Tabu

      Ягеру понадобилось немного времени, чтобы узнать о дружеском общении Анны с танкистами. Исподтишка он пронаблюдал за тем, как ласково и уважительно относится к этой неполноценной Ивушкин, и понял, что запутался в Ивушкине окончательно. Почему, бога ради, он так беззастенчиво и грубо заигрывал с ним, штандартенфюрером, а представительнице его, собственно, расы, не доставалось ни малейшего сексуального интереса (как, впрочем, и танкистам)? Что это всё значило?       Только глядя на их взаимодействие с Анной, Ягер понял, что его отказы Ивушкину звучали так, будто только иная, низшая раса Ивушкина останавливала его от совершения с ним прелюбодеяния. Будто бы то, что они оба являлись мужчинами, не играло совершенно никакой роли. Конечно, проблема расы была первичной, но разве пол не был важен? Теоретически Ягер мог спать с мужчинами и получать удовольствие. Но может ли сейчас, спустя двадцать лет после последнего такого опыта? Ивушкин, сам того не зная, поднимал вопросы, на которые даже Ягер не мог себе ответить. Любопытство привело его, одетого в гражданское, в неприметный дом на окраине Йены, где его уже ждал, покуривая папиросу, светловолосый парень. — А ты очень колоритный, — голос его звучал игриво, чем-то напоминая Ивушкина. Разница была только в том, что Ивушкин чаще говорил гадости, чем комплименты. — Спасибо. Начнём? — Конечно. Хочешь целоваться? Иди ко мне, — они соприкоснулись губами. Ягер ухватился за него, поглаживая его плечи, торс. Парень же потихоньку избавлял его от одежды. — Как давно у тебя не было мужчины? — Очень давно.       С мужчиной арийской крови всё шло как по маслу, подтверждая опасения Ягера: он был способен на предательство идеологии, и, по сути, именно этим и занимался. Более того, ему предательство идеологии пришлось по вкусу, судя по тому, с каким воодушевлением он набросился на член незнакомца, и что они вытворяли весь вечер… в какой-то момент, внешность незнакомца отошла на второй план, и мозг Ягера снова подкинул ему то самое лицо, нежелательное лицо в постели №1. Так Ягер оказался предателем доктрины дважды: предателем наяву, и вдвойне худшим предателем в мыслях. Он грязно сношался с арийцем, фантазируя об унтерменше — даже наоборот это звучало бы менее отвратительно с точки зрения идеологии. А в идеале, за всё вместе Ягер отправился бы в лагерь с розовым треугольником на робе. Так, на всякий случай.

***

Почему-то, стоило ему показаться на глаза Ивушкину, тот округлил глаза и воскликнул: — Ого, да ты трахался! Ягер заозирался по сторонам и, убедившись, что охрана была вне зоны слышимости, прошипел: — Что ты несёшь? — Или даже не так… Кажется, тебя трахали. О, о! Ягер заскрипел зубами и влепил ему оплеуху рукой, затянутой в перчатку. — Ещё одно слово, и я сдам тебя обратно в пыточную. Там тебя очень ждут. — Пока я нужен моему Клаусу, я никуда не уйду, — промурлыкал Ивушкин, облизывая кровившую губу, и Ягер вдруг понял что ему не хочется снова наказывать Ивушкина за его хамство. — Вы очистили башню? — Откашлявшись, Ягер вернулся в деловое русло, решив не поддаваться на провокации. — Она теперь такая чистая, что можно трахаться прямо на полу, херр Ягер, — отрапортовал Ивушкин, вытянувшись в струну. — Коля, пожалуйста, подожди, пока я уйду, — мимо шмыгнула красная, как помидор, Анна. — Прости, подруга, — Ивушкин глянул виновато, но, переведя взгляд на Ягера, вновь расплылся в похабной усмешке, которая уже порядком надоела Ягеру. Почему Ивушкин не мог быть с ним таким же искренним, как только что с Анной? Особенно если он Ягера хочет? Что за вечный спектакль затеял Ивушкин? Ягер со злости ударил кулаком по стене, заставив Ивушкина вздрогнуть, и утащил его в подсобку за шиворот. — Идём-ка со мной. Там он прижал его к стене одной рукой, и Ивушкин, прочитав эмоции в его глазах, усмехнулся: — Попробуй убить с одного удара. — Перестань смеяться! — Заорал Ягер, тряхнув его и снова приложив спиной к стене. — Сукин ты сын! Ты пытаешься склонить меня к предательству расовой теории, но этого не будет! Ты поэтому смеешься надо мной?! Почему издеваешься? Хочешь, чтобы тебя вздернули? Вместе тогда посмеемся! — Батюшки, да сказал бы ты сразу: «Прости, Коля, по бабам я, вообще на хер твой не тянет», разве я бы тебе что предлагал, кроме снаряда в капот? А ты всё теорией своей расовой прикрываешься и глазки смущённо тупишь. Думаешь, не срал я на твоё кредо с высокой башни? — Ивушкин подмигнул ему. — Недотрога. Любая надуманная теория падёт, стоит лишь приложить усилие. Ягер призадумался. Ивушкин был прав, ведь он ни разу не отказал ему по любому другому основанию, кроме расовой теории. Именно это и надо было сделать. Но почему-то Ягер не торопился следовать верному пути. Подождав, Ивушкин расплылся в улыбке, и Ягеру на ум пришло сравнение с довольным котом. — Я понял тебя. Не бойся, малыш, война кончится, и ты сможешь отнести портрет своего Гитлера на помойку и радостно кинуться в мои объятия, — с этими словами Ивушкин быстро и нежно коснулся ладонью его щёки.       Ягер отпустил его и отпрянул, забыв стереть его прикосновение рукавом, как наверняка было нужно, согласно доктрине. Не зная, что предпринять, он ударил кулаком в стену рядом с лицом Ивушкина и сбежал из подсобки. Он проигрывал Ивушкину во всём. Теперь и Ивушкин знал, что Ягер в глубине души был бы не прочь с ним… Нет, таких кощунственных мыслей даже допускать было нельзя.

***

      В его службе был один плюс: сс достаточно снабжали алкоголем, видимо, чтобы у офицеров не было времени задумываться о своей душе. Именно этим и воспользовался Ягер, налакавшись в компании Вейса и Тилике тем же вечером. Алкоголь развязал ему язык, возможно, больше, чем следовало, и спустя час они уже вовсю теоретически рассуждали, как бы Ягеру лучше повести себя с девушкой, делающей ему непристойные намёки. Наконец, Вейс махнул рукой, не рассчитав силы и треснув ею по столу. — Да что тут думать, герр Ягер. Будьте решительным. Подойдите к ней, перехватите инициативу, поцелуйте, а там уже и видно будет, раз уж она вам нравится, а вы ей. Ягер пьяно кивнул. Конечно, в уравнении, которым он поделился с товарищами, не хватало нескольких переменных: расовой неполноценности и мужского пола — но это было не так уж и принципиально, когда все рассуждения были сугубо теоретическими, да? Если рассуждать теоретически, Ивушкин был очень, очень красив, и волосы его, если отрастут, будут как пшеница с фермы, где Ягер провёл детство. Теоретически он также остроумен… и очень опасен в своём танке. Чисто теоретически, будь он арийцем… Немцем, ну или австрийцем… швейцарцем… или кем-нибудь ещё, но хотя бы на одной с ним стороне… Ягер бы с ним, конечно, спал. Но, так как Ивушкин — славянин, Ягер, конечно, не станет. Ягер вдруг понял, что они были, как две собаки разных пород, которых заводчики держали в отдельных загонах и делали всё, чтобы не допустить скрещивания. Вот только держать раздельно двух кобелей не было ни малейшего резона. Да и не то, чтобы они в самом деле были собаками… Хотя, доктрина говорила обратное… Мысли казались неправильными, что-то внутри Ягера протестовало против таких выводов, но он был слишком пьян, чтобы идентифицировать свою тревогу, и вскоре отправился спать.

***

      Ивушкин не мог не заметить, что охрана стала как-то меньше обращать на него внимание. Если раньше один его вид был для них, будто красная тряпка для быка, и без нового тычка или ругательства не обходился ни один день, то теперь охранники лишь мельком бросали на него взгляд и держались в стороне. Решив узнать причину их внезапной слепоты, Ивушкин рискнул поймать в коридоре знакомого капо. — Ты ничего не слышал о том, почему охрана меня игнорирует? Капо усмехнулся и смерил его взглядом. — Слыхал. Они говорят, что ты теперь любимый мальчик для битья у штандартенфюрера Ягера. Никому не охота с ним ссориться из-за какого-то узника. — Вот оно что. И Ягер об этом не знает? — Ивушкин задумался. — Сомневаюсь, что ему есть дело до того, что о нём болтает охрана, — пожав плечами, капо удалился, никак не прокомментировав странности, связанные с Ивушкиным. Подумав, Ивушкин расплылся в хитрой улыбке: «Ягер очарователен. Так хочет меня, но замечают это все, кроме него самого.»

***

      Предмет его мыслей страдал от похмелья и неразрешимости проблемы Ивушкина. Что было делать? Хороший сын и слуга рейха, наверно, казнил бы Ивушкина, как свою величайшую слабость, пятно на своей кристально чистой репутации, и зажил бы спокойно. Ягер не рассматривал этот вариант. Многие здесь охотно присутствовали на казнях, будто на каких-то развлекательных мероприятиях. Ягер этого не понимал и не одобрял. Ивушкину он такой участи не желал, пусть Ивушкин и был его проблемой, бессовестным хамлом и занозой в заднице, и, может быть, другой на месте Ягера был бы решительнее. Должна же была быть причина, по которой Ивушкин так въелся в его подсознание. Он вспомнил, что слышал о способностях неполноценных рас прививать пагубное влечение, заставлять сходить с ума по себе в преступной привязанности. Да, это могло быть объяснением. Только Ивушкин не тянул на злого шамана, по мнению Ягера. И всё-таки, идей лучше у него не было. — О, да если бы я мог тебя околдовать своей чёрной славянской магией, ты бы уже пятый раз кончал подо мной, — глаза Ивушкина задорно блеснули. Они с Ягером уже в который раз отдалились от темы танков. — Теория говорит, вы нелюди. Вас сравнивают со свиньями, с крысами, с паразитами. Но эти глаза — не поросячьи, — Ягер рассматривал его пристально, подойдя почти вплотную, — эти губы… — он замялся. — Лучше всех, что тебе приходилось целовать, готов поспорить, — Ивушкин смотрел ему прямо в глаза, и Ягеру вновь показалось, что над ним насмехаются, — можешь залезть мне в штаны и проверить — «хвост» у меня тоже не свинячий. Ягер вздохнул, дескать, видит бог, лопнуло его ангельское терпение, и ударил его по лицу рукой, затянутой в черную перчатку, но как-то без огонька, не как привык. В ушах до сих пор шумело: «Пятый раз кончал подо мной, пятый раз кончал подо мной…», сбивая с толку. Голова Ивушкина мотнулась, но он, не издав ни одного болезненного звука, как ни в чем не бывало, вновь посмотрел на Ягера. — Ну, нельзя же быть таким обидчивым. — Однажды я тебя пристрелю, собака, — бесстрастным голосом сообщил Ягер, — и ты никогда больше не околдуешь меня своими речами. Опять однажды. Но не сегодня. Ивушкин разочарованно вздохнул, поняв это. Ягеру будто бы нравилась дикая непокорность Ивушкина, норов необъезженного жеребца. — Разве я не пригож собой? Ты где видел красивых крыс, херр штандартенфюрер? Я думал, у вас в Германии крысы жирные, ленивые, серые, что твоя форма. Такие противные бюргерские крысы. А ты, оказывается, где-то отхватил привлекательную. — Как ты вообще ещё жив с таким длинным языком? — Поинтересовался Ягер, но без особой злобы. — А меня не особенно трогает охрана. Считают, я твой любимый мальчик для битья. Пока есть я, ты, должно быть, почти понимающий начальник. Ты боишься поддаться моим чарам, а люди твои уже давно на меня молятся, — Ивушкин усмехнулся. Он прошелся взглядом по форме Ягера, вниз по его телу. — А снять её — будешь ничем не лучше других. Удивительно, да? Даже ты можешь сойти за обычного человека. Ягера обидело, что Ивушкин позволил себе в этом усомниться. — Думаешь, тебе позволено обсуждать меня?.. — Что, даже с тобой нельзя? Я ни с кем о тебе не секретничаю, клянусь. А поговорить хочется. Всё-таки, тебя и меня связывает тот бой. Только ты… был другим. Носил другую форму. Делил людей на союзников и врагов, а не на господ и рабов. — Ивушкин пристально смотрел на него, и Ягеру стало не по себе от его взгляда. — Где ты, враг мой? Небритый и грязный, с глазами, что драгоценные камни. Ты где-то тут, я знаю. Ягер вновь замахнулся ударить, выбить из узника дурь, но рука так и не опустилась на хрупкое тело. Зато из Ягера будто вышибло дух. — Что ты несёшь? Что ты делаешь со мной? Ты… кусок грязи! Он выхватил пистолет из кобуры и нацелился на Ивушкина. Тот с облегчением вздохнул и выпрямился. — Вот так, да. Давай, Николаус. Ты должен покончить с этим, ведь ты другой рядом со мной. Этого нельзя допускать. Это слабость. Не будь слабым… Клаус. — Заткнись! — Удар стволом пистолета рассёк щёку Ивушкина в том месте, где у самого Ягера была сетка шрамов. — Заткнись немедленно! — Второй удар по голове швырнул его на пол. Ивушкин замер неподвижно, и Ягер, пометавшись туда-сюда, кинулся к нему и, ругнувшись себе под нос, стянул перчатку и нащупал на грязной шее слабый пульс своей белой рукой. Ресницы Ивушкина дрогнули, и Ягер торопливо убрал руку, но с корточек не поднялся, продолжая настороженно наблюдать. — Ах ты сволота кривомордая, — едва слышно прошептал Ивушкин, и у Ягера легче стало на душе. — Это тебе за моих парней под Нефедово, — Ягер похлопал его по рассеченной щеке, пачкая пальцы в крови. Ивушкин посмотрел ему в глаза. — Я три года в лагерях. Я мог бы разбить твою роту еще парочку раз за всё то, что вынес. Он попытался подняться, но, будучи слишком слабым, вновь уронил голову на пол. Ягер вдруг окинул его более осмысленным взглядом: Ивушкин был кожа да кости, как и любой другой узник. И в сознании Ягера зародилась вдруг мысль, которая его не на шутку взволновала: «Я убиваю его. Он больше не выдержит.» — Вставай! — Ягер грубо толкнул его голову рукой в перчатке, отчего Ивушкин застонал. — Погоди ж ты, чурбан… «Нет, так не получится», — решил Ягер и, помявшись, потянул Ивушкина за плечи на себя, перекинув ногу через его бёдра. Сев прямо, Ивушкин вдруг мечтательно улыбнулся, и Ягер, встрепенувшись, почувствовал, как его задницу оглаживают чужие руки. — Вот теперь и умереть не жалко, — довольно сказал тот, и Ягер возмущенно стряхнул его руки, заалев щеками. — Ты… грязная свинья, не смей касаться меня своими руками… — Как угодно, — Ивушкин красноречиво посмотрел на голую ладонь Ягера, измазанную его запекшейся кровью, и Ягер зачем-то сжал её в кулак, явно усугубляя ситуацию. — Ты меня хочешь. Хочешь до боли в яйцах. И при этом не можешь даже коснуться ласково из-за того, что какой-то усатый козёл тебе запретил. Безо всякой причины, и ты это знаешь в глубине души. Мне тебя жаль, — из глаз Ивушкина пропала смешинка, взгляд стал грозен, и Ягер потупил свой, не выдержав. — Попробуй. Коснись меня. Коснись, не ударь. Потом можешь сказать, что это я тебя околдовал, и забить меня до смерти. Я даже сделаю вот так, чтобы соответствовать твоим представлениям о магии, — Ивушкин подвигал пальцами в воздухе, будто насылая на Ягера заклятье. Ягер стоял истуканом, и ничто не указывало на то, какая борьба шла внутри него. Наконец его рука, дрожа, поднялась и легла на костлявое плечо Ивушкина. Оттуда на шею. Пальцы коснулись острого подбородка, чуть повернули голову Ивушкина к Ягеру. — Что, противно тебе? — Прошептал Ивушкин ему. Ягер покачал головой и сглотнул. — А должно быть… — так же тихо ответил он. — Кому должно? Ягер шумно выдохнул. — Присяге… стране… Если бы я знал. — А что твоей присяге или стране с того, с кем ты спишь? — Я обязан желать женщин. Расово полноценных. Плодить чистокровных детей на благо страны. — Кто же тебе мешает? Я? — Нет, — честно ответил Ягер, — я. Ивушкин призрачно улыбнулся. — Спасибо за честность. Ягер всё стоял столбом, и Ивушкин мягко снял его руку со своего лица. Ягер жадно разглядывал его: дождался, наконец-то Ивушкин смотрел без своей вечной насмешки над глупым фрицем. Когда Ивушкин отступил на шаг, Ягер неосознанно потянулся за ним. — Да ты захотел всего и сразу? Не знал, что ты настолько смелый, херр Ягер. — Подожди. Я хочу, — Ягер обхватил его лицо уже двумя руками, стянув другую перчатку. Ивушкин, помедлив, протянул свою, чтобы сжать его предплечье. — Убьёшь меня потом, чтобы ни одна живая душа не узнала о твоих слабостях? Ягер покачал головой. — Ты не умрёшь от моей руки. Они помолчали. — Клаус, милый, я знаю, что ты бы с радостью насадился сейчас на мой член, но уродливый мужик с портрета будет тобой недоволен. Можешь сделать что-нибудь другое, просто не стой столбом. Они синхронно посмотрели на портрет Гитлера на стене кабинета. — Может, мы снимем его на пару минут, м? — К чёрту, — буркнул Ягер и, зная, что пожалеет, если Ивушкина убьют, а он так ни на что и не решится, звонко чмокнул его в губы. Ивушкин застыл, будто громом пораженный. — У тебя уже есть железный крест за храбрость? Дайте ему ещё один. Ягер покраснел, но Ивушкин уже перестал ёрничать и сам потянулся к нему губами, прикрыв глаза. Губы у Ягера были мягкие, а у него самого сухие, потрескавшиеся. Но поцелуй ощущался великолепно для обоих. — Ну, скажи-ка, отличаются ли поцелуи унтерменша? — Прошептал Ивушкин, когда они оторвались друг от друга. — Да. Они лучше, — Ягер уткнулся носом в его шею, дрожа от возбуждения. — Я же говорил, — Ивушкин обнял его. Опустив одну руку на округлую ягодицу, он легонько сжал её, заставив Ягера податься к себе бёдрами, но потом переместил ему на талию: — Прости, я знаю, грязной свинье не положено касаться этих чудесных булок. Ягер чуть не заскулил от бессилия. Он хотел бы пойти дальше, гораздо дальше, но чёртова установка «Нельзя» в его голове давила на него, не давая обозначить желание, пожиравшее его, позорное для таких, как он. Ивушкин, поняв, почему Ягер мнётся, прижал его к себе и поцеловал, одной рукой стаскивая гимнастёрку и пробираясь под рубашку. Так Ягер вроде бы не делал ничего предосудительного, этим занимался Ивушкин. Ягер лишь позволил себе уложить ладони на бёдра Ивушкина и скупо ответить на поцелуй, проявляя минимальную заинтересованность. — Так и знал, что не устоишь передо мной, — шептал Ивушкин, покрывая поцелуями его оголённую шею, — а я сразу тебя приметил, красивый. И так завидовал парню, который с тобой был, когда ты весь затраханный припёрся. Хочу затрахать тебя так, чтобы ты «штандартенфюрер» не смог произнести. Ягер слушал внимательно и смотрел на него потемневшим взглядом, позволяя гладить и целовать себя. Он откинул голову назад, и Ивушкин, воспользовавшись этим, поцеловал и горло рядом с кадыком. Зарычав сквозь зубы, Ягер понемногу начал поддаваться. Доктрина трещала помехами в его голове, в остальном там было совершенно пусто. Грубо схватив Ивушкина за запястье, он вернул его руку на свою задницу так, будто ей было там самое место. — Не смей… подохнуть… — Его хватило всего на два слова. Ивушкин подмигнул ему, обхватив его двумя руками за задницу и прижимая бёдрами к себе. — Буду жить фантазиями о том, как однажды херр Ягер мне отсосёт. Ягер сглотнул и фыркнул. Не признаваться же, что этого хотелось уже сейчас. Они ограничились поцелуями и легкими прикосновениями. Позже Ягер долго смотрел на портрет Гитлера, который снова не одобрял происходящее, и думал о том, что он, конечно, предатель национальной теории, но ему на это так наплевать после того, как он почувствовал Ивушкина всем телом, а не только кулаком… За то, чтобы снова провести с Ивушкиным время, Ягер вскоре будет готов продать всю расовую теорию с потрохами. А потом был бой с курсантами.

***

1950 год       Ивушкин вернулся домой, как и другие члены его команды. Все ужасы остались там, в другой жизни, и травмированное сознание старалось сгладить произошедшее. Притупились воспоминания о пытках, но кое-что Ивушкин всё же помнил. Как сложилась жизнь Ягера после окончания войны? Жив или гниёт где-то? В тюрьме или в могиле? Ивушкин не знал и не рвался узнавать. С этим покончено. Он надеялся, что и Ягер нашёл в себе силы избавиться от всяких своих идиотских античеловеческих теорий и просто жить для себя. Раздавшийся однажды звонок в дверь нарушил одинокую идиллию Ивушкина. Решив, что это соседка опять за мукой зашла, он без обиняков распахнул дверь, как был, в тапках и трениках. На пороге стояла не соседка, а смутно знакомый ему мужик. Призрак из прошлого, не иначе. Подняв на него глаза, Ягер нерешительно произнёс по-русски: — Привет, Коля. Ивушкин ухватился рукой за косяк, чтобы не упасть. Сердце бухало где-то уже в горле. — Ты. Ягер молчал, теребя пальцами сумку. Его вообще не изменили эти шесть лет. Только морщинок на лице стало больше. Не долго думая, Ивушкин влепил ему звонкую затрещину, такую, что голова Ягера мотнулась. — Это тебе за то, что слишком часто бил меня по голове. Ягер потёр голову. — Я этого заслуживаю. — Зачем нашёл меня? Снова мучить? Пиздеть о важности расовых предрассудков? — Нет, нет. Я… — Ягер замялся, — отсосать. — Чего? — Ивушкин сперва не поверил своим ушам. — Отсосать, — громче повторил Ягер и покраснел, — и сделать всё остальное. — Да заткнись ты уже. Входи, — оглядевшись по сторонам, Ивушкин втащил его в квартиру. – Ты тогда сказал, что будешь жить мыслями о том, что однажды я тебе отсосу. Я запомнил. И мне хотелось, чтобы ты жил, как и обещал. В те времена я не был готов на большую близость. Мы оба знаем, почему. Я очень корю себя, что потерял так много времени, пестуя собачий бред, которым мне компостировали мозг. А мог бы трахаться с тобой с первой же минуты, как увидел тебя. Но послушай, портрет Гитлера давно на помойке, а я тут… — Теперь ты, значит, знаешь русский? — За эти годы выучил, — скромно сказал Ягер. — Ладно, допустим, я захочу с тобой спать. Будешь так же стоять бревном, чтобы не дай бог не коснуться меня? — Уточнил Ивушкин, наблюдая за тем, как Ягер стаскивает ботинки в прихожей. — Я могу быть хорошим любовником. Хочу им быть для тебя. Если позволишь, — Ягер опустил сумку на пол и шагнул к Ивушкину, — никаких больше рас. Никаких свиней. Никаких издевательств. — Что, и неужто мы с тобой теперь одинаковы? — Усмехнулся недоверчиво Ивушкин, принимая первый несмелый поцелуй в щёку. — Да, только ты лучше. Позволь доказать, — усадив Ивушкина на диван, Ягер буквально набросился на него, выглядевшего более здоровым по сравнению с тем, что он помнил в лагере. Ивушкин улыбнулся, поглаживая его по голове. Он всегда ждал Ягера на своём пороге, веря сказанному Ионовым незадолго до побега: теории упразднятся, языки умолкнут, только любовь не перестанет.