Мир Черного Солнца

Те глаза, что глядят сквозь плоть, Те, что зрят, как уходит жизнь, Не дадут обмануть себя, Не сумеют уже любить. Как любить пустоту и тлен? Как ступить на болотный мох? Изменяется даже бог, Мир исполнен сплошных измен… Тот, кто видел однажды Тьму Никогда не поверит в Свет: Все, что свято, сошло на нет… И глаза не солгут ему. (Саруман - «Ария Чародея» из мюзикла «Последнее испытание») Ирреальное, густо-багряное пламя танцевало в тесных объятиях черного мрамора, тускло отблескивающего в неярком колеблющемся свете острыми, гладко отшлифованными гранями. Живые огненные лепестки словно бились в истерике. То испуганно жались к резным краям высоких узких чаш, вдыхая жизнь в глубокие бархатные тени, сплошным пологом укрывающие далекий, теряющийся в темноте свод святилища. То взметались ввысь в яростной вспышке, выплескивая в вязкий воздух, наполненный тяжелым запахом соли и металла, мириады тлеющих искр. Тусклые отсветы магического пламени в непрерывной пляске стремительно скользили по выщербленным от времени краям высеченных из цельного куска мрамора саркофагов. С нежностью касались испересченной мелкими трещинами и засечками поверхности потемневшего от пролитой на него крови жертвенного алтаря. Безнадежно вязли в тягуче-алой, липкой на вид жидкости, до самых краев наполнявшей большую обсидиановую чашу, установленную в центре комнаты. И в нерешительности замирали, не решаясь приблизиться к неподвижно лежащей на идеально гладком, отсвечивающем алыми бликами полупрозрачном полу девушке. Длинные серебристо-белые пряди шелковых волос рассыпались по скользкому дымчатому стеклу, облаком окутывая хрупкую, изломанную фигурку ведьмы, несколько минут назад буквально вывалившуюся из лазурного вихря портала и, лишь на мгновение сумев удержаться за поддерживающую свод колонну, обессилено сползшую на пол, оставляя на блестящей обсидиановой поверхности красно-бурые кровавые разводы. Узкая изящная ладонь, затянутая в черную кожаную перчатку, все еще машинально зажимала глубокую колотую рану в живот, с каждым ударом замедляющегося сердца выплескивающую все новые порции крови, насквозь пропитавшей легкую серебристо-черную ткань открытого платья. Другая рука гибнущей колдуньи, чуть подрагивая, в каком-то по-детски беззащитном и в то же время обреченном жесте, была протянута к теряющемуся в густом сплетении теней своду святилища в безмолвном крике-шепоте, моля о помощи. Ярко-красные, в подтеках подсыхающей крови губы беззвучно шевелились, с отчаянной безнадежностью, неслышно повторяя чье-то имя в немом, но страстном зове. Широко распахнутые льдисто-голубые глаза невидяще смотрели на хаотически мерцающие в глубине застывшего обсидиана отсветы огненных язычков, рождавшие в отравленном предсмертной агонией сознании мучительные и нереальные видения. Тихий, на грани слышимости, треск колдовского пламени – яростный, лишающий слуха рев заклинания, обугленные, запекшиеся края выжженной на груди раны, волна длинных каштановых волос, плащом накрывших упавшее тело, и бесконечное удивление, навеки застывшее в потемневших до бархатной тьмы ореховых глазах. Неяркий, на границе видимости короткий отблеск света на резных краях мраморной чаши – острая металлическая вспышка, стальным росчерком рассекающая воздух, упавшие на землю тяжелые иссиня-черные локоны, срезанные у самой шеи, торжествующая улыбка палача, отразившаяся на мгновение в расширившихся от шока зрачках и рубиновые вязкие капли, оросившие белый пол. Черный, отшлифованный до блеска алтарь – черные, слипшиеся от крови пряди, полускрывшие усталое мертвенно-бледное лицо распятого на стене крошечной камеры вампира, беззвучно шепчущие что-то истрескавшиеся губы, скользящие по неровному, выщербленному полу лучи неумолимо поднимающегося над горизонтом солнца, льющиеся сквозь выбитое под потолком оконце, и ослепляющий, всепоглощающий свет. - Твое время пришло. Ты проиграла, ведьма, - едва слышный, невесомый полушепот-полувздох, доносящийся из ниоткуда и словно бы отовсюду, легчайшим колебанием ветра пронесся по залу, и танцующее в мраморных чашах колдовское пламя стало гаснуть, медленно погружая святилище во тьму. Лежащая на с каждым мгновение холоднеющем, полу девушка резко, словно в судороге, дернулась в заранее безнадежной попытке встать, а затем внезапно расхохоталась. Едкий, царапающий горло острыми гранями смех, будто против воли, вырывался из груди обреченной колдуньи, будущей не силах остановиться. Не умея больше ни кричать, ни плакать от боли, она хохотала. Хохотала жадно, истерично, захлебываясь смехом, как иные самым звонким криком. Хохотала даже тогда, когда в глубине подступающей мглы сформировался такой знакомы силуэт Оскара, уже заносящего тускло серебрящееся лезвие меча для последнего удара. Не позволяя себе ни на мгновение поддаться страху, хохотала, пока окружающий мир не утонул в густом глянцево-черном мареве, а безумный, истеричный смех не оборвался коротким, затихающим вскриком. Звонким, полным ужаса воплем, эхом отозвавшимся в хрустальном звоне стекол высокого окна, занавешенного невесомым серебристо-белым тюлем в обрамлении тяжелых, бархатно-черных портьер, вырывая вскочившую на постели платиновую блондинку из липких объятий отступающего кошмара. Словно в поисках защиты, изящная кисть девушки бессознательно скользнула по гладкому шелку покрывала, найдя лишь выстуженную ночной прохладой ткань, и с силой смяла леденящий разгоряченную кожу атлас. Из горла вырвался короткий, издевательский смешок, бесконечно разный, но в то же время неуловимо похожий на истерический хохот из ушедшего сна. Ненавистный вампир делил с ней постель едва ли чаще трех раз в месяц, на утро неизменно возвращаясь в родной клан после очередной, кажется, неизбежной ссоры, а она все равно, всякий раз просыпаясь от собственного крика и вздрагивая от холода, сковавшего душу тонкой корочкой льда, тянулась к давно улетевшему мужчине в поисках тепла. Ее новая идиотская привычка, дурная слабость, побороть которую все никак не получалось, да и, наверное не стоит лгать себе, совсем не хотелось. Так нелепо, но так по-человечески. Глубоко вздохнув, пытаясь унять бешено бьющееся, словно в лихорадке, сердце, Айси устало закрыла лицо руками и, понимая, что сегодня больше не сумеет уснуть, решительно отбросила покрывало в сторону, выскальзывая из постели. Ненадолго задержавшись у низкого дубового столика, ведьма щедро плеснула в высокий хрустальный бокал густо-алого, словно кровь, вина из стоящей здесь же припорошенной пылью бутылки темного стекла, с раздражением отмечая, как дрожат кончики пальцев. И, резким движением распахнув окно, шагнула на усыпанную дневным снегопадом открытую террасу, кольцом опоясывающую весь третий этаж поместья, не потрудившись набросить на вздрагивающие от внутреннего холода плечи даже легкий шелковый халат, забытый вечером на спинке кресла – все равно ее уже ничему не согреть. Жгучий, леденящий обнаженную кожу воздух морозным вихрем ударил в лицо, отрезвляя сознание от ядовитых воспоминаний недавнего кошмара и покрывая сжатый в руке тонкий хрусталь серебрящимися в лунном свете ажурными разводами изморози. По щиколотку утопая босыми ногами в пышном снежном покрывале, девушка неспешно подошла к краю балкона и, жадно отхлебнув из бокала, со звоном поставила изящную стекляшку на широкий мраморный парапет. Пряное от намешанных в нем горных трав рубиново-алое вино, оставляющее на губах терпкий, с отчетливой ноткой горечи, привкус полыни и шандры, жаркой волной растеклось по измученному постоянной бессонницей телу, расслабляя напряженные мышцы и проясняя мысли. На мгновение обжегший горло крепкий алкоголь привычно унял колотящую плечи нервную дрожь, но так и не сумел изжить поселившийся где-то глубоко внутри холод, словно бы струящаяся по жилам кровь с каждым днем медленно, но верно превращалась в жидкий лед. Слишком застаревшей и скрытной была гноящаяся в душе зараза, незаметно разрастаясь невидимыми вязкими нитями паутины, оплетая сердце, чтобы в один день сжать его железными тисками, не давая вздохнуть. А она оказалась чересчур безумной и слабой, чтобы достигнув края пропасти суметь остановиться и отказаться от своей мечты, повернув назад к еще возможному спасению, предпочтя шагнуть навстречу бездне, отказавшись от иллюзии надежды. Внутренне смирившись с неизбежным финалом, Айси все же настойчиво продолжала бороться со стремительно прогрессирующими симптомами поразившей ее болезни, пытаясь вырвать у судьбы еще несколько лет для достижения поставленной цели, в то же время, стараясь ни единым словом или жестом не выдать своего состояния. Днем она, неизменно улыбаясь, обсуждала что-то с ненадолго заглянувшими в имение сестрами или увлеченно спорила с Морисом, в общении с вампиром незаметно скатываясь от редких саркастичных реплик то в полноценный яростный скандал, то во взаимный обмен жаркими поцелуями-укусами. А ночами с мрачной обреченностью заливала все учащающиеся кошмары крепким, замешанным на дурманящих травах алкоголем, не спасающим ни от навязчивого, преследующего ее даже в самой жарко натопленной комнате холода… ни от себя. Горько улыбнувшись, ведьма коротко рассмеялась, не замечая, как под ее задумчивым взглядом стремительно застывает острыми гранями кристаллов багряно-алое вино. Какая забавная ирония – не ощущать морозного дыхания родного мира даже в легком шелке рубашки и чувствовать непрерывный, выстужающий душу холод, ставший ее неразлучным спутником с момента убийства Дарко. Какая безумная блажь – все еще презирать и ненавидеть окружающих, искренне считая их сплошь глупцами и невеждами, и бессознательно бояться одиночества, опустевших коридоров, наполненных гулким эхом ее одиноких шагов, подсознательно напоминающих серые каменные стены Мортуса и отражения в бесчисленных высоких зеркалах замка. Зеркалах временами показывающего ей не могущественную ведьму, презревшую собственную смерть, а жалкую, безжизненную куклу, превратившуюся в лишенный воли сосуд-вместилище ее возросшей силы. Зеркалах, изредка приоткрывающих судьбу, на которую она сама себя обрекла, заплатив за возвращения с того света всем человеческим, что еще в ней оставалось и забыв, что именно человеческая воля и эмоции удерживают под контролем колдовской дар, мешая ему обрести власть над разумом и сознанием мага. И собственная, некогда бесконечно покорная ей сила постепенно уничтожала еще сохранившиеся в душе чувства, медленно убивая свою обладательницу. Вечный холод давно уже сковал все эмоции и переживания девушки тонкой корочкой льда, не сумев изничтожить лишь самые сильные, замешанные на крови привязанности, пока еще удерживающие ее на краю безумия. Привязанности к сестрам. И, как ни странно,.. к вампиру. - Здесь излишне холодно, леди. Позвольте Вас согреть, - за спиной послышался тихий бархатистый шепот, опаливший щеку горячим дыханием и на плечи колдуньи, не дождавшись ответа, мягко опустилась тяжелая теплая ткань. Вынырнувшая из рефлексивных размышлений Айси неторопливо обернулась, одной рукой придерживая наброшенный на плечи чужой плащ, и снисходительно улыбнулась нежданному гостю. - Доброй ночи, Раду, - коротко поприветствовала замершего напротив юношу ведьма, задумчиво рассматривая позднего визитера. Золотистые, чуть вьющиеся у висков локоны до плеч, мягко обрамляющие скульптурно-правильное, излишне бледное лицо. Пушистые, по-девичьи длинные ресницы, окружающие глубокие угольно-черные миндалевидные глаза. Замершая в уголке капризно изогнутых губ алая капелька крови. Юный, на вид не старше девятнадцати лет мальчишка, скрывающий за кукольно красивым личиком сущность ненасытного, убивающего не из необходимости, а ради удовольствия зверя. Чокнувшийся от бесконечной жажды крови безумец, не сводящий с нее по-щенячьи влюбленного, бесконечно преданного взгляда. Ее новая любимая игрушка, будто бы невзначай преподнесенная Морисом, рождающая в памяти не столь уж давние, но такие приятные воспоминания. Темный, гладко отшлифованный веками камень стен еще одной инквизиторской крепости, подобно Мортусу обращенной в тюрьму для преступных магов-смертников, который по ее то ли просьбе, то ли приказу должен был опустошить вампир. Щедро заливающая пол постепенно загустевающая кровь, мешающиеся под ногами брошенные вперемешку тела убитых стражей и заключенных, мельтешение узких, пропитанные сыростью коридоров. Неожиданно позвавший ее сюда Морис, терпеливо ожидавший заинтересованную внезапным зовом ведьму на одном из нижних этажей гротескного, полузатопленного поднявшимися подземными водами просевшего здания, не говоря ни слова, ненавязчиво подхватил подошедшую девушку под руку, проводив в один из многочисленных казематов. Но едва переступив порог крошечной комнаты, Айси заворожено замерла, не отрывая сосредоточенного взгляда льдисто-голубых глаз от буквально распятого на стене юного вампира, пребывающего то ли в глубоком обмороке, то ли в коме. Шею несчастного опутывала тонкая, тускло серебрящаяся в приглушенном свете магического светильника проволока, при каждом движении или даже вдохе глубоко врезающаяся в плоть. По обнаженной груди беспрерывно скатывались липкие густо-багряные струйки крови, собирающиеся в заливающую пол лужу. - Кто он? – девушка резко обернулась, жадно ловя малейшие отблески эмоций на невозмутимом лице союзника. - Раду – неудачное творение Ладислава, пытающегося создать для себя идеального убийцу. Не знаю, что этот ублюдок сделал, намереваясь сорвать внутренние ограничения личности мальчишки, но в результате это полностью сломало психику новообращенного юнца. Безумец стал абсолютно не способен себя контролировать, подчиняясь лишь зову крови, заставляющему его вырезать людей целыми семьями, и в конечном итоге напал на собственного создателя, предварительно досуха выпив двух его ближайших сторонников. В результате, чудом вывернувшийся от окончательной смерти Ладислав, опасаясь за собственную шкуру и не желая отвечать перед Советом за деяния своего протеже, попросту сдал мальчишку инквизиторам. - Занятная биография, - колдунья вновь перевела задумчивый взгляд на предмет обсуждения. - Но причем здесь я? Помедлив с ответом, Морис осторожно убрал с плеча девушки шелковистую платиновую прядь и, наклонившись к самому уху, тихо шепнул: - Порой мне кажется, что с изменением наших отношений ты несколько… заскучала по послушным игрушкам и влюбленным взглядам. Поэтому я хочу подарить тебе его – безумного, изощренного убийцу, готового стать твоим преданным рабом, если, конечно, ты сумеешь его как-то подчинить. И, возможно, - в голосе вампира прорезалась уже совершенно неприкрытая насмешка, - сумеет Раду скрасить твое одиночество в мое отсутствие. Вместо ответа ведьма немного раздраженно передернула плечами, словно указывая откровенно смеющемуся мужчине на неуместность последней шутки, и решительно приблизилась к своей новообретенной собственности. Изящные узкие ладони осторожно, будто боясь причинить лишнюю боль, приподняли склоненную голову юноши, и с кончиков пальцев неспешно потекла искрящаяся лазурью чистая сила, мерно вливаемая в бессознательное тело вампира. Наконец, угольно-черные ресницы мальчишки затрепетали, открывая замершей в предвкушении колдунье затуманенный затяжной агонией взор узника, а в следующее мгновение пленник судорожно рванулся в путах в отчаянной попытке вцепиться в горло успевшей в последний момент отпрянуть девушке. Острая серебряная струна с тошнотворным звоном натянулась, врезаясь в незащищенную шею вампира, и изможденный мальчишка вновь обессилено повис на вмурованных в стену цепях. Айси выждала несколько секунд, убеждаясь в неопасности скованного узника, и, вновь приблизившись почти вплотную к своей новой игрушке, с насмешливой нежностью провела кончиками пальцев по щеке пленника. - Тише, Раду, тише. Не стоит причинять себе лишнюю боль. Не открывая устало прикрытых глаз, вампир жадно вдохнул исходящий от ведьмы тонкий искрящийся аромат наполненной силой живой крови и почти болезненно застонал, не сумев скрыть своего разочарования, когда тонкая девичья рука, ласкающая кожу, мягко отстранилась. Поймав взглядом мелькнувшую на лице узника гримасу отчаяния, ведьма позволила себе на мгновение торжествующей улыбнуться и, прикусив кожу на ладони, невесомо коснулась возбужденно приоткрытых губ юноши кровоточащими кончиками пальцев, в следующую секунду резко отдернув руку. - Тебе ведь это нужно, верно, мальчик? – почти пропела она дразняще, спустя мгновение сменив тон на подчеркнуто деловой. - Но я, увы, не занимаюсь благотворительностью, лишь заключаю сделки. Судорожно вздохнув, вампир бросил на веселящуюся колдунью колкий взгляд, наполненный пьянящей смесью ненависти и вожделения. - Чего ты .., чего ты хочешь, ведьма? Подавшись вперед, девушка приподняла кончиками пальцев склоненную голову юноши, вынуждая смотреть себе прямо в затуманенные колдовской силой льдисто-голубые глаза, и жарко прошептала, почти касаясь губами плотно сжатых губ мальчишки. - Душу твою. Отдай ее мне, присягни в вечной верности и я спасу тебя и от терзающей тело голодной агонии, и от отравляющего разум безумия. Спустя мгновение звенящую тишину каземата, прерываемую лишь судорожными полувздохами-полувсхлипами, вырывающимися из конвульсивно содрогающейся груди вампира, нарушило еле слышное, придушенное «Да». - Да будет так, - торжествующе улыбаясь, ведьма резко отстранилась от прикованного к стене узника. Легкий щелчок пальцев и железные браслеты, сковывающие худосочные, исполосованные багровыми рубцами запястья юноши, осыпались мелким крошевом ледяных кристаллов вместе с опутывающей шею жесткой серебряной нитью, вынуждая обессиленного пленника мешком рухнуть на руки подхватившей его в последний момент колдуньи. Девушка мягко опустилась на пол, бережно удерживая полубессознательного юношу, и, осторожно уложив голову Раду у себя на коленях, мягко поднесла запястье к губам вампира. Спустя секунду мальчишка впился в руку, жадно захлебываясь сочащейся из раны кровью. - Sango por la sango, cindron en cindro. Nun kaj ĉiam vi estas Mia servanto, mia sxildo kaj mia armilo. Mia volo - nun via, mia deziro - viajn ordonojn. Mi estas la sola leĝo kaj gastigantino. Do ĝi estis kaj estos. Kaj jes vi ne trovos liberecon ĝis ekzistas ĉi tiu mondo. [1] - К чему был весь этот фарс? Неужели нельзя было сразу сковать его клятвой? – раздраженный голос Мориса, терпеливо дожидавшийся окончания спектакля, разорвал наступившую тишину, едва Айси успела дочитать последние слова древнего заклинания подчинения. Не оборачиваясь к приблизившемуся собеседнику, ведьма рассеяно пожала плечами, в то же время, стараясь не потревожить забывшегося тяжелым бредом юношу, и, проигнорировав вопрос, тихо спросила: - И все-таки зачем, Морис? Помедлив с ответом, мужчина бесшумно опустился рядом с девушкой, и, уткнувшись лицом в гладкие шелковые волосы, до боли сжал обнаженное сползшим платьем девичье плече, тихо прошептав: - Он сумеет тебя спасти, Айси, если меня не будет рядом. Сумеет спасти… даже от самой себя. - Леди? Что-нибудь случилось, моя леди? - доносящийся словно бы издалека громкий оклик Раду, встревоженного ее странной задумчивостью, разрушил пронесшееся перед глазами воспоминание. - Случилось, нет, не думаю. Мне всего лишь приснился странный сон, Раду, - стремясь успокоить взволнованного мальчишку, колдунья ласково провела по лицу юноши, стирая запекшуюся в уголке губ кровь. - Сон? - на бледном личике промелькнула забавная гримаса удивления, а хрупкая, но сильная ладонь вампира легонько сжала ее руку, прижимая тонкую кисть к холодной щеке и не давая отстраниться - Что же Вы видели, леди? Айси бросила на льнущего к ее ладони щенка рассеянный взгляд со смесью презрительного снисхождения и брезгливой нежности. - Ничего важного, Раду. Лишь прошлое, так и не ставшее былью и будущее, которому уже не суждено случиться. Холодный губы легким поцелуем коснулись бьющейся под кожей тонкой жилки на запястье, вновь напоминая о той странной ночи в казематах разрушенной крепости и пробуждая в памяти отзвуки такого знакомого глубокого бархатистого шепота: - Он сумеет тебя спасти. Даже от самой себя. Что ж, ты всегда понимал, в чем я нуждаюсь на самом деле лучше многих, Морис. Возможно даже лучше меня самой. [1] (эсперанто) Кровь к крови, пепел к пеплу. Отныне и навсегда ты мой раб, мой щит и мое орудие. Воля моя – отныне твоя, желания мои – приказы твои. Я твой единственный закон и хозяйка. Так было и так будет. И да не обрести тебе свободы, пока существует этот мир.