Хребет

Тягучий, тяжёлый, давящий шум, пульсирующий в висках, заставляющий картинку перед глазами размываться. Трясущаяся рука страдальчески ищет опоры, режет воздух в хаотичных движениях: механических движениях. А в голове словно раскалённым жезлом выжжено пекущее тавро, правило, дескать нельзя облокотиться. Только подумайте, сначала холмик, за ним обломок глыбы, какой-нибудь обледеневший пень, с которого легко и бесповоротно соскользнёт слабая туша и шмякнется ничком в снег, а там, в лежачем положении, и смерть близко. Облокотиться обо что-то — значит умереть. День мук и хождения по непроглядной, снежной обители плавно перетекал в вечер. Сначала это было простым любопытством. Он думал, что контролировал ситуацию, что мог столкнуться с прошлым и спокойно принять правильное решение. Он от и до знал территорию Драконьего Хребта и как всегда, был на сто десять процентов уверен в себе. Искусанный язык шарит внутри полости, чтобы найти кусочек льда — обманки для голодного желудка. Но он растаял час назад. А Кэйя не помнит. В полуобморочном состоянии он еле может собраться с мыслями. Образ тёплого уголка таверны, разделённого вместе с греющим самую кровь напитком, забылся ещё вчера. Сейчас он еле помнил только людей, только лица своих, мондштадских, и правило: нельзя облокотиться. Всё медленно свистит. В уши словно пищат сирены. Метель уже целую вечность рвёт воздух невозможно, однако... вдруг стихает! В глухом пространстве слышится мерзкая брань, что значит, случилось кое-что ужасное. Кэйя нервничает и хмурится. Его тягучий, тяжёлый, давящий шум вмиг исчезает, возвращая капитана в реальность. Отрезвляя его. Что случилось: его замедленные движения вновь сходятся с реальным временем, а ему кажется — всё летит. Никакого писка, а Кэйя всё бы сейчас отдал, лишь бы вернуть это протяжное чувство обратно. Тут сплошь динамика: он босыми красными ногами, словно дьявол, поднявшийся с преисподней, весь в крови, вытаптывает по снегу, сильно ударяя окаменевшими ступнями, что еле держат хозяина, по белоснежной пелене. Он не чувствует их, своих ног, видит только разорванные по колено брюки и оторванную кожу с взбухших пят и пальцев. Это не его тонкие и аккуратные десять в ряд, легко помещающиеся в красивые сапожки: это отвратительные, окровавленные от того, что побитые, куски мяса, уже даже не плоти. Ощущение, словно ступни отгрызли хиличурлы, трупы которых затерялись в снегу ещё ночью; а вместо ступней к основанию икр приклеили двух беспанцирных слизней. Кэйя шатался на онемевших от шока ногах. Он делает шаг, отрывая ногу от ледяной земли вместе с прилипшей к ней кожей, пачкая всё кровью. Выдыхает, громко стонет от боли, затем орёт, не осознавая, как это из него вырывается, а на деле весь его порыв — неслышимое кряхтение. Горло разорвало изнутри окончательно ещё утром. Тело бросает из стороны в сторону, хочется лечь. Уже вторые сутки хочется. Он напоминает себе не ложиться. Уснёт, умрёт, не встанет. Надо дойти до зелёной травы, надо найти огонёк Беннета. Кэйя помнит, как мальчик зажигал костёр. Но когда... — Когда...? Ему так не хочется умирать. Это на него не похоже. Он знает. Он опешил от этого ещё прошлым днём, когда его чуть не прибил очередной маг Бездны. А он тогда только прикончил Стража руин, еле выжил, уже хотел искать "его", как возникла чувырла, танцующая близ ледяной статуи капитана, в которой он задыхался. Архонты, смерть была близко. Он думал, что не боится умереть. Он думал что перерос это. Он был уверен. Столько всего произошло. Страшнее была только смерть Беннета, Итэра или Эмбер. Эмбер. Точно, ведь она с ними! А значит всё хорошо, она должна вывести их, невзирая на опасности от невезения одного из них. "Они будут в порядке..." Он останавливается, силясь узнать местность. "Конечно будут. С ними Эмбер." Он стал поворачиваться, осматривать местность. Ни единого проблеска тёплых фонарей... костров. В голове маячат родные лица. Он смеётся, понимая, в чём дело. Его пугает не смерть. Здесь, на Драконьем хребте, где сухой снег режет синие — уже давно не красные — щёки, заполняет холодным воздухом лёгкие так, что дышать становится тяжело и больно. А ещё... как если бы мало. И он старается заполнить мысли, думать о своих рыцарях, о друзьях, о Кли или Альбедо, и о... нём, виновато, чтобы не вспоминать про явную необходимость в нормальном дыхании, потому что грудь у него вздымается пугающе быстро, предупреждающе часто. Вокруг сплошь мрак. Он не боится смерти. Но ему нужно хотя бы пару суток, чтобы вернуться и всё объяснить. — Господи... Потому что нельзя умирать с мыслью о том, что он так и останется предателем для Мондтштада. Ноги отказывают. Кэйя сваливается в снег, скользит по редким выступам льда вниз, по пригорке, чуть ли не в прорубь, как хватается за торчащую вверх глыбу дрожащей рукой. От вида худого запястья в разорванных, испачканных кровью ремнях, от вида кровоточащих ногтей, кончиков пальцев, ему становится ещё хуже. Тело ёлочной игрушкой висит над водой, и Кэйя хрипит и стонет, пытаясь кричать, кривит лицо, когда напрягает каждый мускул, чтобы подняться одной только рукой. Во второй проблеском материализуется исцарапанный клинок, и Кэйя с неистовой яростью толкается вперёд, срывая плоть со ступней окончательно, вдалбливая лезвие в глыбу. Он взбирается по льдине, хватаясь за меч, слабыми руками, но поднимает весь свой корпус, а ноги, как назло, скользят и проваливаются. Он снова висит, но сейчас — на рукояти чуть согнутого оружия. Клинок жалобно скрипит, и Кэйя строго хмурит брови. — Глупая железка. Только попробуй выскользнуть! Он собирается с силами, поднимается к мечу, хватается руками ещё выше, за выступы глыбы. Обмороженные руки дрожат неистово. Коленом Кэйя опирается на торчащий свой клинок. Карабкается вверх... час, второй, третий. В другой раз ему бы хватило мгновений. Достигнув кое-как вершины, он срывает с рук остатки рубашки и перевязывает ими ступни ног, для тех же целей пытается порвать штанину, но руки в тряске не слушаются. На вершине скользко. Он чуть ли не падает, когда смотрит вниз ища, куда ему приземлиться. Над ним несколько метров. Слетает, крылатый, к более прямому участку. И падает от тяжести уставшего тела на левую ногу. Он давится воздухом от боли. Чувства острее, спасибо обморожению. Кэйя вообще испугался, что его нога сейчас расколется, как льдинка. — Сломана...? Сломана. Он ложится на спину, захлопывая капкан. Мышцы больше не хотят функционировать. — Ч-чуть-чуть... — Выдаёт он хриплым шёпотом, которого сам не слышит, делая самому себе одолжение. — и дальше. Лежит. Представляет... в темноте закрытых век, как желанный огонь греет измученные ноги. Как проникает в горло родная горечь. А роднее голос, заполнивший голову, зовущий его из прекрасного детского сна... "Кэйя, свет мой, солнышко... брат." прогоняющий его... "Предатель, убийца. Отродье." понимающий его и извиняющийся перед ним. "...Никаких больше тайн. Мы справимся. Вместе." Кэйя осторожно поднимается, оказываясь теперь в сидячем положении. Смотрит опустошено, дрожит. Ситуация... бесперспективна. И было бы дело только в обмороженных конечностях, Кэйя остался бы ждать Дилюка у статуи Архонта. На пару они бы раскидали шабаш, который устроили здесь маги Бездны. Вместе они бы разрушили их гнусный план. Но пришёл не Дилюк. Пришёл Итэр, ведомый временной командой, во главе с Эмбер. Прошлой ночью, чтобы рассказать, что творилось в Мондтштаде, пока капитан добирался до Хребта. Почему же он вообще здесь? Пятью восходами ранее — когда безмятежность, царящая в стенах города свободы, служила причиной для неторопливых и обдуманных стратегий против грядущих угроз, когда Рагнвиндр с негласным доверием раскрыл Кэйе своих информаторов, прошептал, разрывая поцелуй, сведения, которыми обладает сам, когда уговорил его, улыбающегося, снова жить вместе на родной винокурне, в вечер этого же самого дня — капитану пришло письмо. Написанного на языке убитого историей Каэнри'ах.