Tabu

      Это был сущий кошмар. Ивушкин повидал жизнь. Смерть тоже. Был не в одном лагере с начала войны. Но нигде ему не доставалось столько нежелательного внимания, как здесь. Фриц был ненормальным. Разумеется, все они были ненормальными, но этот… эсэсмэн…       Ивушкин почти сразу почувствовал себя будто под лупой. Штандартенфюрер — как Ивушкин узнал потом, по фамилии Ягер — заявился в пыточную, где Ивушкин покачивался на цепях, прикреплённых к потолку. Ягеру вообще повезло застать его в сознании: Ивушкин проваливался в беспамятство каждые пятнадцать минут. Пришёл не один, с переводчицей. Симпатичная девчонка, а фриц… по-своему тоже, но Ивушкину было не до любезностей. — Что надо? — прохрипел Ивушкин. Ягер с помощью переводчицы изложил суть дела и стал ждать ответа. — Хочешь, чтобы я курсантов твоих поимел? А сам не желаешь ли отведать? — Подняв голову, ехидно спросил Ивушкин. Переводчица ойкнула, замотала головой. Ягер с любопытством переводил взгляд с одного на другую. — О, не переживай, милая. Я могу и сам. И он повторил ту же фразу на чистейшем немецком. Ягер округлил глаза, и впечатленный, и разозленный. — Так переводчица не нужна? Тем лучше. Что скажешь на моё предложение, танкист? — А что скажешь ты? — Дерзко спросил Ивушкин. Помедлив, Ягер в два шага оказался рядом, и тело Ивушкина закачалось на цепях от удара в живот. — Люди спят с людьми. А свиньи со свиньями. Запомни это. И знай своё место. Ивушкин шевельнул пальцами рук, скованных над головой. — Моё место над вашими могилами, служилый. Надеюсь, из-за меня ты потерял парочку дорогих твоему сердцу друзей. Ягер скривился и отступил от узника. — Это значит, нет? — Это значит, пошёл к чёрту. Ивушкин дышал хрипло, переводя дух после удара. — Хорошо же, — отметил Ягер, вытаскивая пистолет. Ивушкин вскинул голову, надеясь умереть с достоинством, но Ягер угрожал не ему — на мушке была девчонка–переводчица. Ивушкин даже немецкие слова позабыл от такой подлости, — Раз… — Ах ты, падла, — прошипел он. Девчонка всхлипнула, сжавшись под дулом фрицевского пистолета. — Может быть, так ты станешь сговорчивее, — шелковым голосом проговорил эсэсовец. — Поганка ты немецкая, — с долей разочарования буркнул Ивушкин. — Два… — Послушай, если ты хочешь меня, шантаж не обязателен, можем уединиться, — торопливо проговорил Ивушкин. — Четыре… Ивушкин сжал зубы. Ягер был непреклонен. Это было что-то новое. Пытка не болью. Совестью. Неизвестно, что хуже. — Ладно! Чтоб ты сдох… — пробормотал себе под нос Ивушкин по-русски. Задержав руку ещё на несколько мгновений, Ягер удовлетворённо убрал пистолет в кобуру. — Хорошая свинья. — Не понимаю тебя. Похрюкай, сука. Переводчица зажмурилась, ожидая выстрела, который закончил бы поток дерзостей из уст узника, но его не последовало. Вместо этого раздался ещё один удар. Неужто, штандартенфюрер был в хорошем настроении?..

***

      Ивушкина вытащили из темницы, отмыли, подлечили, чтобы он мог начать ремонт танка. Ягер узнавал о его состоянии, разумеется, из желания контролировать эксперимент от начала и до конца. Он давно победил эмоции. Ненависти не было. Ведь разве люди ненавидят свиней? Нет, ненавидеть можно только такого же человека, как и ты. А славяне, по мнению доктрины, людьми в полном смысле этого слова точно не были. И Ягер принял это за истину. Ему нужно было за что-то ухватиться после разгромного поражения под Москвой. Когда поступило предложение присоединиться к дивизии сс «Мёртвая голова», он провёл в раздумьях несколько ночей. Он знал, что туда шли юнцы, надеявшиеся получить лёгкий престиж, и точно не был одним из них. Свой престиж он заработал потом и кровью. Буквально. Но командование очень просило его заняться молодняком, а Ягер всегда был там, где он был нужен больше всего. Просиживать штаны там, где есть светлые головы не хуже его, ему не хотелось. Вступление в организацию было пафосным, даже слишком, по мнению Ягера, не любившего излишества. Глаза людей, стоявших в шеренге с ним, фанатично горели. Ягер повторял слова клятвы тихо, не срывая горло. Он не видел никакой необходимости надрываться здесь, но раз так предписывали правила… Он был хорошим солдатом, который умел хорошо повиноваться. А ещё он был солдатом любопытным, открытым для знаний. Если врагу, пусть даже и славянину, есть чему его поучить, отчего бы ему не перенять знания? Они, как и деньги, не пахли. Поэтому Ягер охотно хаживал в ангар наблюдать за ремонтом по-советски, пополам со смехом и ругательствами. Удивительно, что у Ивушкина ещё были силы шутить и смеяться, не стесняясь Ягера. В основном, при своих тюремщиках узники были вялые и безголосые, тихие. Команда танка бессловесностью точно не отличалась, и Ягеру это даже нравилось. Не каждому немцу удавалось понаблюдать за этими особями в их… естественной среде обитания. Обхватив какую-то трубу ладонью и натирая её тряпкой, Ивушкин бросал на него насмешливые взгляды, от которых у Ягера пересохло в горле. Хотелось наорать, запретить подобное поведение, но как он мог оформить приказ? «Не смей смотреть?» Выглядеть глупо перед этими… славянами Ягер точно не хотел. — Эй, херр Ягер. Надеюсь, сегодня я смог тебя удивить. Приходи ещё — у меня всегда найдётся, что тебе показать, — крикнул ему по-немецки Ивушкин, когда тот собрался уходить. Охранники, сопровождавшие Ягера, переглянулись, и Ягер чуть не споткнулся. Развернувшись на каблуках, он медленно приблизился к Ивушкину и… не оставил его дерзость без последствий. Ивушкина следовало научить не распускать язык, а Ягер был неплохим учителем. Команда Ивушкина недовольно заворчала, когда их командира настиг хлесткий удар, но Ягеру было совершенно плевать на это. Ивушкин что-то сказал им по-русски, сцепив зубы, и танкисты вдруг ухмыльнулись, забыв о гневе, что поразило Ягера. Наверно, Ивушкин был весёлым в своей нормальной жизни… Если была у этих свиней какая-то нормальная жизнь… Иначе Ягер не представлял себе, что такого он мог сказать своим людям. Пристально посмотрев на Ивушкина, Ягер стремительно ушёл, бросив: — Не открывай рот без спроса. Он был очень наивен, полагая, что хоть что-нибудь способно научить Ивушкина покорности. — Держал бы ты язык за зубами, командир. Нарываешься ведь, — посоветовал Василёнок. Улыбка сползла с лица Ивушкина, черты лица заострились. — Знаешь же, что не буду, товарищ мехвод. Я эту гниду доведу, так или иначе. — До чего доведёшь? До убийства своего? — рявкнул на него Василёнок. — Брось, я повидал палачей. По сравнению с ними, он просто очарователен и безобиден. А убьёт — значит, махну на волю раньше всех вас. Успокойся, Степан Савельич. Не беда, — Ивушкин широко улыбнулся. — Делай ты, что хочешь. Только глупцом не будь, — и Василёнок махнул на него рукой. «Найдётся, что тебе показать…» — Ягеру казалось, что он верно понял намек. За такие намёки в рейхе Ивушкина бы… Ну, отправили бы в лагерь. Ему уже действительно нечего было терять, даже если на его робе оказался бы розовый треугольник. Предлагать что-либо Ягеру было с его стороны глупо и самонадеянно. Люди с людьми, свиньи со свиньями. Так говорила доктрина. А может, Ивушкин и спит со своим экипажем? Усатым мехводом? Святошей? Уродливым наводчиком? На этой мысли Ягера передёрнуло. Нет, даже Ивушкин не был на такое способен. Было ведь у него хоть немного самоуважения? Было ведь? Хотя, какое самоуважение у… существа подобного происхождения.       Вот он, Ягер, не лёг бы в постель с подобным сбродом. Хотя ему было далеко до национального образца порядочности, он и сам, было дело, по молодости развлекался с парнями. Теперь эти парни обзавелись чинами, женами, залысинами, и предпочитали не вспоминать шалости юности. Ягер тоже не желал бередить старое. Но чертов славянин пробудил в нём постыдные воспоминания о делах юности. О крепких мышцах, широких плечах, о сладкой истоме.       Поворочавшись в кровати, он сдался и наконец сунул руку в бельё, обхватив свой уже полутвёрдый член. Сперва он вспоминал прекрасных фрау, с которыми ему посчастливилось быть. Затем немногих мужчин, с которыми он шалил по юности. Потом же в голове всплыло лицо, которое он вообще не планировал вспоминать, особенно в таком ключе. Разочарованно застонав, Ягер лишь быстрее задвигал рукой. Прогонять воспоминание было ни к чему — никто ведь не знал о том, какое преступление совершает он в своей голове. Никто не узнает. Ягер кончил неприлично быстро и откинулся на подушку, выравнивая дыхание. Стыдно, штандартенфюрер Ягер, стыдно. Фюрер укоризненно взирал на него со стены. Ягер, прикрыл глаза локтем и отвернулся от портрета к окну.

***

      Вскоре Ивушкин впервые оказался в кабинете Ягера. Так как переводчица ему не была нужна, она лишь передала Ивушкину волю штандартенфюрера и сопроводила в кабинет. Ивушкин успел благодарно коснуться её руки перед тем, как открылась массивная дверь из тёмного дерева. Как Ивушкин и предполагал, переводчица крутилась рядом с ними по приказу Ягера, но он знал — Аня не доносчица. Знал, потому что хотел в это верить. Ягер приветствовал его плотоядной улыбкой. — Что лыбишься, рад меня видеть? Надеюсь, там, внизу, ты тоже рад, — Ивушкин с притворной скромностью опустил взгляд на его пах. — Закрой пасть, — откликнулся Ягер, — извращенец, — не удержавшись, добавил он, и подумал о том, что из них двоих ещё неизвестно, кто больший извращенец. — Заплачь, — Ивушкин ухмыльнулся и мгновенно схлопотал затрещину, — эй, мы можем хоть раз поговорить, чтобы ты не бил меня после каждой моей реплики? Это разбивает мне сердце, — одну руку он драматично прижал к сердцу, а другую к гудящей голове. — Это зависит только от тебя, — довольно сказал Ягер, — сядь.       Ивушкин послушно плюхнулся на стул и вдруг увидел тактическую карту на столе перед собой. Изменение произошло так быстро, что Ягеру стало не по себе. Вот он сидел и улыбался по-идиотски, стреляя глазами, а в следующую секунду уже хмурый и сосредоточенный разглядывал карту, и глаза светлые были опасно прищурены. Вот такой Ивушкин разнёс его роту. А до боя наверно сидел, жеманничал со всеми подряд, как обычно. — Покажи мне, откуда поползут ваши пантеры, — произнёс Ивушкин, и, хоть он сказал это без должного уважения, Ягер проглотил грубость, чтобы не спугнуть момент. Ягер склонился над картой, обозначил пальцем линию от гаражей до полигона. — Ясно, а мы, значит, вот тут. Мы пойдём лесочком, чтобы не подпалили сразу же после выезда. Лес редкий, деревья растут не часто, пройдём, — Ивушкин мгновенно развёл бурную деятельность, и Ягеру только и оставалось слушать и кивать, поражаясь его сообразительности. Казалось бы, нет объекта полигона, который Ивушкин не собирался бы задействовать в своих целях. И Ягер с досадой подумал о том, что, будь у него в группе такой курсант, курсы можно было бы сразу закрывать, сообразительнее него никто бы точно не пришёл. — Очень хорошо, Ивушкин, — Ягер похвалил его так, будто и в самом деле был его преподавателем, но спохватился. Что он мог бы к этому добавить? «Ещё немного, и будешь бить фашистскую гадину лучше всех?» Ивушкин с удивлением взглянул на него. — Так ты знаешь ещё какие-то слова, кроме «Закрой рот, Ивушкин»? Я впечатлён. — Жаль, что ты из неполноценной расы. Ты бы добился очень, очень многого, — вздохнул Ягер. — О, прости, мать, когда меня рожала, не заполнила анкету на выдачу арийского ребёнка. Это чудовищная ошибка, — глаза Ивушкина сверкнули. Ягер помолчал. — Выпить хочешь? — Вдруг предложил он. Ивушкин подозрительно взглянул на него. — Наливай. Что, опоить меня вздумал и воспользоваться? Негодник. Вот и вернулся Ивушкин–заноза в заднице — отметил про себя Ягер, разливая алкоголь. Ивушкин принял бокал из его рук и, не глядя, махнул половину. — Какой ты шустрый. А вдруг я бы захотел тебя отравить? — Поддел его Ягер, усаживаясь за стол. — Думаешь, я имею что-то против? — Ивушкин снова стал серьёзен. — Но ты этого не сделаешь, я слишком тебе нравлюсь. Ягер закатил глаза. — Ты лишь подтверждаешь информацию о том, что представители твоей расы имеют мозг, менее развитый, чем у собаки. — Тогда, у меня для тебя неприятные новости, фриц. Твоих людей перебил, а тебя искалечил какой-то унтерменш глупее собаки, — Ивушкин пожал плечами и налил себе ещё, а Ягер, переосмыслив свои слова, понял, что дал загнать себя в ловушку, и сжал кулак. — Можешь меня избить, конечно. Только что это поменяет, — Ивушкин улыбнулся ему как-то сочувственно-снисходительно, и Ягер схватил его за плечо, сжав чуть ли не до хруста. — Не смей так на меня смотреть, — прошипел он. Ивушкин поморщился и отвёл взгляд, подчеркнуто уперев его в стену. — Не очень и хотелось на тебя смотреть, на эдакую красоту-то. И тут Ягеру стало обидно. Будто бы не Ивушкин искорёжил его некогда привлекательное лицо, а теперь нос воротит! — Это из-за тебя. Это ты со мной сделал! — А я разве про шрамы? — Ивушкин лениво скользнул взглядом по его лицу. — Они тебя не портят, а придают мужественности. Эдакая мужественная каракатица. Ягер отпустил его, и Ивушкин украдкой размял плечо. — Где ты научился так хорошо говорить на моём языке? — Задал Ягер давно интересующий его вопрос, схватившись за стакан, чтобы занять руки. — В школе учил много лет. Потом был у меня друг в университете, из поволжских немцев. С ним часто по-немецки перетирали, чтобы другим непонятно было, — Ивушкин пожал плечами. — Где друг сейчас? — Сгинул где-то рядовым, скорее всего, — Ивушкин нахмурился, — мы просто пьём, а не поминаем мёртвых. Хватит уже. Лучше расскажи, когда ты растаешь и прыгнешь наконец ко мне в койку? Я не молодею. — Этого не будет никогда. Я… Смешивать расы неправильно и недостойно немца, — Ягер вскинул подбородок. — Экий ты павлин чистовыебанный, — по-русски усмехнулся Ивушкин, — а что достойно? Знаешь, про вас, эсэсманов, много слухов ходит. Говорят, вы должны бегом жениться на какой-нибудь чистокровной породистой немке и строгать детишек на пушечное… то есть, на благо рейха. Но ты, кажется, не спешишь обзавестись фрау Ягер. Так ты соблюдаешь правила рейха? Ягер глотнул из стакана. — Всему своё время. Сейчас мне не до женитьбы. — Это твоя ежедневная мантра перед зеркалом? Занятно. Ягер поперхнулся, замаскировал смех под кашель. Судя по взгляду Ивушкина, неудачно. — Ты уже не мальчишка. Думаю, сверху уже давят. Но ты не поддавайся, говори, что ты мой. Они сразу отстанут, — посоветовал Ивушкин смешливо. Ягер закатил глаза, и, может быть оттого, что он уже захмелел, решил оставить это без внимания. — Там, в гараже… Что ты сказал своим людям? — Когда ты меня снова треснул? — Прямо спросил Ивушкин, отчего Ягер самую малость смутился. — Я сказал: хорошо, что ты батин ремень в руку не взял. Когда Ивушкин ушёл, взгляд Ягера задержался на его стакане, оставленном на столе. Подняв его, он покрутил его в руках, сжал так, как держал его Ивушкин. Он не чувствовал. Не чувствовал должного отвращения при общении с этим унтерменшем. Того, что предписывает доктрина. — Что, свинолюбом стал? Может, это ещё и не конец? — Зло и пьяно спросил себя Ягер и, наполнив стакан Ивушкина, выпил до дна, прижимаясь губами там, где были недавно губы Ивушкина. Его должно было, нет, обязано вырвать и подергать в конвульсиях от омерзения, как предписывает доктрина. Ничего подобного с ним не случилось. Ягер не почувствовал ничего, кроме, может быть, накатившего опьянения, горевших щёк и небольшого укола… возбуждения? — Мы вот настолько уже опустились, да? — Ягер покачал головой, осуждая своё тело. Покосился на портрет фюрера. — Позор.