Хребет

Кэйа не просыпается в постели собора. Мягкая глубь одеял и подушек — это и не койка его комнаты в штабе Ордо Фавониус. Но всё, что он видит перед собой похоже на беспросветный мрак Бездны, застилающий всё пространство своей совершенной, огранённой яростью, как будто свора летучих мышей злится на его лживую душу и своими мордами кроет все источники света. Подобные образы бедная капитанская голова являет хозяину по причине белых, как глазёнки крылатых свинок, бликов в глазах. Ощущение, словно после долгого и принудительного глядения на самое солнце его так же принудительно заставляют зажмурить глаза. А по итогу… сплошь рябит. В ходе нескладных рассуждений и аналогий, капитан ощущает холод на «пиратском» оке, как будто его… лишают бинтов. Оба глаза наконец поднимаются, являя взору богатую комнату, в которой Кэйя признает спальню Дилюка, и еле живой рыбой глядит на мыльное пространство, где двоятся расшитые шторы, резные комоды и длинные, тусклые свечи на их лакированной глади. И двоится так же знакомая, алая фигура. Виноградовы пряди Розарии. Та перевязывает ему предплечье: по-мёртвому умеренная, не к добру заботливая. — Надеюсь, это не рай? Отзывается он, о, чудо, безболезненно усмехаясь, а затем приподнимается на локтях, но через секунду падает обратно. Острая боль змеями расползается под самой кожей, не давая телу покоя, и он чуть ли не ругается при сестре. — А что, боишься, не пустят в ад, к твоему парню? — Будь милее, я же только проснулся. Кэйя тяжело поднимает веки и ощупывает обычно скрытый глаз. — Много, кто видел? — Проще назвать тех, кто не видел. Бесстрастно отвечает подруга, и Кэйя снова, сначала нервно, а затем обречённо, посмеивается и сваливается на подушку. — Очень смешно, сестра. — Спросишь у своих рыцарей, когда поправишься. Они предположили, что твой глаз прокололи. — Да-да. Кэйя смеётся опять, но стоит Розарии мраморной куклой обратить на него свой нечитаемый взор и воздух тут же отравляется напряжением. — О, Архонты. Он закрывает лицо и хмурит брови, обижаясь на Дилюка за то, что не смог минимизировать число свидетелей его секрета. Их секрета. Дилюк никогда не был романтиком, а какое упущение. И что теперь делать с байками про деда? Розария окидывает друга пристальным взглядом и, как бы поддерживая гнетущую атмосферу, где в наскоро освещённой, а от того и тусклой, комнате трещат люстры из-за суеты за её пределами — закуривает прямо рядом с больным. Кэйя манерно кашляет и смотрит на неё теперь в упор, являя снежное око, в обрамлении редких светлых ресниц — инеевый глаз, не иначе. — Так это правда. Долго я спал? Невольно, подруга заглядывается на сияющее белое золото, обыкновенно скрытое пиратской повязкой. В тёмном пространстве складывается ощущение, будто его глаз и вовсе светится. Или… так только кажется. — Около суток. Он нарочито громко вздыхает, как бы удивлён, и сестра, которая в этом жесте, ищущем смягчения ситуации, видит что-то нервозное, выгибает бровь и окидывает его снисходительным взглядом. — Чертовщина какая-то… где Дилюк? — Отмывается от крови. Они переглядываются, и Кэйя зачем-то посмеивается снова. Раннее утро ещё не являет Мондштадту солнца, а потому в комнате по прежнему царит темень, лишь немного разбавленная маленькими огоньками на комодах. Но на винокурне не спит никто: капитан прекрасно чувствует это, прислушиваясь к беготне за дверью. Сестра лишь качает головой и встаёт, обещая позвать Дилюка. Синие брови сами собой складываются домиком, но затем он неловко прикрывает веки и улыбается. — Насколько всё плохо? Спрашивает, словами останавливая Розарию у дверей. Та непонимающе вскидывает голову, наверное, впервые за долгие годы знакомства с капитаном, видя в нём отблески тревоги и волнения. Однако же, покидает его, чтобы отправить горничных к Дилюку. Конечно, ведь Кэйя потомок вражеской стороны, мёртвого государства, погребённого Архонтами. И такой человек отвечает за безопасность Мондштадта. Это звучит гордо. Капитан Ордо Фавониус… единолично и скрытно отправившийся в горы по первому зову Каэнри'ах. Нет, ну он же помнит шёпот родных губ, что признавались в вере ему! Правильно, Дилюк на его стороне. Да и Розария не выглядит настороженно. И всё же неправильно так оставлять его, не объясняя толком ничего. Он даже не знает, вернётся ли она обратно. Кэйя может только догадываться, как много известно ей и другим, ища в одиночестве сотни причин своей невиновности и столько же неправоты. Ну почему Дилюк не укрыл его своим окровавленным сюртуком, почему не спрятал от глаз какого-нибудь Хоффмана или Лоуренса? Растерял что ли хватку Полуночного героя? А вдруг он и не собирался больше покрывать его секреты… — Боже, она за ним в Ли Юэ поехала! Ему не сидится. Огонёк на свечах становится раздражающим и он тушит его, случайно замораживая и воск, и подсвечник и даже прикроватную тумбочку. Его точно прибьют. Розария возвращается. Встретившись взглядом со своим дорогим собутыльником, она гордо выдерживает томящую тишину, затем двигается к кровати, не смотря более на тревожного капитана, и садится подле него, возвращаясь к раненым конечностям. И цирковое представление начинается между ними. — Что он сказал? Кэйа прослеживает весь её путь, от дверей до постели, не спускает глаз, всматриваясь в каждое движение и выливает вопросы один за другим. — Он с кем-то дрался, да? Розария, казалось, была мрачнее инадзумских туч. — Неужели ушибся? На это девушка опустила голову. — Да. Отвечает она очень тихо, как будто завершает длинный стих, как будто не собирается вносить большей конкретики, но Кэйя этого вдруг не считывает, а только ждёт зазря её вердикта. — Розария. Вдруг, он обижается, когда понимает, что она делает. Сначала Дилюк, теперь и эта. Да она же издевается со скуки. Испытывает капитанские нервы своим безмолвием. Кэйя сверлит её раздражённым взглядом. — Хочешь поиграть в молчанку? Конечно, как долго она тут сидит? Небось всё то время, что и он. Однако Альберих наконец разглядывает в темноте потрёпанный её головной убор, а ещё, под правым глазом, болезненный синяк и, догадавшись, что и она успела поучаствовать в битве с непонятным ему пока нашествием грешников, смеётся. Так она… — С карьера на бал. Ты что, только вернулась? Розария, которая до этого шла на винокурню с полным ожиданием того, что под повязкой у Кэйи какой-нибудь шрам, сейчас чувствует себя глупо. Его белый зрачок всей своей превосходящей красотой оказывается несоизмеримо далёк от определения травмы, и сестра, решившая прекратить избиение побитых, поднимает голову с усталой улыбкой. — Так плохо выгляжу? — Эх, да кто я такой, чтобы судить вид прелестной дамы. — Смотри не поломайся. Кэйе хватает ума догадаться, что она его только мучает и никакие рыцари, и никакие жители его, в действительности, не признали. Разве что пару горничных, судя по тому, что нижние его конечности — он чувствует — обработаны наскоро. Вероятно, Аделинда и другие оказали ему первую помощь, пока Розария занималась… чем же? — Что там в Монде? Только честно. Спрашивает он теперь серьёзно, при этом не изменяя своему привычному выражению, отражённому в красивом оскале. Но разрушая его чудовищные ожидания, Розария мерно и обыденно сообщает, что благодаря оперативной работе Действующего Магистра, ситуация постепенно принимает обыденный и размеренный ход, где прорва магов Бездны успешно сводится к минимуму по всей территории Анемо Архонта. Даже тварей на границе с Ли Юэ успели зацепить — небось всем городом с вилами побежали. — Дилюк расскажет больше. Я уверена. Она проводит по капитанской ноге, укрытой одеялом, с совершенно лёгким нажимом: Кэйя же от этого сгибается в три погибели, резко и болезненно вздохнув. Чуть округленные омуты сестры удивлённо сосредотачиваются на выпирающем колене. — Интересная реакция. Она отдёргивает одеяло, открывая вид на сломанную ногу, застывшую в твёрдом обрамлении гипса, и на покалеченную ногу, безобразные увечья на которой не укрывают многочисленные толстые пластыри, как на других конечностях. Напротив, и бедро, и колено, и икра оказываются сплошь измазанными в чём-то, и от того переливаются отражениями даже в полутьме спальни. Это пахучая, толстая и жирная прослойка мази, прозрачной структурой являющая бескожные вырезы, словно с него острием лезвия сдирали гольё. И честно говоря, если бы Кэйя сам не помнил, что получил эти порезы в результате нескончаемых схваток, то мог бы вполне списать на Дилюка, решившего приковать его к постели и держать подле себя, чтобы не бесился более в ревущей снегами обители. — Да мне ещё бегать и бегать. Сам себе решает Кэйя, на что девушка хмурится, принимаясь за перевязку израненных конечностей. О, зрелище и правда отвратительное. Понятно, почему его лечит Розария, а не Барбара. Тем временем, шумно скрипит дверь, являя образ хозяина дома, но никто из присутствующих не удостаивает его и толикой внимания. Кэйя не поднимает голову даже тогда, когда тяжёлый стан возвышается над ним, а крепкая рука оказывается у поддона спинки постели, прямиком за синим загривком. Рагнвиндр выглядит чище и светлее, без пятен крови на своём лице, но от запаха крови этому человеку вовек не отмыться. Сам Альберих пусть и убивал, бывало, куда страшнее, но изящная его стать… разве мог он позволить хотя бы одной падали очернить свой потрясающий облик? Блистательная победа — всегда с блистательной улыбкой и белоснежным мехом на воротнике крылатого плаща. Единственная живая тварь, способная выбить его из колеи эстетики, самолюбования и обожания, куполом наседает сверху, винными кудрями своими щекоча капитанское ухо. Дилюк тоже не смотрит на него, обращая взор исключительно на голые руки сестры, без привычных серебряных когтей на тонких пальцах: девушка медленно убирает излишки клейкой мази. И не хочется делать итак потрёпанному другу больнее — придётся долго терпеть в собутыльниках мелкого барда, — однако лицо у Кэйи потеет, а скулы напрягаются от каждого её движения. — Почему намазано так много? Розария поднимает глаза, встречаясь с похожими алыми омутами. Правда, её окуляр, пожалуй, куда более насыщенный. Тем не менее, она нисколько не изменяется в лице, молчаливо осуждая этот вопрос, будто Дилюк произнёс редкостную чушь, и возвращается обратно к ноге Альбериха. — Если ты не забыл, мы вернулись лишь недавно и из неряшливой работы твоих горничных я успела исправить только туловище и руки. — И мой глаз! Обиженно восклицает Кэйя, намекая на неприкосновенность этой части тела, и оба раздражённо цокают. Он откидывает голову на спинку кровати, затылком чувствуя руку Рагнвиндра и еле поднимает глаза на его лицо, подмечая пару синяков на родных скулах и короткий порез у губ. Наверняка останется шрам. Но Дилюк сейчас переодет в чистую одежду, так что под ней Кэйя позже заметит ещё новые следы от бойни с нашествием мерзких грешников. Кэйя ненавидит, когда кто-то, кроме него оставляет отметины на белой коже Дилюка. Кэйя постоянно ругает его за боевые шрамы, шутит по этому поводу, дескать, береги себя побольше: люби своё тело так же, как люблю его я. Но верно, забывает, что и Дилюк подобного в его отношении не приемлет. И говорит ему те же слова, но в иных формулировках, мол, ещё раз попадёшь под раздачу, я с тебя три шкуры спущу. И поэтому оба они смотрят друг на друга теперь с явным раздражением и даже не хочется разговаривать, но капитан вдруг рефлекторно хватается за свисающий красный хвост и тянет на себя с каким-то кошачьим шипением. А дело в том, что Розария, закончив с распределением мази — от её рук в правильных пропорциях, — хлопнула пластырем по последнему порезу, отрезвляя кавалериста резкой болью. — За что-о? Хрипит тот, сильнее сжимая алую гриву, из-за чего нахмуренному Дилюку приходится нагнуться и поджать губы. — У тебя лицо было, как у призрака. Не отключайся, пожалуйста, — она поднимается, складывая чистые пластыри и баночки с кремами в сумку — я тоже хочу домой. Каблуки шкрябают по полу, сестра ещё раз бросает взгляд на пострадавшего, прячет его бедную ногу под одеялом, и, пока Рагнвиндр отвоёвывает свой хвост, покидает спальню, а позже и «Рассвет». — Работать сверхурочно полный отстой.