Табуретка без ножки

Я лью Cristal или Chandon MОЁТ Мечтал — теперь моё Трачу на это, трачу на то, трачу на это, трачу на то

Петя никогда не слышал первые семь секунд нежного перелива, и просыпался только под голос Моргенштерна, способный разбудить даже мертвого. Он поставил этот трек на будильник давно по приколу, все забывал сменить, а когда начались Моргенштерновы мутки с наркотой и бегством в Дубай, оставил, как… Да просто так оставил, наверное, потому что поднимало это очень уж хорошо. Капсула с порошкообразным веществом белого цвета на завтрак – раньше, чем все. Чем душ, вопреки наставлениям врача из рехаба, теплый; кофе, вопреки прежним привычкам, растворимый, хоть и хороший; чем первая сигарета. “Бывших наркоманов, дорогой мой Петр, не бывает, поэтому вас просто пересаживают на социально приемлемые и чуть менее разрушительные наркотики.” Петя тупил под душем, ожидая, пока милдронат(тм) рассосется по венам и запустит в этом организме хоть какую-то умственную деятельность. Ноотропы утром, антидепрессант и мелаксен на ночь. Никакого алкоголя, потому что в сочетании с антидепами кроет до слез. Витамины, потому что гребаный Питер не балует солнцем, так что его приходится наверстывать перорально. Почему Питер? Потому что Питер, пожалуй, был единственным городом, в котором уже имелась собственная знаменитость в полиции, в тени которой было так удобно прятаться. Петя по-быстрому упаковался в шмотки, нацепил лицо “буква ю”, вышел. После всего, что было – там, в Москве – Петя, по мнению мироздания, видимо, смерти не заслужил, но заслужил покой, ничем другим он себе не мог бы объяснить, что его просто взяли и перевели туда, куда он подавал рапорт о переводе. В роли мироздания точно выступил отец, но Петя об этом старательно не думал, они с тех пор вообще делали вид, что о существовании друг друга не знают. Дорога до Управления кончилась несколько быстрее, чем хотелось бы. За сумму, полученную от продажи его московской квартиры, тут можно было купить апартаменты чуть ли не прямо в Управлении, но Петя посчитал, что пешей десятиминутной доступности достаточно. Сейчас он об этом жалел – не успела проветриться голова, разболевшаяся из-за перемены погоды. Привет, метеозависимость, еще один подарок судьбы вдобавок к весьма небольшому шансу выжить, когда тебя бьют виском о металлоконструкции. В главном зале чистенького, переделанного на американский манер опенспейса стоял привычный гул, как только они не сходят с ума в таком? Жалюзи на полковничьем аквариуме были открыты, значит Игорь Гром пока еще ничего интересного не совершил, асфальт за деньги налогоплательщиков в порядке, историческим и не очень памятникам ничего не угрожает. Пете даже нравилось, что есть такая звезда, бесплатное шоу он смотрел с удовольствием, скидываясь дежурным косарем, который он снимал единственно для того, чтобы не выделяться повадками. По-хорошему, Гром же от него самого ничем не отличался, такой вот сын папиного друга, которому все можно, но Гром исполнял тайные мечты остальных о героизме, заодно живописно получая по видимым частям тела, что его и хранило от отставки. На столе ждала работа – отсюда и до обеда, и после обеда, и до ночи. По первости, когда Петя только перевелся, начальник отдела смотрел на него как солдат на вошь: возиться с понижением в звании никто не стал, вот и усадили такого всего из себя майора Хазина в подчинение другому майору, да еще и в младшие оперуполномоченные. Но Петя не залупался, по выездам мотался, бумажную работу делал, даже почти всегда в срок. Хорошо хоть, что большинство гражданских в званиях были не особо, а кто знал, наоборот, радовались – эвона как, аж майора прислали, отнеслись со всей серьезностью! Прямо на клавиатуре лежало сегодняшнее дельце. Хазин полистал: вандализм, а предмет вандализма – железная дверь одной из квартир и стены лифтов, сообщающие, что в этой квартире торгуют наркотиками. К делу прилагались распечатанные на принтере фотки с телефона: почерк был такой… прошлого поколения, у Пети так бабушка писала. Петя отчитался, что дело взял и поехал проводить следственные мероприятия. Начальство важно кивнуло. Петя прекрасно понимал, что этой мелочью ему показывают его место, но было… норм. Петя вообще мог продать все имущество, свалить нафиг на какой-нибудь тропический остров с низкой стоимостью жизни и безлимитным интернетом и плевать там в потолок до конца своей никчемной жизни, но он внял совету врача из рехаба: возьмитесь за работу. Не за любовь, хобби или еще какую-нибудь эмоциональную дрянь, а за спокойную работу, где планы, начальство, зарплата два раза в месяц, не стартап. Как и все советы, Петя и этот исполнил наполовину – спокойной работу в полиции не назовешь. Работать, как прежде, чтобы команда, облавы и допросы, ему, разумеется, никто в здравом уме не доверял уже, но всякую мелочь типа оформить за хранение, нахождение в общественных местах в состоянии, за коноплю в шкафу или вот вандализм на почве подозрений в хранении, распространении и так далее – это можно, это Петя не спиздит и не вмажется. Глупостью было работать буквально на расстоянии вытянутой руки от того, с чего слезал, но Петя, видимо, в некоторых вещах был непроходимо тупым. Петя позвонил в дверь гражданки, которая подавала заявление. Прислушался: внутри было тихо. Он сунулся к соседям, но большого успеха это не принесло, те с гражданкой не общались, ничего не видели и не слышали, когда будет, не знают. Петя все же настоял, чтобы те передали ей листок с его номером телефона (но надеяться всерьез, конечно же, не стал.) По другую сторону от лифтов находилась “овандаленная” квартира. Рядом с дверью стояла старая тумбочка, на которой громоздились какие-то пакеты, то ли мусор, то ли имущество. Он позвонил – звонок не сработал – и постучал. Дверь открыла замызганная и крайне уставшая узбечка. Причины усталости понятны были сразу: шумно внутри было, как в общаге, куда Петю по юности однажды провели на вечеринку, только пахло в общаге на порядок приятнее. По-русски узбечка оказалась ни бельмеса, и ее быстро оттер какой-то мужик, Петя не понял, брат он ей, муж или вообще сын. Он светанул корочкой, зачитал про видеосъемку, включил камеру, опуская айфон в нагрудный карман. Узбек что-то начал про “не имеете права” и “не на допросе”. Хазин вздохнул: – Дядь, мне пох на твою регистрацию. На камеру представься и на вопросы ответь. Узбек, видимо, не встретив привычного полицейского быкования, стих и сделал, что попросили. По показаниям узбека, конфликт с Ириной Сергеевной был давно, то они ей шумели, то воняли, теперь вот это. Петя кивал. Сюда бы с собакой… Хотя чесночно-перечно-хмели-сунельный дух стоял прочно, тут не учуешь даже разлагающийся труп. Петя перед уходом на всякий случай еще раз позвонил в дверь к Ирине Сергеевне – с тем же результатом. В Управление он вернулся рано, многие еще даже перекусить не успели. Наверное, надо было там подольше потоптаться, но прокрастинировать не получалось. Петя не был каким-то особым трудоголиком, он и работать-то продолжил только потому, что очень боялся умереть, а умереть где-то на тропическом острове с низкой стоимостью жизни и безлимитным интернетом у него бы получилось очень быстро. Так что он нашел способ жить, как-то функционировать. Можно было бы пожаловаться, сказать, что чувствует опустошение какое-нибудь или находится в депрессии; на деле же Петя не чувствовал ничего. У Пети была старая клавиатура с высокими клавишами, и на ней было не так заметно, что пальцы дрожали. Он вносил данные в комп, продираясь сквозь не всегда понятный почерк всех, кто прикладывал руку к делам. Наушники – белые эппловские эйрподсы-затычки без музыки – изолировали от шума и были достаточно заметны, чтобы намекать, что Петя не компаньон для болтовни. Фоновый шум, не до конца глушившийся наушниками, подстих. Петя поднял голову: поверх монитора было видно, как слегка покоцанный Гром на болевом тащит какого-то мужика через весь опенспейс явно к их “наркотическому” закутку. Многие встали, особенно девушки, на чьи восхищенные взгляды Гром иногда отвечал своим – свирепым. Дотащив мужика до пункта назначения, майор сгрузил его на стул, обвел всех острым взглядом и доукомплектовал мужика слегка помятой папкой с парой листков протоколов. Хазину это было знакомо. Самовлюбленно тащить задержанных через все коридоры, напоказ, хлопать ладонью по всему, что попадется под руку, в качестве звукового сопровождения, чтобы все смотрели. Только, в отличие от Пети, Гром на коксе не сидел, у него наркотики уже были упакованы в социально приемлемую форму – ну, превышает полномочия, ну, бьет, ну, лезет вперед всех, ничего страшного, герой и молодец. Наверняка Грому было все равно, что о нем думает Хазин – и что Хазин о нем вообще думает. Гром-то о нем точно не думал. Майор Гром, к удивлению Пети, особо не звездил, на лаврах поимки Разумовского не почивал и продолжал рабочий процесс: ловил преступников и огребал люлей от начальства. Начальство в лице Федора Ивановича Прокопенко явно Грому благоволило. В первую встречу с полковником Петя чувствовал себя хреново. Он накануне приехал из Москвы, паршиво спал, еще паршивее проснулся – снился Горюнов и кровавая пелена перед глазами после первого удара. Прокопенко осмотрел его с ног до головы, и Петя понял, что полковнику до одного места, какое у Пети прошлое – как, впрочем, и будущее – какая фамилия и звание. Прокопенко воспринимал его как еще одну единицу, на которую вешают дела и спрашивают раскрываемость. Прошлый Петя почувствовал бы унижение и злость. Нынешний унижения хуже, чем в рехабе, испытать уже не мог бы, так что было все равно. Нескончаемая бумажная работа, которую на Петю, если честно, попросту скидывали, была просто поводом прийти на работу и что-то делать. От бумажек отвлек звонок. Голос в трубке был молодой, звонящая представилась Оксаной, дочерью давешней Ирины Сергеевны: соседи передали ей бумажку с номером. Она приехала к маме в гости, и выяснила, что мамы дома нет, и непонятно, где она и что с ней. Телефон дома, никто из знакомых не в курсе, что да как. Петя попросил ее подъехать в управление, чтобы подписать заявление о пропаже. Оксана оказалась и впрямь молодой, все заправляла волосы за ушко и улыбалась. Петя не улыбался. Помимо того, что все эмоции остались в ванне отличного подмосковного рехаба, где Петю выворачивало из всех имеющихся физиологических отверстий, и он лежал часами под текущей водичкой, которая смывала нахрен грязь с тела вместе со слезами и кровью из носа и даже чуть облегчала выламывающую боль в костях, у Пети теперь еще и не стоял. В основном потому что раньше он возбуждался с помощью веществ, и еще потому, что антидепрессанты убивают либидо. Девушка, видимо, считала Петино лицо признаком увлеченности работой, и флиртовать не переставала. Петя заверил ее, что искать будут, разослал запросы в городские морги и больницы, прилагая предоставленную Оксаной фотографию. Он даже проводил девушку – все равно хотелось покурить. На парковке постепенно рассасывались машины – время клонилось к вечеру, и все, кто мог, уезжали и уходили по домам. Петя вернулся, сделал себе кофе. Он вольно интерпретировал наставления врача: тот не рекомендовал пить кофе вечером, но Петя все равно пил, ведь мелаксен отлично усыпляет. На выходе из кухонного уголка едва не столкнулся с Громом, тот нес свою сомнительной чистоты кружку с логотипом полиции Санкт-Петербурга вверх дном. – Да что ж за день-то такой, а?! – послышалось минутой позже, когда так же, дном вверх, Гром поставил кружку под сопло кофемашины и теперь пытался бороться с кофейным кипятком, стекающим со столешницы. Становилось тише, но Петя не изменял привычке работать в наушниках. Привычка эта была новоприобретенная, он ее увидел на скриншоте чьего-то твита, попробовал – прижилось. Будильник сработал в 22:00. Примерно час нужен на то, чтобы дойти до дома, что-то съесть (с аппетитом почти такие же проблемы, как с либидо, но на пустой желудок спится тревожно), принять душ и лечь спать. Еще 15 минут Петя обычно лежал, задернув блэкаут шторы и закрыв глаза, ожидая действия мелатонина. Новое утро всегда начиналось с Моргенштерна. Для разнообразия в это утро нашлась еще и Ирина Сергеевна – дворники откопали, когда расчищали двор. Уже подходя к месту происшествия Петя видел знакомого узбека. Петя не злился, когда дело забирали: обыск в квартире узбека “по линии наркоконтроля” ничего не дал, а убийствами Петя не занимался. Папку забрал Дима Дубин – еще один сын, только уже маминой подруги, в этой обители питерских героев. Дима Дубин, очевидно, играл роль громоотвода, выполняя ту часть работы, которая предполагала вести себя нормально, а не бить чьи-нибудь морды. Дубин умудрялся со всеми иметь нормальные отношения, даже с Петей при встрече здоровался и жал руку. Со своего места Петя не видел, как из участка с миром отпустили узбека домой, а взамен задержали ту самую Оксану. О том, что дело раскрыто, Петя узнал позже, слушая болтовню в кухонном уголке. После – не значит вследствие, но в следующем месяце Дубин получил капитана. В выходные Петя убирался и ходил в магазин. Разумеется, ничто не мешало ему вызвать клинера или заказать доставку, или вообще нанять домработницу, но Пете не хотелось пускать в свою жизнь кого-то нового. Поэтому, поспав на два с половиной часа дольше, чем в будни, Петя в субботу шел за продуктами, потом приходил, раскладывал все по полкам холодильника. А в воскресенье надевал желтые резиновые перчатки и мыл все по кругу, каждое помещение в квартире. Брызгал спреем и протирал тряпкой. Все, даже унитаз сам мыл, и ничего. Только горло потом саднило от химии. Он практически не готовил – не умел и не хотелось, поэтому почти все в холодильнике можно было просто съесть, максимум разогреть в микроволновке. Он не специально стал медлительным, вовсе не из-за того, что раньше всегда был на скорости. Просто так день был короче. Квартиру он купил сразу с ремонтом и обстановкой, тупо выбрал по картинке и координатам, остальным занимался агент. Сколько он там взял комиссии, Петю не волновало. Даже если бы он захотел разобраться, не получилось бы. Девять месяцев назад, в феврале, его выписали из рехаба с пачкой новых инструкций к собственной жизни и мешком таблеток. К тому времени дело Дениса Сергеевича было в самом разгаре: лихорадило половину МВД, журналисты раскапывали то и дело новые факты, шло следствие, которое наверняка накопило вот такенные папки с подшивками. В американских фильмах их катали на специальных тележках, в нашей реальности – носили руками младших приставов. Приезжала мама, но Петя от нее добиться ничего не смог, она была не в курсе, отец с ней это не обсуждал. В ее глазах по отношению к себе Петя видел то же, что по отношению к бродячим собакам: жалостливую брезгливость. Теперь он умудрился разочаровать еще и ее. Отец не звонил и уж тем более не приезжал. Петя все сидел и ждал, когда звоночки, что его больше не держат на закрытой территории, дойдут до тех, кому надо, и те, кому надо, придут его брать. Петя сидел и боялся, потому что было страшно: что посадят, что закажут уже там, на зоне, что опустят. Хотя, может, даже хуже было бы, если бы просто заперли в одиночке. В одиночке Петя только что отсидел, и ему не понравилось. Может, просто убьют? Однако Юрий Хазин не мог допустить подобного пятна на репутации себя и своей фамилии. Петю единожды вызвали, официально, приходил полицейский, Петя расписался, что вызов получил. Оделся нормально, а не в психоделической расцветки мягкие штаны и растянутую футболку. Долго не мог найти пальто, потом вспомнил, что любимое пальто – прадовское, в цвете кэмел – теперь вещдок по делу о покушении на его, Петра Хазина, жизнь. Это навело его на мысль посмотреть, по какому, собственно, делу вызывают. На бланке значился только номер. В прокуратуре Петя как будто вернулся в свои будни, ненадолго, правда, пока не дошло, что пропуска у него нет, только квиток-вызов. Допрашивали Петю по делу Дениса Сергеевича, точнее, попросту дали подписать листы с показаниями. На четырех листах одиннадцатым шрифтом значилось, что он, Хазин П.Ю., находился под давлением угроз (список угроз прилагался) и шантажа, был вовлечен в деятельность, и так далее и тому подобная чушь. Под текстом разве что отцовского авторства не хватало. Петя прочел дважды, сперва бегло, потом, поняв, о чем, еще раз, внимательно. Его терпеливо ждали. Петя поднял голову: – А… – Вы подпишите сначала, что все с ваших слов записано верно. Петя подписал. Потом его пригласили в курилку, где намекнули, что Петя может задать вопросы, но коротко. Дениса Сергеевича топили сообща, слишком много глоток он держал в кулаке, и теперь пасти обладателей этих глоток не упускали возможности вгрызться и отомстить. Петя был не единственный такой отмазанный, но это было только верхушкой айсберга. Показания – Петя не обратил внимания – были обозначены задним числом, его “допрашивали” во время лечения. Денис Сергеевич, козел отпущения всего и вся, “покончил с собой” в СИЗО. С Ниной их дороги тоже разошлись. После выписки Петя купил себе новый айфон взамен того, что ушел в вещдоки, загрузил копию из облака. От Нины была пачка сообщений: сперва злых, потом что-то вроде взывающих к совести – когда она еще не знала, что с ним, а сама уже лежала в больнице, готовясь к аборту. Последними были короткие фразы: “я забрала вещи”, “ключи в почтовом ящике”, “не ищи меня”. Петя не искал. Он был в том состоянии, когда отношения были последним, что его волновало, и уж точно было не до того, чтобы что-то там восстанавливать. Петя прочитал письмо, которое наговорил, но не отправил, и даже сквозь медикаментозное спокойствие удивился: а ведь он искренне это тогда говорил, правда считал, что у него, такого, каким он был, могла быть семья, честно собирался пойти против отца, жениться на ней. Завести семью, всамделишную. Думал, что сможет дать новому человеку в этом мире… ну что-нибудь, что там родители обычно дают: любовь, да? Тепло. Потом, конечно, образование и жизненный старт, но это позже. Петя тогда много думал. Дни шли, а он все сидел и думал, до тех пор, пока ему не позвонили… с работы. Петя тупо слушал, как человек в трубке говорит что-то про больничный, про то, что через неделю он закончится и надо что-то решать. Петя сидел на диване, откинув голову на спинку, положа телефон рядом с головой, и слушал. Отец не только не дал ему сесть, он умудрился оставить при нем и звание, и даже рабочее место. Петя уже достаточно связно мыслил, чтобы понимать, что никому он на этом месте и в своем звании тут не всрался, что нихрена ему больше делать не дадут, только будут терпеть и надеяться, что майору Хазину не захочется обратно в поле. Петя, физически ощущая, как кадык трется изнутри о кожу горла, сказал: – Андрей Николаич, я подам рапорт о переводе, хорошо? Андрей Николаич помолчал. Потом все же признал, что хорошо. Хорошо, если Петя переведется куда-нибудь подальше с его глаз, на чью-нибудь чужую голову и будет там чужой головной болью. Петя попрощался, все так же ощущая кадык кожей. Повышенная чувствительность была одной – малой – частью всего букета побочек, которые Петя вынес из рехаба. Нарушения сна лечились ноотропами и мелаксеном, ел он тупо по расписанию, пищеварение неторопливо восстанавливалось по мере того, как Петя поедал капсулы с сушеной микрофлорой. Повышенную чувствительность, накатывающую иногда волнами и зудящую под кожей, получалось лечить двумя способами: не двигаться, пока не попустит, и носить что-то с длинными рукавами и закрытым горлом, чтобы лишний раз ничего не касаться. В Питер Петю перевели без возражений. Единожды сделав усилие по поднятию жопы, Петя пришел в некоторое движение, и теперь достаточно было просто не останавливаться. Петя выписал на бумагу пункты. Продать квартиру. Продажей и покупкой жилья в Питере занимался не лично, так что это было самое простое. Разобрать шмотки, вообще вещи. Подавляющее большинство всего Петя вывез грузчиками на дачу к родителям. С собой собрал чемодан. В Питер он приехал в конце марта. Питер в конце марта не сильно отличался от Москвы: так же плевался снегодождем в лицо, разве что ветер тут был мокрее и противнее. В первые же выходные Пете этим ветром отморозило руки, которые в карманы пальто нельзя было убрать из-за пакетов в руках, а перчатки он забыл. Руки пришлось греть под горячей водой в раковине, долго, минут десять. От кистей ломота поднялась выше, и Петя словил плохой флешбек туда, в январь и бледно-зеленую облицовку рехабовской ванной. О Пете, конечно, поговорили поначалу – до первой типично питерской расчлененки. По большому счету, на Петю здесь всем если не насрать, то почти насрать. Здесь все питерские, и проблемы питерские, местные. И новости тоже местные. Питер умудряется жить собой, не задумываясь, что где-то там есть еще вся Россия. А еще Москву называют анклавом. В конце мая Петя купил блэкаут-шторы, потому что слишком светло спать, а врач говорил, что спать надо в темноте. Петя старался исполнять предписания, даже категорическую обязательность физической нагрузки принял. Наполовину: до работы и с нее пешком, а по выездам все-таки на машине, благо, по званию уже положена парковка у управления. Петин Кадиллак Эскалейд с рихтованными крыльями и капотом – самая высокая машина на парковке. Когда в Питере случилось плюс тридцать, Петя столкнулся с тем, что водолазки, даже самые тонкие, не канают, а в рубашке у него цыплячья шея – со времен лечения он не особо поправился. Ребра торчат, живот впалый, конечности тонкие. Про щеки и говорить нечего. К счастью, на свою цыплячью шею Пете тоже было наплевать. Самым неприятным опытом новой жизни была стрижка. Петя растягивал срок до двух месяцев, но все равно приходилось ходить, держать лицо и ждать, пока закончится пытка с промыванием головы и легким массажем, призванным разогнать кровообращение, а также последующие полтора часа в кресле, когда Петя чувствовал каждый волосок, подцепляемый расческой, с легким скрипом чистых влажных волос пропускаемый меж пальцев и с характерным хрустом металла о волос отрезаемый. Плюс сушка, когда в кожу головы ударял горячий воздух, а корни волос гнулись во все стороны. Петя оставлял щедрые чаевые за то, что это наконец все, а потом неистово курил две подряд. В сентябре раскопали Малую **ную, удлинив Петин путь на 10 минут в каждую сторону. В октябре ее закопали обратно, но Петя продолжал ходить длинной дорогой. В ноябре Петя на этой длинной дороге феерически наебнулся на льду, который в шесть утра заполировал щеткой снегоуборочник, а часом позже запорошило снегом. Он едва успел вытащить из карманов руки, чтобы не приземлиться совсем уж затылком, но приложился больно, локтями, спиной и немного все же головой. Сигарета куда-то улетела, сотовый выскользнул из кармана и загремел по ледяной корке. Пару секунд Петя просто лежал с вышибленным дыханием, потом зашевелился, садясь. Фонарный свет над ним закрыла тень. Тень подняла его за подмышки на ноги, протянула телефон и голосом Игоря Грома сказала: – Не болей. Гром ушел вперед, суя руки в карманы кожанки и поднимая плечи, чтобы намотанный на шею шарф закрывал уши. Петя встряхнулся и пошел уже аккуратнее. К обеду в участок привезли торчка на оформление. Торчок кутался в оранжевый пуховик, из-под которого торчали ноги в оранжевых же афгани и зеленых меховых шлепанцах, и ныл, что это у него все было для себя и для личного потребления: – Я художник, я ищу вдохновения! “Для вдохновения, дядь,” – втирал Петя года полтора назад, разравнивая триальную дозу потенциальному клиенту. Хотелось ли Пете? С одной стороны, сидел он все же не на герыче или еще какой инъекционной синтетике, так что физической ломки практически не было, а психосоматическую душили антидепы. Кокаин не зря считается одним из самых “безопасных” наркотиков, зависимость от него в первую очередь психологическая. С другой, Петя откровенно боялся, что он однажды слезет с основной массы колес, и тогда окажется, что да, хотелось. Пока же Пете хотелось только пить – даже голод подступал редко. По понедельникам работы было больше всего: все, кого приняли с пятницы по воскресенье, плюс протоколы облав, плюс заявления, которые бдительные соседи подавали в свободное от рабочих будней время. Мальчик перед Петей шмыгал носом. Мальчику было восемнадцать только по поддельной копии паспорта. Мальчик просил не говорить родителям, но не повезло – Пете было категорически похуй, и родителей вызовут по букве закона. Это разительно отличалось от того похуя, когда Петя сознательно выбирал худший для задержанного вариант, просто потому что мог. Между двумя оформлениями Петя отошел в туалет. Там у дальней раковины Игорь Гром сбитыми руками смывал с разбитого лица кровь. Петя вспомнил утро – руки разбитыми не были, значит, Гром уже успел съездить куда-то нарваться. Петя сделал гениальный в своей очевидности вывод: сам он за работу держался, чтобы выжить, Гром же старательно об работу убивался. В общем, это было его, Грома, дело. Петя его лечить не собирался. Он вернулся в зал, к рабочему месту. Петя в драки не ввязывался, слишком очевидна даже ему самому собственная физическая немощь. Он бы сейчас даже стрелковые нормативы не сдал, так тряслись руки. За тремор отвечали антидепрессанты, они вообще отвечали за всего Петю, за его целостность, отсутствие ненужных мыслей, даже за тошноту, если вовремя не уснуть. Петя пил их на ночь последними, чтобы не успело подкатить к горлу. От них, в общем, не выворачивало, но было мутно, муторно, прошибало потом и заставляло глотать тягучую слюну. Гром подтвердил свою тягу к разрушениям, когда у Пети случился побег. Барыга, весьма справедливо оценив Петину физическую форму, наклонился и доверительно сообщил, что они могли бы договориться. Петя покачал головой: не могли бы. Могли бы, но не с нынешним Петей. Тогда барыга руками в наручниках схватил Петю за затылок и саданул об рабочий стол, а сам ломанулся к выходу из участка. Пока Петя заляпывал документы кровью из носа, а большинство охреневало от наглости побега, Гром рыбкой нырнул через проход между столами беглецу в ноги. Оба с грохотом врезались в перегородку, обменялись ударами, но барыга тут же закрылся руками, поняв, что побег провалился. Петя стоял, собирая в подставленные ладони капли и смотрел, как Гром медленно приходил в себя, как боязливо зыркнул барыга – будут бить, нет? – и закрылся снова. Гром с усилием разжал занесенный кулак и все-таки поднялся с поверженного врага. Барыгу тут же подняли свои и утащили в камеру. Петя поплелся в туалет. К дальней раковине. Нос был точно сломан, Петя потрогал чуть ниже лопнувшей кожи и скривился, отдергивая руку: больно. Это, в общем, был не первый перелом, и даже один из удачных, когда нос не сворачивали, так что Петя не планировал ехать в больничку. Он стоял, поддернув противно намокшие рукава водолазки, прикладывая комок мокрой туалетной бумаги к носу и красиво капая кровью на белый фаянс – постепенно все реже. Гром заглянул, благоухая дешевым табаком. Петя встретился с ним глазами в зеркале. – Де боледь де получилось, – прогундосил, пожав плечами. Гром подошел ближе, осматривая. Петя выкинул импровизированный компресс в мусорку. Что-то вблизи Гром был какой-то совсем здоровый, и в высоту, и в ширину. – Спазибо за побощь, – Петя попытался в социальное взаимодействие. Гром, видимо, осмотром удовлетворился и вдруг одним углом губ, оттененных дурацкими усиками, чуть улыбнулся. – Обращайся. Гром не просто об работу убивался, он был адреналиновым наркоманом или мазохистом, или и то, и другое разом, и Петя сейчас мог бы поклясться, что зрачки у Грома при ближайшем рассмотрении будут расширены от прихода. На следующее утро у Пети случились какие-то невероятные по гамме круги под обоими глазами, видимо, какие-то сосуды ночью кровили под кожу, и теперь он тупил под душем, пытаясь сообразить, что будет более нелепо: надеть черные очки в 8 утра в ноябре или замазывать консилером, который заведомо такое не перекроет. Когда милдронат все же подействовал, Петя додумался, что прилепить на нос всеобъясняющий пластырь будет самым нормальным выходом. С этим-то пластырем Петя и поехал на выезд. Дело было простенькое: при проверке обнаружили следы производства и сбыта. То, что именовалось следами, представляло собой чердак, наполовину заставленный ящиками с конопельной рассадой. Товарищ даже проковырял себе в потолке люк для скорого доступа на ферму. Чувству прекрасного питерских “садоводов” можно было только позавидовать: из окон чердачного помещения, где расположилась плантация, тянущая на организацию и сбыт в крупном размере, открывались фотографические виды на Петербург. Петя сделал красивую проходочку, пока участковый, который, кажется, искренне не подозревал о такой красоте у себя под… над носом, вслух считал кусты на запись. Погорел плантатор глупо: залил соседей “снизу”, те вызвали полицию, полиция нашла кусты, принялась обыскивать квартиры, тут-то и нашлись упакованные вакуумизатором пакеты. Оказалось, что хозяин всего этого прирожденный делец, он отправлял обычнейшей Почтой России посылки по всей стране: вакуумизатор не давал заподозрить неладное на запах, почтовые пакеты он запечатывал дома, и имел даже небольшой “свечной заводик” – буквально ИП, производящее крафтовые свечи. Что удивительно, дельца никто из крышующих такой бизнес не взял под крыло. Петя в управление привез чудный комплект: задержанного, участкового и полный багажник шмали. Петя, кстати, знал, что “бывшие” частенько курят травку, в некоторых странах даже по показанию врача. Петя молча дал служебному овчару Нерону обнюхать всю тачку. Было бы смешно, если бы где-нибудь нашлась прошлогодняя нычка порошка, о которой Петя забыл, но если нычки и были, их вынюхали с собаками еще в Москве. Нерон напоследок обнюхал пахнущие сигаретами петины руки. Петя гладить не пытался, Нерон слушал только хозяина и за несанкционированную поглажку рычал. А еще Петя не был любителем животных. Людей Петя тоже не любил, и это было абсолютно взаимно. Петя сел за бумажки, чувствуя на себе взгляды. Это был первый раз, когда он работал с материалом напрямую. Пете стоило бы психануть, демонстративно вывернуть карманы, вылететь на улицу, нервно закуривая и всасывая дым впалыми щеками. Петя посмотрел на начальство очень спокойно и продолжил нажимать на клавиши. Это не было каким-то подвигом, преодолением или манифестацией. Ничто не сдвинулось в мире от того, что Петя Хазин, оказывается, умел просто работать. *** Наступил декабрь. Дела постепенно начинали принимать “праздничный” курс: пьяных поножовщин стало больше, прямо на дороге загорелась и устроила внеплановый фейерверк с жертвами газель с петардами, кого-то столкнули с балкона-курилки на почве ревности. Дилеры сорвались с цепей, как и клиенты: одни торговали где попало, другие так же где попало употребляли. Девка жаловалась, что ее в клубе угостили, а утром она очнулась на теплотрассе оттраханная во все дыры. Очнулась от того, что теплотрасса, куда ее выкинули, вообще-то была обитаемой, и обитатели ею живо заинтересовались. Бомжей как-то в управление тащить не решились, опрашивали прямо там. Девка рыдала. Она не помнила, сколько их было, кто-то приходил-уходил. У Пети вот было двое. Петя тогда затусил в напрочь распущенном Шарм-эль-Шейхе, закорешился с какими-то ребятами. Пете было восемнадцать, ему подарили поездку в шикарный тусовочный отель в одиночестве, и Петя как-то естественно воспринял, что его угостили, тем более, что все было на троих – и дорожки, и алкоголь. Было ве-се-ло. Петю утром растолкала уборщица. Голого, с резинкой в жопе и с потрескавшимися уголками рта. Ему хотелось бы ничего не вспомнить, но постепенно, когда перестало полоскать над унитазом и так сильно болеть с обоих концов тулова, воспоминания всплыли. О таблетке на язык – с чужого языка, о невозможности поднять руки и сладком онемении во всем теле, которое ласкали в четыре руки. Его даже не изнасиловали, его просто поимели и решили не разбираться с последствиями. Петя помнил, как брал в рот головку в не сахарной пудре, глядя вверх и улыбаясь. Петя ведь даже кончил. Может быть, даже не раз. Петя думал, что втроем снимут девочек, но упс. Несколько лет спустя Пете в наркотическом угаре вспомнилась идея, и он сказал: – Кис, хочешь десерт? Называется ЭстерХазин. Петя считал, что так проработал травму. Девка на стуле все еще рыдала. Она тоже наверняка помнила почти все. И ночью ей было хорошо: синяки имелись на коленях, но не на запястьях. Петя аккуратно перенес руку на мышку и замер, делая вид, что скроллит. Кости в пальце натирали кожу изнутри. Волоски на предплечьях встали дыбом, водолазка (бадлон, куда деваться) стала как наждак. Слюна копилась во рту – Петя сглотнул, ощущая, как сокращается горло. Даже воздух терся об ноздри. Чесались бедра, как от холода, но он знал, что если почесать, будет только хуже, будут багровые полоски от ногтей, а чесаться не перестанет. Хотелось потереть переносицу, сковырнуть корочку. Петя дышал. Понемногу попускало. *** Он даже на корпоратив пошел. Действо это было весьма петербургское. Нарядные дамы, мужчины поголовно в костюмах, некоторые – полковник Прокопенко, например – даже с зачесанными волосами. С отголоском прежней токсичности Петя подумал, что не хватает бабочек с перчатками, а то прямо высшее общество было бы, а не полиция. Ближе к полуночи, правда, пиджаки посыпались прочь, воротнички рубашек поотпустили шеи, а женские туфли тут и там просто стояли рядом со стулом, выпустив уставшие от них ноги. Все расползлись по компаниям, и под коньячок и не слишком громкую музыку уминали закуски и общались. Петя сидел у стола со всем отделом молча, каждый раз только поднимая бокал с вишневым соком – в темноте все или велись, или плевать хотели, что там Петя пьет. Никто не требовал сказать слово или соответствовать. Петя пару раз ловил на себе заинтересованные взгляды девушек, которые то ли не знали, кто он, то ли, напротив, как раз знали. В 00:45 Федор Иваныч объявил, что завтра хоть и пятница, а все же рабочий день, и к часу ночи помещение было освобождено. Петя устал. Хотелось спать, надо было вызвать такси (зря на тачке не поехал) или идти пешком. Яндекс.карты показали примерно сорокаминутную прогулку; Петя задумался и все же двинул своим ходом, физическая активность, все такое. Банкетный зал находился не среди жилых домов, окружающие здания были в основном офисными, и людей не было, только в считанных окнах горел свет: сверхурочно работали в любом городе. Петя свернул с набережной. Офисно-заводской квартал повернулся “человеческим” лицом жилых зданий. Питер во всем умудрялся подвыпендриться, вот эти бесконечные дома вроде бы длиной с улицу, а меж тем это просто блоки, соединенные арками и присыпанные лепниной. Москва была как-то поутилитарнее. Пете показалось, что за плечом кто-то есть. Он обернулся: улица пустовала. Сейчас по закону жанра преследователь должен оказаться там, откуда он только что отвернулся, да? Никого. Или только что кто-то отступил в тень арки? Или совсем уже крыша едет? Петя выхватил телефон, воображение на секунду спроецировало на экран пятна крови, Петя ввел пароль, смахнул экраны туда-сюда, ища приложение такси. – Случилось чего? Петя позорно дернул плечами и практически отпрыгнул от возникшего, видимо, из кучи снега, Игоря Грома. Гром продолжал пытливо смотреть, была у него такая слегка бычащая поза, которую Петя сперва считал напускным, потом, как и все, привык. – Заблудился? – Гром в интонации не утруждался, так что звучало примерно как “ты с какова раёна?” – Такси решил. Вызвать, – Петя взмахнул телефоном, чуть не добавив свое бесячее “дядь”. – А, ну давай, – Гром кивнул, додыхивая до Пети алкогольным выхлопом. – Не заблудись тут. “Не болей, не заблудись и носи шапочку. Из фольги.” – Петя давно не злился, но тут скачок адреналина сказался. Правда, не настолько, чтобы Петя это сказал вслух вслед Грому, который, убедившись, что Петя не заблудился, кивнул, касаясь козырька кепки, и двинул, куда шел. Петя наконец осилил вызов такси и закурил в ожидании. Адреналинового впрыска хватило ненадолго, а в такси Петя и вовсе пригрелся и чуть не уснул. Теплоту резко выдуло за пару шагов от машины до подъе…парадной, и настроение петино упало совсем. Не в минус, а просто в ноль, в привычную уже стабильность. Петя на всякий случай свой мелаксен все-таки выпил, но срубило его сразу же. Таких, как Петя – одиноких и молодых – обычно назначали дежурить в новогоднюю ночь, вот только у их отдела дежурки не было, так что первого января Петю встретила полная каталажка нариков, вкрай задолбанные дежурные, сдававшие смену, и чуть менее задолбанные – принимавшие, а также не очень ровная стопка протоколов. Петя пролистал, разложил по категориям: внушение и штраф (на деле просто штраф, потому что внушать Петя ничего никому не собирался; в его понимании взрослый человек может упарываться дурью, а правоохранительные органы вправе его за это пинать); задержания на срок до тридцати суток; и последние три листка – перевод в КПЗ для рыбешек покрупнее. Теперь всем, с кем Петя беседовал, руки сковывали за спиной во избежание. Первого января в управлении присутствовало минимальное количество народу. Присутствовал, кстати, Гром. Петя, можно сказать, удивился: он бы предположил, что тот на несколько дней уходит в загул, может быть, с мордобоем… мордобоями. Гром действительно выглядел так, как будто вчера пил, и с сожалением смотрел на всякого Петиного подопечного, кто вел себя прилично и не сбегал. У Игоря Грома была ломка. У Пети в свое время ломка тоже была. Его выписали из Склифа через полтора месяца после встречи с Горюновым, в конце декабря, с порнушно выбритым с одной стороны виском, швом, малиново напомаженным фукорцином, еле переставляющего ноги и очень, очень нервного. Петя не мог нормально спать, его тошнило от еще пока недолеченного сотряса, у него были панические атаки, от которых он сваливал из палаты, и его ловили медсестры по коридорам. Ксению Борисовну, его несостоявшуюся партию, дочь генерала, и прочая, и прочая, уже из рехаба выписали, да и не успел ее плотно Петя подсадить – ни на стафф, ни на свой… ЭстерХазин. Полежала пару недель, на цветочки посмотрела и свалила, судя по инсте, на Мальдивы – вот где настоящий рехаб. Петя не собирался снова в больничку, Петя собирался на Мальдивы. Он был уже достаточно здоров. Оказалось, что все решили за него. – Больных, дорогой Петр, лечат в диспансерах. У нас здесь реабилитационный центр, а не больница. Петя с натяжкой мог бы считаться чистым – он рассчитывал угоститься дома, но дом хранил следы обыска и последующего визита клинера. Покупать Петя не рискнул, не так сразу. Доктор был относительно добрый, высоко оценил Петину адекватность, даже описал в общих чертах, что будет: если Петя вникнет в лечение, и если Петя решит, что здесь в игрушки играют. Петя почти не ухмыльнулся, когда его пугали нарастающими психическими реакциями, ухудшением состояния. Петя не был зависим, Петя баловался. Не накрывало ж его в Склифе? Петя умел себе врать: насчет того, что его не накрывало в первой больничке, что ему хотелось, что он не хотел лечиться, потому что это означало бы, что он болен. К концу пятого дня Петя глумливо поинтересовался: лекарства содержатся в еде, или про его “реабилитацию” забыли? Доктор не менее глумливо поинтересовался у чуть ли не вприпрыжку ходящего по кабинету Пети, как ему спится? Петя выбесился и заорал, что спится, жрется, и даже срется ему распрекрасно, так что он, пожалуй, поедет отсюда нахрен. Доктор рассеянно покивал и попросил Петю только проделать несколько несложных физических упражнений. Вытянуть вперед руки, разомкнуть и сомкнуть пальцы. Несколько раз присесть. Дышать глубоко. Не дышать. Дышать нормально. Петя сосредоточился на том, чтобы дышать нормально, слишком сильно. Он чувствовал вдыхаемый воздух, ощущал, как слегка сбивается вдох и выдох от того, что бьется сердце. Просто сидел, пялился в пространство и ощущал свое гребанное дыхание как физическое упражнение. И прятал в карманы трясущиеся руки. У него тряслись не только руки, ноги тоже, дергались мышцы в случайном месте тела. – Вы же на кокаине сидите, Петр? Петя хмуро посмотрел, понимая, что от него ждут срыва, который убедил бы доктора в собственной правоте. – Это был мой осознанный выбор. – Превышать – тоже осознанный выбор водителя, но попавших в аварии же лечат. Петя задергал ногой, потому что внутри билось яростное, подстегиваемое желанием дороги. Петя шмыгнул носом – по привычке морщась, чтобы порошок входил глубже. – Че вы от меня-то хотите? – Когда была последняя доза? Как оказалось, Петя вылеживал тут “карантин”, и теперь, когда его распидорасило по нервам, когда организм уже понял, что дозы под рукой нет, и что-то надо решать — делать как раз начнут. Петю выворачивало от чередования капельниц, уколов, таблеток, и, что хуже всего, бесед с лечащим врачом. Ночами Петя валялся в ванне, потому что под текущей водой из душа легчало, днем какая-то физиотерапия, от которой появлялась до странного изнуряющая усталость, либо вот эти вот беседы. Петя не с первого раза уверился, что все это происходит с ним. Случившееся с Горюновым не так уж многому его научило, в основном тому, что не надо толкать, кому придется. И что вообще лучше бы в этот бизнес не соваться, ну или больше крышевать за откаты, а не… “Перестать торчать” в списке не фигурировало вовсе. Пете просто надоело там, он хотел домой. Он был готов пить какие-то лекарства или что там надо, только хватит его там мариновать. – Вот, Петр, мы и перешли к стадии торга. Не получив желаемого, Петя упоенно поддался апатичной депрессии. К концу пребывания там Петя принял, что вплоть до событий с Горюновым он проваливался в пиздец. К концу лечения его уже разгоняли антидепы, но не настолько, чтобы в неясной тоске по прежнему движу выйти из окна. Печалью попустило, но никаких эмоций со светленьких картинок рехабовских буклетов он не испытывал, даже не улыбался. Да нечему как-то было. Год спустя было легче; за год он въехал в осознание того, что жизнь продолжается, и от этого было попроще. Петя вроде как взялся за ум? До переосмысления себя было далековато, стремлений еще не возникало, но единожды поднятая жопа пока что следовала инерции. В середине января Петя созвонился с врачом. По-современному, по видеосвязи. Предварительно первый курс антидепрессантов был двухгодичный, но нужно было отчитываться. Не появилось ли побочек, не развилось ли толерантности к препарату. Петя сделал вид, что ему совестно за то, что он до сих пор не слез с мелаксена. Доктор сделал вид, что поверил, что Петя постарается слезть в ближайшее время. Напомнил, что ноотропы нужно периодически менять. Беседа не принесла новостей, но доктор сказал: “Я рад видеть, что вы приспосабливаетесь.” Больше всего Петя был благодарен ему даже не за спасение с наркотропы, а за вот эту честность.