Птичка в клетке

Кейа никогда не дрожал от холода, — в нём текла кровь ледяных ёкаев, пусть и разбавленная в половину. Он никогда и не дрожал от страха, — разве что в те пару раз, о который он вспоминать не желает даже на смертном одре. Он так воспитан с малых лет. А ещё Кейа слишком много всего помнит и это заставляет его ненавидеть оставаться наедине с собой, в тишине. Поэтому он когда-то давно прикормил у себя дома двух вечно звенящих и требовательных до внимания фей. Только и их звон ему кое-что напоминал из прошлого. Так звенел колокольчик на поясе матери, когда она брала его собой в снежную погоду глубоко в горы. Родной перезвон. Безопасный. Потому Кейа их и держит при себе, продолжая баловать вниманием и заботой, продолжая потакать своим страхам. Потому что Кейа помнит, как в один из летних дней, когда почему-то мать долго его не навещала, — это сейчас ему, взрослому, понятно, что она не могла покинуть территорию снегов, а тогда маленькому мальчишке Кейе никто этого объяснить не мог, — отец, глядя куда-то поверх его головы произносит строго и чётко «Ты знаешь, что делать», и Кейа тогда, — во дурак! — глядя на отца кивнул «Да, конечно, знаю!», а надо было бежать, потому что в самом-то деле Кейа понятия не имел, что ему делать, когда на голову надевается мешок в разы больше всего его тела, когда нет возможности ни пошевелится, ни вздохнуть, когда накрывает впервые паника, а вырваться не хватает сил. И только удушающие тепло, теснота и темнота глушат сознание. С того самого момента у Кейи появилось три ненавистные вещи — тепло, теснота и темнота. Следующее воспоминание не менее яркое: солёный воздух неприятно сушит горло, палящее солнце жжёт глаза и кожу, на ней тогда расползались красные пятна-ожоги, а ещё нетвёрдая, качающаяся земля... Пол, если быть точнее, если ещё точнее, то пол под решеткой клетки, в которой Кейа тогда очнулся. Желудок крутило так, что будь в нём хоть крошка еды, Кейу бы стошнило, а так было нечем. Горячий, распухший язык лип к нёбу, но всё же удалось что-то простонать или даже кого-то позвать, потому что вскоре клетку накрыли грязной, пыльной тряпкой и стало ещё хуже. Солнце не пекло кожу напрямую, но безумно грело тёмную ткань и превращало клетку в газовую камеру. Каждую минуту проведённую в этом жерле вулкана Кейа помнил и помнил спасительную прохладу ночи, которая прервалась перемещением клетки в жужжащую телегу, а после и в какой-то балаган. Тогда Кейа осмелился выглянуть в небольшую щёлку между тканью и мгновенно столкнулся с совершенно незнакомым лицом. Его он тоже помнил. Трёхдневная щетина, узкие губы, широкие щеки, большой нос и большие глаза. Он тогда не испугался, сил не хватило попросту. — Живой! — гортанно крикнул мужчина, от чего Кейа отшарахнулся от края клетки и глупо уставился перед собой. Тогда мужчина сорвал тряпку и открыл для Кейи мир вокруг. А вокруг, со всех сторон, стояли такие же клетки и в каждой кто-то сидел. Кто-то был больше похож на Кейу, кто-то больше походил на домашнее животное, слепленные из нескольких сразу. — Я не сомневался, — в открывшемся пространстве появился ещё один мужчина, — кинь ему кусок хлеба и миску воды. Там ещё несколько едет, надо решить, куда ставить их всех. Кейа помнил, что тогда был самый невкусный хлеб из всего, что он когда либо ел. В ту же ночь принесли ещё две клетки: одну с птицей, а вторую с большим ящером. А после снова всё накрыла темнота и духота. Тогда Кейа много спал и уже не мог уследить за временем. Потом приходит женщина и забирает его в до рези в глазах белую и яркую комнату, так похожую на снежные вершины его дома в самый разгар дня, на осмотр, берет кровь и что-то вкалывает между лопаток. Кейа сопротивлялся, но несколько мужчин легко и ловко его удерживали на месте, а после появился такой же мальчик как и сам Кейа и что-то протянул к его лицу с мягким голосом. — На, съешь, больно только первое время, а потом всё пройдет. Не сказать что у Кейи был выбор отказаться от того, что уже пихали ему в рот, но проглотил он это что-то быстро, даже не почувствовав вкуса. — Я его чипировала, так мальчик здоров, если не считать аномально низкой температуры тела. Кровь больше даст информации, отчёт я пришлю через несколько дней. Через несколько дней Кейу в верёвках выводят на какой-то подиум, где снова по глазам бьёт яркий свет, а из темноты напротив сверкают таблички с номерами, после каждой Кейа слышит какое-то число и ёжится, даже не подозревая, что оно может означать и только разрывающий тишину удар деревянного молотка с оглушающим "Продано" выбивает у него землю из под ног. Его снова уводят и Кейа хочет обернуться и спросить "а что продано?", но его за веревки тянут за дверь и спустя время передают в руки высокой женщины. Она много курила, часто выдыхая дым в его сторону, от чего Кейа морщился и кашлял. Жёсткие верёвки сменяются серебряной цепочкой на шее, а прутья клетки на высокие колонны залов. Почему-то и имя сменяется на отвратительное "Снежик". Так его зовут в этом доме, подзывают как кота, поят из миски и кормят какими-то сухарями, а когда Кейа пытается взять что-то со стола, то ему на пальцы скидывают угольки с какой-то странной вазы. Когда Кейа устроил бунт, его заперли в подвале оставив только миску с водой и сухарями на пять дней. Новая хозяйка, когда увидела пустые миски, несколько раз похвалила и даже погладила "Снежика" по голове и наконец выпустила. Такие наказания были не редкостью и с каждым новым месяцем подобной жизни Кейа всё больше походил на обтянутый кожей скелет. Женщина его ругает на чем свет стоит, её слуги бьют его розгами, пока на спине не начинают гореть следы, и снова закрывают в подвальной комнате. Последней каплей терпения Кейи разбивает чашу, когда при очередном наказании, женщина не то случайно, не то специально, но задевает металлическим когтем глаз Кейи и тот из рваного века наполняется кровью. В ту же ночь Кейа, стараясь не тереть раненный глаз от боли и обиды, нахватав еды из шкафов, сбегает. Его быстро ловят, избивают ещё сильнее и снова сажают в клетку в душном ангаре. Ту женщину Кейа больше не видел, но и глаз до конца восстановить не удалось. Видел он им только размытые пятна, зато часто замечал омерзение в глазах окружающих, как только те натыкалась на его шрам, потому, Кейа решил прикрыть глаз и больше не давать поводов смотреть на себя с жалостью и отвращением. И в течение этих нескольких месяцев Кейу в клетке навещает тот самый мальчик, промывает и обрабатывает раны от наказания хлыстом. Он же и предлагает сделать повязку на глаз. Следующей побег Кейа совершает не сразу, а много месяцев спустя и несмотря на то, что он всеми силами путал свои следы и ловко прятался, его снова быстро отыскали и кинули в клетку без еды и воды, нацепив теперь на шею какой-то кожаный ремень. Когда после нескольких дней мора Кейу вытряхнули из клетки и посадили в тех же условиях на привязь на улице, как дворовую собаку без будки ещё на сутки, но теперь уже под палящее дневное солнце и душную ночь, Кейа готов был распрощаться со своей недолгой, да и не очень то счастливой жизнью. Первым пришёл к нему именно тот мальчик, что всегда обрабатывал его раны, был где-то неподалеку, да и просто самым человечным образом относился к Кейе из всех, кого он встретил после того, как покинул деревню. Как его похитили. Все звали его «Альбедо». — Не пытайся больше убежать, тебя всё равно найдут и вернут. Пообещай, что больше не убежишь и я дам тебе воды и жидкой каши, — тогда Кейе достаточно было кивнуть, что он и сделал. Бежать было бесполезно. Кейа не дурак. Нужен другой план. Кейа снова живёт в клетке, но теперь незапертой. Стоит ему только высунуть голову за пределы решётки, как по телу скачет электричество, заставляя с содроганием откидываться обратно на безопасную и разрешенную территорию. Иногда к нему приходил Альбедо. Рассказывал про лабораторию, как учится, как в будущем станет помогать своей тётке, многое рассказывал. А вот Кейе рассказать было нечего. Прошлым он делиться не хотел, а настоящего у него просто напросто не было, кроме этой треклятой клетки. Про будущее Кейа думал часто, но поделиться этими мыслями, он считал, всё равно что подписать себе смертный приговор. Ещё месяцы спустя, Кейу за шкирку вытаскивают из клетки, — он тогда отчаянно сопротивлялся, цеплялся за прутья и мотал головой, страшась снова получить удар электричеством, но ничего не произошло, и его втолкнули в клетку побольше. Размером с десять таких, в которой он сидел, а напротив него стояла небольшая химера. В тот день Кейе впервые было что рассказать Альбедо в ответ, то как он чуть не попался под укус змеи-хвоста, как увернулся от когтистой лапы, как запыхался бегать от зверя по всей клетке, как чуть сам не напоролся на рога, когда запрыгнул на спину химере и как оторвал её замороженный хвост. Он тогда и зрителей этого боя заметил только после того, как химеру вытащили из клетки. И подобные бои стали его обыденностью. Кейа не жаловался на болящие мышцы, не жаловался на раны, ожоги, порезы, укусы, он ими хвастался перед Альбедо, а Альбедо продолжал обрабатывать его раны всё так же в клетке, в которой они вдвоем теперь уже с трудом помещались. Вскоре Кейе отвели отдельный угол среди клеток в большом ангаре. Он всё ещё оставался заключённым, но и исполнял роль смотрителя всего этого зверинца, тем не менее являясь его частью. К зверям в клетке он старался не привязываться сильно, зная, что скоро тех либо продадут, либо выставят на бой против него же, но исправно каждый день по несколько раз ходил вдоль рядов и подкармливал зверьё, если за кем-то замечал неладное, то при случае указывал на это Альбедо, помогая и ему в практике и сам обучаясь, запоминая особенности каждого зверя. Ещё через время Кейу стали брать с собой на охоту в качестве мальчика на побегушках. И тогда он учился и на собственной шкуре и на опыте старших как в большом мире справляться с диким зверьём и опасными существами. Так бы и продолжалось, если бы в один момент охотники, которые везде за собой таскали Кейу не нарвались на такую тварь, которая им оказалась не под силу. Кейа, как всегда отправился в расщелину первым на разведку и, вернувшись, добросовестно сообщил, что в логове спит женщина. Эти слова прозвучали командой "фас" для нескольких мужчин. Они по одному заходили в узкий тоннель, замыкающим шеренгу был Кейа. Женщина в лохмотьях всё так же крепко спала, прислонившись спиной к своду пещеры. Не сказать, что она была красавица, но Кейа подслушал, что где-то в этих скалах водится фейри или нимфы, за таких на рынке можно было разбогатеть в одночасье. Только Кейа не ощущал от неё ничего прекрасного, от неё веяло замогильным холодом, поэтому приближаться слишком близко он не стал. Охотники же столпились перед женщиной уже разматывая сети, уверенные в том, что мешки с золотом уже в их руках. Женщина распахнула глаза ровно в тот момент, когда её накрыла сеть. Кейа помнит, хотя и не желает вспоминать, тот вымораживающий внутренности отчаянием крик этой женщины. Такой оглушающий, что Кейа зажал двумя ладонями уши и всё равно слышал истошный вопль. Охотники стоявшие ближе всего к женщине, так и рухнули на колени, как скошенные самой смертью, из ушей их по шее текла кровь, а глаза остекленели. Женщина неторопливо выбралась из сетей, гордой походкой пройдя мимо оставшегося стоять ещё одного охотника оцепеневшего до мертвенный бледности. Он бы и остался жить, если бы Кейа не дёрнулся вперёд, выкрикивая женщине "осторожно!". Та резко обернулась и не разбираясь в ситуации выдала ещё один вопль, от которого мужчина, вздрогнувший от крика Кейи, отлетел в стену, оставляя после своей головы большое кровавое пятно. Тогда Кейа только отошёл от выхода, пропуская женщину, способную голосом уничтожить трёх здоровых, подкованных в охоте на тварей, мужиков. Она остановилась напротив Кейи долго смотря ему в лицо, рассматривала ошейник, словно выискивая что-то знакомое, хмурилась, считывая и не понимая его историю, но так и не сказав ни слова удалилась, а у ног Кейи остался кожаный ремень, что последние несколько лет был при нём вернее всего на свете. Кейа вернулся с охоты один в ангар. Свободный от заключения, но не знающий, что с этой свободой делать. Вечер его закончился, как обычно, обходом клеток, а утро началось с кормления в них заключённых. После приходили люди, забирали некоторых тварей и выдавали ему за них деньги. Все настолько привыкли к постоянному присутствию Кейи, что никто и не воспринимал его как чужого в этих сделках. Так Кейа просто по инерции живя продолжил дело тех, кого ненавидел всей своей ледяной душой, с одним лишь условием, что новый дом для его зверья станет "домом", а не "тюрьмой". По крайней мере он старался.