.              Согласно расписанию, он должен был сдавать экзамен самым последним, но решил прийти пораньше, чтобы посмотреть, как справятся остальные. Чтобы убедиться, что он лучше.       Они подошли к актовому залу ровно к девяти часам и уже хотели незаметно юркнуть за дверь, как заметили суматоху у входа. Профессор Чхве, председатель экзаменационной комиссии говорил с Чимином и его чересчур нервным менеджером на настолько повышенных тонах, насколько того позволяли стены высшего учебного заведения.       — Хватит тыкать в меня своей бумажкой! Расписание составлено, я не собираюсь вычеркивать студента, который готовился к этому дню несколько месяцев, только чтобы господин Пак мог дебютировать в своей айдол-группе, — последние слова мужчина выплюнул с откровенным отвращением.       — У нас есть разрешение декана! Может, получится пропустить его между кем-нибудь? Или поставить в конце? — было видно, что мужчина едва сдерживал гнев. Его правая рука сжимала локоть Чимина с такой силой, будто тот старался перекрыть ему кровоснабжение. Юнги подавил порыв подойти и сбросить его руку.       — Я поговорю с деканом сам, и объясню ей, что господин Пак может сдать экзамен, но только если будет следовать стандартным процедурам, — профессор Чхве был непреклонен.       Хосок подошел поближе, развесив уши и расплываясь в довольной ухмылке. Иногда Юнги казалось, что Хосок ненавидит Чимина больше, чем любит его. И он не знал, забавно ли это или жутко.       Когда профессор хотел уже захлопнуть дверь перед ними, Чимин наконец-то подал голос:       — Импровизация! — вдруг воскликнул он, — Если экзамен все равно заключается в импровизированном танце, я могу танцевать, пока другой студент будет сдавать произведение. И для тройки нужно всего сорок секунд своей хореографии, я сокращу свой танец, а все документы, эссе и теоретическую часть сдам сразу декану Нам. Умоляю... всего сорок секунд.       Его голос был полон плохо скрытого отчаянья. Он казался таким... маленьким между этих двоих людей, которые так легко игрались его судьбой. Юнги вспомнил угрозу менеджера, которую он услышал утром, в машине: "Не сдашь экзамен — либо бросаешь группу, либо учебу".       — Нет, — категорически отрезал профессор Чхве, — Я сильно сомневаюсь, что кто-то из учеников будет готов разделить с вами сцену и внимание комиссии. Повторяю, вон из...       — Подождите, — внезапно, даже для самого себя, выкрикнул Юнги и вышел вперед. "Что ты делаешь" — прошипел Хосок, но Юнги не обратил на него внимания. Чимин посмотрел на него со странной смесью непонимания, надежды и неловкости, что Юнги стал свидетелем нелицеприятной сцены.       — Вы еще кто? — судя по голосу профессора, терпения у него осталось немного.       — Мин Юнги, третий курс, обучаюсь по специальности "композитор", — коротко доложил он, будто стоял перед генералом армии, а не сухим старичком, никак не способным определиться лысеть ему, или седеть.       — Я не буду против... если Пак станцует, пока я буду играть. И я сдаю последним, поэтому мы никому не помешаем и не займем время остальных учеников.       — Юнги, ты не обязан, — Чимин упер взгляд в пол, его глаза начали поблескивать от подступающих слез.       — Вот тут я соглашусь с Паком. Да, Мин, вы не обязаны. Я вспомнил вас. Это ваша третья попытка перейти на стипендиальное обучение, и так как четверокурсники не допускаются к данному экзамену, еще и последняя. Уверены, что хотите испортить её? — профессор прищурился. Юнги ощутил, что Хосок пытается одернуть его настолько сильно, что чуть не порвал полы его пиджака.       — Может, вы и правы, но я считаю, работая вместе художники не умаляют, а дополняют способности друг друга. Профессор, вы всегда говорили, что искусство ищет пару: звук порождает движение, движение отвечает светом, свет рождает чувство, — Юнги сам не до конца понимал, что несет, но его внезапная вспышка альтруизма привлекла внимание и вокруг них собралась небольшая толпа, которая одобрительно кивала словам Юнги.       Чимин сделал небольшой шаг в сторону Юнги, прижавшись к нему боком и прошептал тихое, едва различимое "Спасибо". Юнги почувствовал, как рука Чимина нашла его собственную. Чимин аккуратно переплел их пальцы, будто боялся его спугнуть, коротко сжал и тут же выпустил его ладонь. Его уши покраснели настолько, что Юнги боялся, что они могут опалить его волосы.       Профессор обвел их испытывающим взглядом. Еще раз посмотрел на умоляющее лицо Чимина, на испуганное, но уверенное лицо Юнги и на справку от декана, смятую в руках менеджера. А еще на толпу зевак, сбредшихся на суматоху. А какому артисту не нравится публика? Он демонстративно махнул рукой и произнес:       — Хорошо, Мин, но потом не бегайте за мной с просьбами о пересдаче.       Чимин повернулся к Юнги и уже хотел было сказать что-то, но менеджер одернул его и толкнул ко входу в актовый зал. Чимин бросил на него последний извиняющийся взгляд и скрылся за дверью. В коридор вышел ассисент профессора и объявил о начале экзамена о переводе на стипендиальное обучение. Желающих наблюдать за выступлениями пригласили на трибуны, Хосок схватил Юнги за предплечье и потянул к самому верхнему ряду кресел.       — У тебя совсем нет самоуважения? — прошипел он, когда они сели. На его лице смешались раздражение и искреннее непонимание.       — Я не знаю, зачем я это сказал, ясно? Мне просто... стало его жалко, вот и все. Слушай, Хоуп, если я сыграю дерьмово, значит сыграю дерьмово, вне зависимости будет там Чимин брыкаться на заднем фоне или нет, — выпалил Юнги и достал из кармана пачку сигарет, выругался и засунул ее обратно.       — В том то и дело. Я знаю Пака. И он никогда в жизни не растворится на заднем фоне. Он из тех, кто выходит вперед и зубами оторвет любую толику внимания зрителей у тех, кто делит с ним сцену. Тебе повезет, если комиссия вообще запомнит, что ты там был, — Хосок процеживал слова сквозь сжатые зубы, не желая признавать таланты соперника.       — Это мы еще посмотрим, — хмыкнул Юнги, сложил руки на груди обратил взор на сцену. С верхнего ряда зал напоминал маленький театр: сцена залита резким желтоватым светом софитов, а все вокруг — трибуны, стены, люди — тонули в сером полумраке. За длинным, чуть изогнутым столом, повернутым к сцене сидели члены комиссии — строгие, безучастные лица, ровные спины, одинаковые остро заточенные карандаши, готовые к решению судеб.       Экзамен начался.       Первым на сцену вышел худощавый парень, сжимающий скрипку в дрожащих руках. Юнги вспомнил, что видел его на уроках истории музыки — тот вечно спал на задних рядах аудитории. Он едва поклонился, затем осознал, что забыл смычок и, рассыпаясь в извинениях, бросился за кулисы. В зале было настолько тихо, что можно было расслышать, как хор карандашей шуршит о бумагу.              Он появился спустя минуту, запыхавшийся, со съехавшим галстуком и растерянным лицом. Он поднес микрофон ко рту, но задел мембрану зубами и по залу раскатился оглушительный механический взвизг.       — П-простите, — произнес он. Юнги наблюдал, как бисеринки пота скатываются по лбу несчастного.       — Чон Ёнсу, специальность "скрипка". Сегодня я сыграю для вас "Концерт №3" Моцарта, соль мажор, — его голос чуть окреп и он снова поклонился. С нижней стороны трибуны послышался небольшой взрыв аплодисментов — со своих мест, хлопая в ладоши вскочили молодая женщина, мужчина средних лет и маленькая девочка.       — Ёнсу, мы верим в тебя, у тебя все получится! — выкрикнули они хором, сложив руки рупором. Явно репетировали. Бедный, ярко красный Ёнсу в неверии наблюдал за действиями своей семьи и хотел провалиться сквозь пол. Из зала послышались хлесткие смешки, когда модератор попросила зрителей вести себя потише. Даже Хосок с силой вжался в кресло, его голова практически целиком пропала в вороте красного худи. Парень очень болезненно переносил приступы испанского стыда.       Юнги чувствовал, что не разделяет реакции зала. В голове всплыло воспоминание: первый курс, Юнги готовился к своему первому экзамену по переводу. Он сидел за столом на их маленькой кухоньке и смотрел музыкальный разбор одного произведения, неистово делая записи в блокноте. К нему подсела мама, разложив перед собой кучу цветных бумажек и перламутровых фломастеров. На вопросительный взгляд Юнги та ответила, что готовит плакат, чтобы поддержать его во время выступления. Тогда, в ужасе смотря, как она хаотично лепит маленькие звездочки из фольги на кислотно-зеленый кусок картона, Юнги, наверное, испытывал те же чувства, что сейчас испытывал бедный Чон Ёнсу. Но ему так и не удалось покраснеть за поведение своей мамы. Отец избил её до коматозного состояния за две недели до его выступления. А плакат... плакат он со злости разорвал на куски, когда получил письмо об отказе. Сейчас он отдал бы все на свете, лишь бы услышать, как она гордо выкрикивает его имя с трибун, с уродливым зеленым плакатом в руках и бордовой помадой на губах.       Юнги заметил, что плачет только когда крупная слезинка упала на тыльную сторону его ладони. Он очнулся когда Чон Ёнсу уже доигрывал свой концерт, утер глаза манжетой рубашки и постарался незаметно отвернуться от Хосока, чтобы тот не заметил его красный, сопливый нос. Но было поздно, он ощутил как друг приобнял его за плечи.       — Ты в порядке?       — Да... просто... Просто подумал, что если бы мама была здесь, то она перекричала бы все семейство Чон вместе взятых, — из его горла вырвался горький смешок. По щекам вновь потекли горячие слезы. Хосок сжал объятье еще туже.       — А еще проигнорировала бы замечание модератора и в конце пошла бы рассказывать комиссии о том, какой ты талантливый мальчик.       Юнги улыбнулся и шмыгнул носом.       — Знаешь, если бы... произошло чудо, она очнулась и была здесь со своим плакатом и кричалками... Я бы ни за что не вел бы себя, как этот неблагодарный придурок Ёнсу.       — Конечно знаю, Юнги... Конечно знаю.

____________________________________

      Прошло больше двух часов, когда стала подходить очередь Юнги. Внизу всё сменялось быстро, как кадры пленочной киноленты: переливы арфы, знакомые пассажи рояля, чьи-то сбившиеся ноты, чьё-то глухое, едва различимое «извините». Студенты шли один за другим, словно в траурной процессии, каждый сражался с волнением, со страхом провала.       Людей на трибунах заметно поубавилось, справа от него, развалившись на кресле храпел Хосок. Юнги с едва заметной улыбкой на губах наблюдал, как конкурсанты бежали обнимать свои семьи и друзей, которые пришли их поддержать. Но в его улыбке была и доля циничности — он понимал, что на сцену пока не выходил никто, кто был бы лучше него.       Следующей вышла девушка с флейтой — спокойная, собранная, со взглядом человека, собравшегося покорить мир.       — Хан Хесоль, первый курс, специальность "духовые инструменты".       Она, как и все до нее коротко поклонилась, закрепила листы на нотной стойке и начала игру. Зазвучала волшебная, фееричная мелодия, будто та раздавалась из зачарованного леса, в котором живут друиды и гоблины. Но Юнги наблюдал не за девушкой, он внимательно следил за реакцией восьмерых членов комиссии. Те одобрительно кивали, делая пометки в своих записных книжках.       Он посмотрел на список конкурсантов и почувствовал, как сердце упало в желудок: перед ним оставался всего один человек.       — Нам пора, — он дернул Хосока за рукав и на ватных ногах стал спускаться по лестнице, в сторону кулис. Он и сам не понимал, почему ему было так страшно, но потом вспомнил разбросанные по полу осколки своих разбитых мечтаний, когда он получил одно письмо с отказом, затем второе, ровно через год. Еще и слова Хосока повисли над ним тяжелой тенью: "Тебе повезет, если комиссия вообще запомнит, что ты был там". Черт, Хосок был прав, зачем он вообще вызвался помогать Чимину. Зачем он вообще подал заявку на этот дурацкий конкурс, хотя завалил его дважды. К тому же он здесь единсвтенный третьекурскник, зачем он только пришел сюда позориться...        Будто услышав его душевные смятения, Хосок подошел к нему ближе и стукнул кулаком в плечо.       — Я знаю это твое лицо, Мин Юнги. Дай угадаю, уже планируешь сбежать? — он усадил Юнги на скамейку за кулисами. Вокруг них сновали другие конкурсанты, ассистенты членов комиссии, организаторы и звукорежиссеры сцены. В метре от них на пол рухнула Хан Хесоль, она зажмурилась, прижала флейту к груди и пыталась отдышаться после выступления. Юнги поднял глаза на Хосока:       — Откуда ты...       — Знаю, плавали. Каждый раз, на всех экзаменах, конкурсах и концертах, с тех пор, как тебе было девять, ровно в тот момент, когда перед тобой остается один человек ты планируешь дать деру, — на его лице была знающая, приободряющая ухмылка.       — Ты знал, что профессор Чхве ненавидит меня? И я уронил проектор профессора Им на первом курсе и она терпеть меня не может после этого. Профессор Ким вообще назвал мою игру... посредственной в прошлом году. Я выйду туда и снова опозорюсь, — затараторил Юнги.       — Смотри на меня, — Хосок взял лицо Юнги в ладони и развернул на себя, — Ты уже сделал самое сложное — вытерпел два месяца репетиций. Ты играл эти произведения миллион раз, чего стоит сыграть всего лишь еще один?       В груди Юнги разлилось приятное осознание, что он слушал слова поддержки Хосока с тех пор, как им было по девять лет и с тех пор Чон еще ни разу не повторился. Интересно, он заранее придумывает несколько вариантов своей речи зная, что у него случится очередной нервный срыв? Или это была импрвизация? Он с благодарностью посмотрел на Чона.       — И если ты не выйдешь на сцену, то выйду я, представлюсь, как Мин Юнги, сяду за рояль и опозорю твоё доброе имя, — он поднял Юнги за плечи и подвел к проходу на сцену. Там уже выступал предпоследний конкурсант. К ним подошла одна из ассистенток профессора и сказала, что скоро позовет его, и чтобы он был готовым. У Юнги бешено заколотилось сердце.       — У тебя же нет костюма, — он силой заставил себя перевести внимание на разговор с Хосоком.       — Я сорву его с тебя.       — Звучит сексуально, — Юнги постарался отшутиться, но получилось как-то вяло.       Он вплотную подошел к выходу на сцену, ожидая звук своего имени, словно звона гильотины. Предпоследний конкурсант завершил свое выступление, поблагодарил комиссию, раздались скромные аплодисменты. Юнги не слышал ничего из этого из-за звона в ушах. Мимо него, спускаясь со сцены прошел предпоследний конкурсант, слегка задев его плечо своим, запуская таймер. Три минуты. Пауза между выступлениями.       — А где Пак? Разве он не должен выходить с тобой? — Хосок подошел сзади и положил ладонь на его плечо и Юнги едва удалось сдержать испуганный вскрик, — Надеюсь его сожрал тот жуткий менеджер.       — Да не знаю я, где... — начал было Юнги, но краем глаза поймал движение за противоположными кулисами. Чимин стоял у небольшой лесенки, ведущей к сцене, вцепившись руками в металлические перила. К нему подошла организатор и шепнула ему что-то на ухо. Чимин кивнул, и сделал шаг вперед, попав под лучи крайних прожекторов. Юнги поймал его взгляд поперек сцены и шумно сглотнул. Чимин успел переодеться: на нем была струящаяся черная сатиновая рубашка и плотно прилегающие, короткие черные шорты.       Чимин смутился, разорвал взгляд, сделал шаг назад и принялся делать зарядку, разогреваясь перед выступлением. Хосок заметил реакцию Юнги и дал тому ощутимую затрещину.       — А ну выключай все свои гомосексуальные чувства. Он всегда так выряжается, хотя все остальные танцоры ходят в майках и трико, как нормальные люди — Хосок фыркнул. Юнги забавляла его неутолимая ненависть к Паку. Но сейчас он думал немного о другом. Чимин опустился в боковом выпаде, мышцы бедер бугрились под лоснящейся, загорелой кожей.       — Хотя знаешь, будь у меня такие ноги, я бы и в магазин за продуктами ходил бы в коротких шортах, — сдался Хосок, но добавил в конце, что отменная задница не делает из него хорошего человека. Юнги прищурился, осознание накатывало на него медленно. Волнами.       Какого хрена? Он уже видел это, как минимум сотню раз. Несмотря на то, что Юнги удалил свое стриминговое приложение, он возможно, а возможно и нет, но сохранил пару коротких видео со стримов пользователя Akago. Он начал листать галерею, чтобы показать их Чону.       — Хосок, тебе не кажется, что это...       — Слушай, а разве Чонгук не говорил, что на тот извращенский сайт его привел знакомый из агентства? И разве они с Чимином не должны были дебютировать в одной группе?       Юнги наконец нашел нужный файл и нажал на кнопку воспроизведения. На видео парень лежал на боку, лицо скрыто за кадром. Между его ног с треском взрывается половинка переспелого арбуза и, уже понятно почему, казавшийся таким знакомым голос благодарит за подарки.       — Ахренеть, посмотри, даже шорты те же.       Они посмотрели друг на друга с отвисшими челюстями.       — Поверить не могу, что Пак Чимин это... — начал Хосок.       — Акаго, — выдохнул Юнги.       — Тот извращенец с фруктами по которому ты сохнешь второй год, — одновременно с ним выплюнул Хосок.       Но у них не было времени переварить новую информацию, он услышал звук своего имени, раздавшийся словно гром среди ясного неба — его приглашали на сцену. Воздух выбило из легких, внутренние органы скрутило в тугой комок, мышцы ног наотрез отказывались слушаться.       — Мин Юнги, прошу выйти на сцену, — вновь повторила девушка, с легким оттенком раздражения. Он почувствовал, как Хосок положил свои ладони на его плечи, затем его рука скользнула к его шее и он вытянул мамину подвеску наружу из под его водолазки.       — Она рядом, — прошептал Хосок, подталкивая его вперед. Страх слегка отступил, Юнги сжал теплый камень в ладони, сделал глубокий вдох и ступил под свет софитов.       Когда спустя пару секунд глаза привыкли к слепящим лучам прожекторов, он наконец разглядел лица членов экзаменационной комиссии. Большинство из них он знал и видел практически каждый день, кого-то видел впервые. Экзамен длился уже третий час и они выглядели уставшими и раздраженными. Посередине полукруглого стола сидел профессор Чхве, который смотрел на него с откровенным пренебрежением.       Плевать. Он делает это ради себя. И даже если у него не получится перевестись на стипендиальное обучение... он всегда может стащить еще несколько телефонов у парочки преступников. Юнги стало смешно от собственной, внезапно появившейся мысли, он издал короткий смешок, сделал очередной вдох и подошел к микрофону.       — Мин Юнги, третий курс, специальность "Композиторство", с дополнительной специализацией по игре на фортепиано, — Юнги поклонился, и без тени страха в глазах, с вызовом взглянул на комиссию. Он подготовил два произведения и, учитывая его боевое настроение, втайне надеялся, что они выберут этюд. Профессор Чхве прокашлялся, прочищая горло, он со скучающим видом рассматривал бумаги Юнги и, не удосужившись поднять взгляд, придвинул стойку с небольшим микрофоном к себе:       — Мы бы хотели услышать этюд "Буря" и... собственное произведение. Как же оно там называлось, — он медленно провел пальцем по строчкам, — Ага, вижу. "Опавшие листья". Как оригинально.       Последняя фраза была сказана уже поодаль от микрофона, но Юнги находился достаточно близко к краю сцены, чтобы услышать ремарку. Юнги сжал зубы, стараясь не дать вежливой улыбке сползти с лица, поклонился в очередной раз и направился к роялю. Руки потряхивало и он ударил по клавишам еще до того, как успел приземлиться на банкетку. Зал заполнили первые ноты, "Буря" рванулась вперед с хриплым, гневным дыханием. Резкие аккорды вспыхивали, словно молнии. Он играл это произведение тысячу раз, но заполонившая его злость и отчаянье позволили впервые почувствовать ту самую бурю, разыгравшуюся на нотном стане. На секунду он оторвал глаза от клавиш, и наткнулся на восхищенный взгляд Чимина, он стоял за противоположными от него кулисами, наблюдая за каждым его движением. Волосы Чимина были растрепаны после растяжки, пшеничные локоны рассыпаны по лбу, пухлые губы приоткрыты в изумлении, очертания точеных ключиц проступают через полупрозрачную рубашку... Юнги вновь опустил взгляд на клавиши. В произведении как раз настал момент, когда музыка чуть замедляется прямо перед крещендо, словно затишье перед бурей и, кажется, никто не заметил, что он отвлекся.       Темп "Бури" стал постепенно нарастать, пальцы летали над роялем, словно хищные птицы, резко пикируя вниз. Он склонился над клавишами, напрочь забыв об осанке, аккорды раздавались все громче и громче. Юнги закрыл глаза, больше не боясь сделать что-то не так. Он знал, что не ошибется. И, спустя несколько бесконечных секунд, со сцены раздался последний, грандиозный аккорд.       Внезапно наступившую тишину разрезал внезапный звук хлопков. Позади него Хосок аплодировал так, будто от этого зависела его жизнь. К нему присоединились почти все оставшиеся в зале зрители и даже несколько членов жюри. Но взгляд Юнги был прикован к одному человеку — Чимин, будто только что очнувшийся из транса, просиял гордой улыбкой и медленно захлопал в ладоши. Юнги было досадно, что этот звук затерялся среди остального шума.       Женщина, которую Юнги видел впервые, сидящая слева от профессора Чхве, придвинула микрофон к себе.       — Великолепно, господин Мин. Можете приступать к вашему собственному произведению.       "Великолепно, господин Мин" он почувствовал, как гордость распирает его грудь и обернулся назад. Хосок стоял, чуть ли не выпрыгивая из брюк с самой яркой улыбкой, которую видело человечество. В приступе эйфории, Юнги чуть не забыл, что должен сделать еще одно объявление.       К счастью, ему не пришлось говорить о выходе Чимина, на сцену вышла организатор, объясняя его обстоятельства с выпускными экзаменами. Судьи выглядели удивленными, но заинтересованными. Все, кроме профессора Чхве. Тот выглядел так, словно не улыбался еще с восемьдесят седьмого года. Краем глаза Юнги заметил, что прямо перед тем, как выйти на сцену, менеджер Чимина схватил того за воротник, дернул его на себя и прошипел что-то тому на ухо. Чимин поморщился, будто от боли, или страха, но как только он оказался на сцене, его лицо не выражало ничего, кроме спокойствия и уверенности.       — Выражаю огромную благодарность уважаемым членам комиссии за то, что позволили мне импровизировать перед вами сегодня. Также большое спасибо нашему талантливейшему Мин Юнги. Я знаю, что я в надежных руках.       Последняя фраза едва не заставила Юнги поперхнуться. Но он быстро взял себя в руки, напомнив себе, что это все еще его экзамен, и он все еще терпеть не может Чимина. Даже если он и вправду Акаго. Чимин бросил на него обнадеживающий взгляд, одними губами прошептав "У нас все получится".       Юнги коснулся клавиш мягко, почти нерешительно — и его мелодия развернулась, та самая, которая пришла к нему в автобусе по дороге в больницу. В тот же миг Чимин шагнул к центру сцены, резкий свет софита над его головой оттенял каждую черточку его тела, делая линии острее, а мышцы более точеными.       Стоп. Он опять это делает. Он отвлекся. Может, Чимин вообще не имеет никакого отношения к тому сайту. Юнги отлепил глаза от танцора, и приковал их к нотному листу. Мелодия потекла из под его пальцев ровнее, увереннее. Он написал её трагичной, пропитанной чувством несправедливости и безнадеги. Краем глаза он наблюдал за лицами членов жюри — задумчивые, оценивающие. Юнги с облегчением обнаружил, что не все они смотрели на Чимина, женщина, ранее похвалившая его этюд смотрела на него с улыбкой одобрения, делая пометки в своем блокноте.       Мелодия ускорилась, как и движения Чимина. Юнги вновь смотрел на него — до этого он никогда не видел, как тот танцует. Его тело двигалось с невозможной мягкостью и легкостью, воздушная ткань рубашки едва поспевала за ним, метаясь черными всполохами за его спиной. Он чуть замедлил темп, Пак следовал за ним, словно послушная марионетка. Юнги чувствовал, что дергает за невидимые нити с каждой нотой, вытекающей из под его пальцев, а Чимин отвечает. Поддается.       Музыка замирала — и он стекал вниз, и вновь взлетал вверх, когда та снова набирала обороты. В Юнги смешалась смесь восхищения и благодарности. Чимин понял, о чем были "Опавшие листья" — скорби по утерянному, тоске по не случившемуся. Но в его движениях также была борьба, надежда, которую Юнги изначально не вкладывал в мелодию. Но разглядел, расслышал этот мотив, когда наблюдал за танцем Чимина. Юнги вдруг вспомнил их разговор в маяке, когда Чимин сказал, что танцоры обречены интерпретировать чувства музыкантов. Оказалось, он был неправ. Чимину удалось раскрыть Юнги новую сторону его произведения.       Зазвучали последние аккорды, Чимин завершил прыжок, остановившись в позе балерины, как в детских музыкальных шкатулках, и как только музыка утихла — рухнул на сцену, будто огромный кукловод обрезал нити, державшие его конечности.       Он... тоже это почувствовал?       Юнги не слышал апплодисментов, они смотрели друг на друга не отрываясь. Юнги понял, что тоже чуть не задыхается, когда увидел, как грудь танцора тяжело вздымается вверх и вниз.       Чимин медленно поднялся, Юнги встал с банкетки и подошел к микрофону. Подойдя к краю сцены, он заметил, что зрителей в зале заметно прибавилось, и еще человек двадцать толпилось у входа и все, не отрывая взгляда, смотрели на них.       "Третьекурсники — настоящие монстры, как мы должны с ними соревноваться, это нечестно" — раздался чей-то обреченный вздох среди толпы и едва сдержал смешок. Когда-то он так же думал о старших ребятах.       — Благодарим за ваше внимание.       Юнги с Чимином поклонились в последний раз и поспешили удалиться со сцены. Как только он оказался за кулисами, Хосок сшиб его с ног, сжимая в медвежьем объятье.       — Ты был потрясающий, Юнги, просто невероятно! Пак там тоже неплохо дергался, но я на него почти не смотрел. Ты точно выиграешь, ты никогда так хорошо не звучал!       На глаза Юнги навернулись слезы, то ли от боли в ребрах, то ли от теплых слов поддержки. Он прокряхтел что-то в благодарность, поднялся и расправил съехавший набок пиджак. Следующим к нему подошел Чимин, он успел накинуть на плечи плед, его лицо сияло на тысячу ватт.       — Спасибо, ты был не обязан, но все равно я так благо... — он хотел было подойти и обнять Юнги, но перед ним резко встал Хосок.       — Да, он не был обязан. Я вообще удивлен, что в твоем плотном графике нашлась минутка для того, чтобы сказать "спасибо" — он сложил руки на груди и Юнги прыснул со смеху, вспоминая, как Чимин когда-то назвал его чиндо-кэ.       — Прости, ты прав. Юнги, я не должен был грубить тебе тогда, просто в тот момент столько всего навалилось, что я...       Юнги вспомнил, как менеджер Пака таскал его за шкирку, толкая и угрожая и обида в его груди немного отступила. Он протянул Чимину ладонь для рукопожатия, но тот юркнул мимо Хосока и сжал его в благодарном объятии. Он не знал, куда деть руки, ведь Пак был практически голый под свисающим с его плеч тонким пледом и оставил их застывшими в воздухе.       — Ты не думаешь, что то, что произошло на сцене было еще более интимно, чем когда мы целовались на том маяке или были вместе в душе у меня дома? — прошептал он ему на ухо.       — Что? — у Хосока отвисла челюсть.       — Что? — невинно переспросил Чимин.

_________________________

      Результаты в этом году обещали объявить почти сразу, несколько десятков дрожащих от волнения студентов кочевали то к двери кабинета кафедры, то к доске объявлений. Юнги, Чимин и Хосок сидели чуть поодаль от толпы со стаканчиками кофе и теплыми булочками в руках.       — Так ты реально поверил мне тогда? — Чимин засмеялся, чуть не подавившись булочкой, когда Хосок наконец-то набрался смелости спросить, какая именно у него сверхсила.              — Конечно нет. Это Хосок над тобой так смеется. Что ты поверил, что он поверил. А ты взял и поверил, — буркнул Юнги и запутался в том, что только что выпалил. Он бросил на Хосока умоляющий взгляд, чтобы тот помолчал и хотя бы пять минут не пытался пререкаться с Чимином.       — Кажется, я понял, что у тебя за способность, Чон. Выставлять себя полным идиотом, — довольно ухмыльнулся Чимин.       Хосок сжал зубы, придвинулся к Юнги и зашипел агрессивным шепотом прямо тому в ухо.       — Юнги, мы можем уничтожить его. То видео из сада, где он отсасывал какому-то мужику. Теперь оказывается, что он еще и фетиш-стример. Я прямо сейчас могу отправить доказательства в университетскую газету, а оттуда уже...       Юнги покраснел до кончиков ушей при воспоминаниях об имеющихся у них... доказательствах и захлопнул рот Хосока ладонью.       — Тогда он расскажет... я не знаю, ФБР, что я — чертов корейский Фредди Крюгер и меня препарируют. Мы не будем обсуждать это здесь, — прошипел он в ответ. Он не хотел ломать жизнь Пака даже тогда, когда тот активно портил его собственную. Но теперь... поменялись некоторые обстоятельства.              В метре от них Чимин застонал от удовольствия, наконец добравшись до начинки из красной фасоли в своей булочке. Хосок с Юнги резко повернулись к нему, в их вопросительных взглядах плавали растерянность и неловкость.       — Не обращайте на меня внимание, — Пак снова улыбнулся, прикрыв набитый рот тыльной стороной ладони, — Уже не помню когда ел сладкое в последний раз. Компания не выпускает нас из тренажерного зала под страхом казни.       — По тебе... заметно.       Черт, он сказал это вслух?       Судя по полному отвращения лицу Хосока — да. Он хотел было начать оправдываться, но вдруг его язык онемел, а сердце подпрыгнуло и с грохотом забилось в его горле и спина взмокла от холодного пота. Профессор Чхве вышел с листком бумаги и остановился у доски объявлений. Студенты облепили его со всех сторон, Хосок попытался поднять Юнги, но у того не слушались ноги.       — Благодарим за то, что поделились вашим талантом с нами сегодня, я никогда не забуду ваши выступления, — пробормотал он вежливым, дежурным тоном, — К сожалению, несмотря на то, что каждый из вас — восходящая звезда нашего университета и нашей нации, на сегодняшний день мы можем предложить лишь несколько стипендиальных мест.       Юнги наконец собрался с духом, подошел к краю волнующейся толпы и даже встал на носочки, в попытке разглядеть бумаги в руке мужчины. Но он стоял слишком далеко и его бесполезная способность лишь убивала или калечила людей во сне, может, в следующей жизни ему повезет с рентгеновским зрением?       — Для начала объявим получателей частных грантов, — продолжил профессор. В прошлом году Юнги был согласен хотя бы на двадцатипроцентное покрытие программы, спонсированное каким-нибудь местным бизнесменом, которому надо было списать налоги. Но сейчас... он знал, что заслуживает большего. К счастью, он не услышал своего имени. Юнги почувствовал, как Хосок сжал его ладонь, "Ты точно в основном списке". Чимин встал слева от него, их мизинцы на мгновение соприкоснулись и он почувствовал разряды тока, исходящие с кончиков его пальцев.       — А теперь к призерам сегодняшнего экзамена. Ученик первого курса факультета актерского мастерства, Кван Сынмин, — торжественно объявил профессор Чхве. Из центра толпы послышался счастливый возглас, за которым последовало недовольное бормотание.       — Его отец недавно женился на сестре декана, — Чимин наклонился к его уху, горячий шепот обжег кожу, его нижняя губа коснулась мочки Юнги. Ему потребовалось больше самообладания, чем ему хотелось бы, чтобы выдавить короткое "Как... несправедливо".       — Это тот придурок, который кошмарно отыграл сцену смерти Джульетты... без Джульетты? — Хосок взорвался в праведном гневе, слегка разряжая обстановку. Юнги хихикнул, вспоминая, как Кван тряс старую пластиковую швабру, картинно рыдая в сжатый кулак.       Ничего. Оставалось еще два места. Пока было рано терять надежду.       Вторым реципиентом оказалась второкурсница Ким Сора. Юнги сразу же вспомнил её невероятное исполнение одного из концертов Шостаковича и кивнул про себя. Хотя бы с этим решением он был согласен. В паре шагов от него Ким Сора рухнула на колени и заплакала, спрятав лицо в ладони.              Оставалось только одно место. Толпа застыла в ожидании, никто не смел сделать и вдоха.       — Ученик третьего курса...       Не может быть.       — По специальности "Композиторство", с дополнительной специализацией по игре на фортепиано...       Хосок уже тряс его за плечи, заливаясь победным воплем, но Юнги все еще не верил в происходящее.       — Мин Юнги. Поздравляем и желаем дальнейшего развития вашей творческой деятельности, — его голос звучал слегка раздраженно, будто слова неохотно слетали с языка.       Плевать. Юнги зажмурился, в уголках глаз начали собираться горячие слезы. Он достал подвеску из под воротника и поцеловал теплый камень. Если бы она была здесь, то все в радиусе нескольких метров оглохли бы от её визга. Его губ коснулась горькая улыбка. Юнги боялся открывать глаза. Боялся, что все это окажется неправдой. Кажется, он слышал поздравления и чувствовал объятья, но мозг не поспевал за происходящим.       Толпа вокруг них стала постепенно рассасываться. Кто-то злился, разрывая свои нотные листы, кто-то плакал, оправдываясь перед родителями. Юнги ощутил укол совести в груди, но быстро отогнал это чувство. Он... тоже заслуживает хоть что-то хорошее.       Спустя минуту, к ним подошел профессор Чхве. Юнги вдруг вспомнил, что результаты Чимина так и не были объявлены.       — Господин Пак, не понимаю, чем руководствовались мои коллеги, но трое из ваших профессоров, согласились засчитать ваше сегодняшнее выступление в качестве выпускного экзамена по практической части. Через две недели кафедра вышлет вам расписание письменных экзаменов. Потом можете бежать из нашего университета и сколько угодно скакать размалеванным по сцене под безвкусную музыку, — процедил мужчина.       — Благодарю вас, профессор Чхве, — Чимин просиял широкой улыбкой и сложился в глубоком поклоне. Казалось, Паку было совершенно до лампочки на его пренебрежительный тон. Главное, он получил то, что хотел. Остальное не важно. Юнги восхищался выдержкой Чимина, но совершенно её не понимал. И не разделял.       — А со мной что не так? — вдруг произнес он. Внезапно, даже для самого себя. Хосок пытался одернуть его, но было слишком поздно.       — Что, простите? — Чхве уже собирался уходить, но остановился, услышав вопрос.       — Вы ясно дали понять, за что невзлюбили Пака. Так чем же я заслужил такое к себе отношение?       Чимин с Хосоком вытаращились на него, жестами пытаясь заставить Юнги замолчать, но вдруг в нем вскипела вся обида, накопившаяся в нем за последние три года. Юнги делал вид, что пропускает мимо ушей постоянные укоры, публичные унижение и снобистские ремарки, но это все крупица за крупицей разрушало его уверенность в себе до такой степени, что Юнги и сам поверил в свою ничтожность.       — Не берите на себя слишком много, Мин, никто вас не ненавидит, — хмыкнул профессор, убедившись, что остальные студенты его не слышат, — Какое-то время назад я был поставлен в известность о вашей... деятельности. Продавать низкосортные джинглы за копейки всяким бандитам, которые используют их в своих кошмарных песнях про беспорядочные половые связи и, упаси боже, употребление наркотиков. Это не музыка, а поклонение сатанистским культам. Хотя это не удивительно, учитывая ваш... образ жизни.       Юнги чувствовал, как внутри него начинала клокотать ярость. Кто он такой, чтобы осуждать его? Но мужчина и не думал останавливаться.       — Обычно, студенты-композиторы — гордость нашего университета, они участвуют в международных конкурсах, сотрудничают с филармониями Сеула и Пусана, а вы, господин Мин, позорите репутацию нашего учебного заведения, растрачивая ваши немногочисленные таланты на создание произведений, оскорбляющих музыку в целом.       С каждым словом Юнги чувствовал, что становится все меньше и меньше. Скудные остатки самооценки растворились, оставляя за собой лишь злость.       — Думаете запугать меня вашими дешевыми спецэффектами? — выплюнул Чхве.       — Юнги, твои глаза... — Хосок сжал его плечо, но было слишком поздно. Сознание утекало, будто песок сквозь пальцы, голову заполняло уже хорошо знакомые ощущения холода и пустоты. Неужели он сейчас убьет человека на глазах у всего университета?       Внезапно он почувствовал, как чья-то теплая ладонь обхватила его собственную, и в тот же миг к нему вернулось зрение, сознание прояснилось и его душа вновь вернулась в тело, словно его окатили ледяной водой. Не отпуская его руку, Чимин вышел чуть вперед, закрывая Юнги от сверлящего взора мужчины.       — Профессор Чхве, простите нас пожалуйста, — его губы расплылись в виноватой улыбке, глаза обрели форму тонких полумесяцев, — Юнги очень устал, он всю ночь провел за пианино! И не судите его строго, многие художники и артисты сводили концы с концами как могли, пока не добились величия. Юнги глубоко сожалеет о содеянном, прошу, простите его грубость, просто он очень хочет добиться признания от такого великого музыканта, как вы!       Был ли то страх, факт того, что их разговор начал привлекать внимание других студентов в холле, или же приторные слова Чимина оказали нужный эффект, но профессор фыркнул, окинул их последним испепеляющим взглядом, пожелал им хорошего дня и удалился.       — Мне кажется, или ты только что чуть не... — начал Хосок, но Юнги перебил его.       — Как ты это сделал? — он повернулся к Чимину, подозрительно уставившись на их, все еще сплетенные руки. Чимин одернул ладонь и нахмурился.       — Просто немного лести. На твоем месте я бы не заводил себе врагов среди руководства университета, в котором тебе учиться еще полтора года, — он сложил руки на груди, напуская на себя строгий вид.       — Нет, я про то, что когда ты взял меня за руку...       — И вообще, не обращай внимания на этого религиозного фанатика, — Чимин не дал ему закончить, — Как говорит мой хороший друг, "Никогда не давай советов тому, кого критично послал бы нахрен", или что-то в этом духе... Не важно. Важно то, что я был прав. Там, на сцене. У нас действительно получилось.