Хребет

— Повидался с роднёй? Дилюк демонстративно швыряет шкуру убитого грешника рядом с капитаном и та падает с отвратительным хлюпаньем раздавленных внутренних органов: некогда пляшущий маг Бездны сейчас напоминает разорванную сливу в слизи от скопления в плоду личинок. Кэйя голыми, округленными глазами таращится на тяжёлый и свежий труп, на тонкую прослойку кожи, лежащую тканью отдельно от костей и мышц, покрывающую небьющееся сердце. От собственной тяги оно скользит под сморщенным, тёмно-синим гольём: как можно было, словно у рыбы, словно у курицы, отделить столь тонко, до миллиметров, кожу от мяса? Потрясающая жестокость. Сотрясающая. Кэйя думает, что, возможно, его ждёт участь не лучше, поэтому он хмурит брови, поднимает свои распахнутые широко глаза и растягивает губы, но не в напускной и открытой улыбке, а в какой-то механической, сомкнутой. Он бы медленно и страшно поднялся, как какой-нибудь злодей, не будь он так крепко прикован к опасной этой встречи, где родной человек становится совершенно нечитаемым, непредсказуемым, интересным, пугающим. Рагнвиндр — убийца падали — окидывает дрожащее тело равнодушным, медленным взглядом, как если бы пыткой растягивая момент расправы. Как будто слыша невозможно учащённое биение внутри капитана. «Предатель» — Кэйя представляет, с каким презрением Дилюк выплюнет эти слова, подставив к горлу широкое лезвие Волчьей Погибели и в ужасе усмехается. — Дилюк. Приветствует он наконец. Аристократ опускается над ним, дотрагивается до щеки Альбериха, от чего тот выдыхает и ластится, прикрывая глаза и улыбаясь измученно. Дилюк чувствует мёртвый холод, когда его ладонь оказывается ладонях капитана. Он за подбородок поднимает голову Кэйи, но услышав болезненное шипение, невольно вырвавшееся в пространство, тут же хватает раненного, переваливая себе на плечо слабое тело. Предупреждающим криком раздаётся имя Рагнвиндра, слетевшее с синих губ. — Дилюк, понежнее… Ха-а… Кэйя вмиг замирает, чувствуя в теле усиленную дрожь от приходящего согревания. Он весь покрывается тягучим и размеренным тепловым потоком и льдинкой будто начинает таять в исписанных кровью руках. Сам Дилюк одной ладонью подхватывает худые ноги под коленями, другой держит его в поясе, сжимая пальцами открытый дырявой рубашкой бок. И капитан от этого словно сам не свой: поначалу замолкает, прислушиваясь к реакции своего тела, но когда тепло добирается до многострадальных ступней, он болезненно стонет и прячет голову в приподнятых плечах, хватаясь за чёрную рубашку Дилюка. И даже находит силы выругаться вслух, ненавидя положение, подавляющее его. Он считает, что в нём беспечность, легкомысленность, наконец, усталость и его это, конечно, волнует и злит. Хотя простой усталостью он вряд ли отделался, потому что сломанной ногой не чувствует практически ничего из поступающих волн пиро, что любезно обеспечивает его горячий, во всех смыслах, парень. — Полагаю, ты не нашёл, кого искал. Какой-то далёкий, из самого прошлого, страх абстрактно сжимает всего Кэйю от близкого и ровного голоса. И он, как дрожащий, мокрый кот, хочет что-то промямлить, бледнея по-мёртвому от одного только взгляда на Дилюка. Тот разбирает в нескладном кряхтении виноватые оправдания и просьбы выслушать, но смерив его бесстрастным выражением, где не дрогнул ни единый мускул, весь он резко поворачивается, да так, что раненный пугается упасть, рефлекторно цепляясь за светлую шею и за всё тепло Рагнвиндра, как за спасательный круг. — Люк… Названный двигается вглубь снежного ветра, заполнившего всё пространство, не смотря больше в лицо капитана на своих руках. Под ним слышатся сглаживающие смешки, и он чувствует, как Кэйя начинает паниковать в попытке вывести его на разговор. — Брось, — говорит он, глотая слёзы, — ты не можешь дуться вечно! Но Дилюк, не робея, не ломаясь, игнорирует совершено: делает то, что умеет лучше всего, чем занимался до их примирения целые годы, когда навязчивый и частый гость таверны лез в объятия к бутылкам выдержанного пойла. Изо дня в день, из года в год: маячил, раздражал, настолько, что без него уже стало бессмысленно, бесцельно, скучно. Когда Кэйя отшучивался и дразнился, а потом вдруг узнавал страшнейшие тайны Рагнвиндра, конечно, не от него самого — через тернии к звёздам, — а потом и от него самого. Колоссальная работа. И сотни тактильных изъяснений, где вместо слов — следы на ключицах, трясущиеся столы и тысячи объятий. И в этих объятиях, Дилюк никогда не отталкивал его. В моменты, где даже рассоренные, они чуть ли не гибли на поле боя с очередной грешной тварью в горах мускулистого мяса и в оболочке элементальной энергии. Красные волны аристократических волос, бывало, смешивались с лужами своей и чужой крови, и Кэйя, как сейчас Дилюк, выносил его тушу на руках, ни разу не лёгкую. В первые разы такого рода вещей Кэйя паниковал и сжимал его в объятиях, чуть не плача, но затем… Например, в последний раз, когда винодел застрял в какой-то дыре аж за границами Мондштадта, один на один с огромной, жилистой животиной, от притопа которой рушится вся в округе твердыня, Альберих гаденько посмеялся в светлое ушко, после того, как они с Ноэлль добили изрядно потрёпанный Погибелью Вишап. И дразнил его всю дорогу домой. Дилюк прошёл прямо пропорциональный путь, где эволюционировал от бессердечного кирпича до человека. С мокрыми ресницами, являющими красные рубины — в них отражался Кэйя, приехавший из Ли Юэ целым после орущих голов Архонта Вихрей. — Теперь ты знаешь, как я себя чувствовал, когда вы на Двалина полезли. В тот вечер одними словами этот напыщенный павлин заставил Дилюка, впервые за долгие и мучительно одинаковые годы, растаять. При мысли, что они возвращаются вовсе не в Мондштадт, а прямиком в прошлое, где их отношения схожи с заострёнными пиками, с бездонными пропастями, с блестящими мечами, поднятыми друг против друга — Кэйя вдруг безудержно льёт слёзы в полуобморочном выражении расслабленных век, и не может поверить, что это происходит с ними… опять. — Дилюк. Пожалуйста. Начинает он снова, смотря на этого человека, как на неприступную крепость. — Знаешь, ты поступаешь жестоко. И не унимается, не выдерживает эту пытку молчанием. Когда у них стало всё хорошо, когда одиночество покинуло его так же внезапно и слёзно, как и настигло — Кэйя не вернётся в эту гниль обратно. Он даже снова улыбается, хотя от этого у потрескавшихся губ скапливается кровь, которую он размазывает и ниточкой тянет, изрекая предложения. — Ну ты же видишь, что я как на иголках. Не будь идиотом. Его туша неприятно дрожит и липнет к телу спасителя: Кэйя натурально оброс льдом и сейчас, под пиро-эффектом, таял неумолимо, отчего весь был промокший, как утопленник с проруби, но крепкие руки не позволяли хребетской стуже подобраться к трясущимся ресницам, к обмороженным, синим ногам. Огонь Рагнвиндра вступил в подавляющее сражение с холодом окружающей среды, и над ними клубился, сгущался и шипел тёплый, стойкий пар. — О, так тебе не нравятся мои объятия? Победа. Оно говорит. — Не-ет. Слабенько тянет Альберих, с ухмылкой качая головой. А потом молчит несколько секунд и жалобно пищит, плача. — Да! — Архонты. Дилюк наконец усмехается, и Кэйя облегчённо выдыхает, дрожащими ещё руками сжимая намертво родную шею. — Пытаешься меня задушить? — Ты уж потерпи. Он приникает переносицей к коже Дилюка и еле шевелит пальцами ступней, чтобы лучше чувствовать их. Но… не чувствует совсем. — Ты и представить не можешь, какой сейчас тёплый. Дилюк не отвечает пару минут, сосредотачивая внимание на этих словах, вопреки психованным порывам ветра. Он взглядом цепляет под опущенными, сине-белыми ресницами разноцветные зрачки в бликах от непрекращающегося потока, и вздыхает. — Кэйя, всё хорошо… Тот дёргается от собственного имени. — Я тебе верю. Кэйя не слышит метели и шипения пара, застывая в удивлённом выражении чуть округленных глаз. И как будто не дышит от слов Дилюка, что дороже признания в любви. Они незаурядны, красивы, они отрезвляют капитана, заставляя ошарашенно поднять голову, от чего теперь Дилюк мягко целует его, горячим языком проникая в самую глубь, слизывает кровь с его уст и вновь лезет внутрь, смакуя на их языках около железный вкус. А когда отстраняется, пару раз ещё прикасается губами к скулам, подбирая слёзы плачущего навзрыд Кэйи, и шепчет успокаивающе у самого уха. — Мы возвращаемся домой. Морозное облако, как если бы живой, напуганный зверь или же преданный слуга, развеивается перед горящим станом Рагнвиндра, уступая им дорогу к зелёным полям и тёплым ветрам. Открывая снежное поле, сплошь усыпанное трупами магов Бездны.