Табуретка без ножки

Как принято говорить в литературе, между ними мало что изменилось – розы Гром ему таскать не стал, за ручку взять не стремился. Неожиданностью стало то, что уложить в постель тоже не торопился. Возможно, кстати, потому, что всякий раз, когда Гром его заключал в объятия – спасибо, что за закрытыми дверями – Петя позволял себя целовать, ловил мурашки по спине, но сам Грому под одежду не лез. Считать Грома каким-нибудь асексуалом Пете в голову не пришло бы даже под кислотой, значит, приручал дальше? Или это уже не приручение, а какое-нибудь другое слово, образованное от иной части тела? Петя без стеснения уже представлял себе Грома на ночь – теперь право дрочить на коллегу он у себя не оспаривал – но перейти от “мы скромно целуемся” к “мы жарко трахаемся” не получалось даже мысленно. – А что, дядь, – называть Грома по имени или хотя бы по фамилии Петя так и не стал, и был рад, что Гром, в свою очередь, не изобрел никаких иных наименований для Пети. – Давай ко мне? “Ко мне” было обычно пятничными сушами, посвящением в шуточки из тиктока, разве что теперь иногда приправленное… моментами. “К тебе” погружало Петю в атмосферу Питера, потому что Гром мог неожиданно повести его за шавой или пон… пышками, конечно же, куда-то спасибо что не в Мурино, а потом обратно по очередной легендарной улице с удивительной историей. Надо сказать, Питер Гром любил, и взаимно, потому что знал места и красивые по-туристически, и наоборот, неприглядные фабричные набережные, по которым, тем не менее, приятно было пройтись. Однажды до Пети дошло, что это у них было что-то вроде свиданий. Это был день, когда Гром привел его на что-то вроде любительского турнира в боксе. Петя знал, что Гром периодически захаживает поколотить живого человека вместо груши, но тут были соревнования в тяжелом весе, для которого Гром все же был худоват. В зале было полутемно, весь свет был направлен на ринг, и Гром стоял близко. Хотя, возможно, все стояли ко всем близко, просто Грома Петя ощущал всем боком. Петя к боксу относился спокойно, но почему бы и не поболеть, если кого-то бьют? После они вывалились в пьянящую свежим кислородом не хуже вискаря ночь, и шли пешком под истории из боксерской юности Грома. Кто бы мог подумать, как и почему Петя станет выполнять наставление дышать свежим воздухом. – О, смотри, – Петя кивнул вниз, где было видно, что во двор въехал матиз с логотипом сушильни на борту. – Ужин приехал. Он затушил сигарету и предоставил Грому докуривать и закрывать окно в одиночестве. Суши Гром ел без имбиря и соевого соуса, зато чуть ли не намазывая васаби. Петя молчал о том, что потом рот горел у обоих. Гром обычно на ужин заваривал чай, а вот Петя завел у себя литр рома, который в той или иной степени разбавлялся колой и лаймом. Гром эту недо-Кубу Либре пил безропотно, хотя Петя был уверен – тому нужно сорок градусов шотами, лучше всего водку или текилу, а потом вразнос. Может, им стоило набухаться вдвоем. Петя сделал обоим вариацию покрепче. Гром был в хорошем настроении и даже довел до такого же Петю. – Давай за выходные, – они чокнулись стаканами, и Петя приложился сразу на треть. Петя откинул голову на спинку дивана, куда они обычно перебирались после еды. Он вспомнил, как сидел так же раньше, пережидая приступы повышения чувствительности. Потерся затылком об обивку. Приступов не было уже давно, Петя считал их побочкой каких-то из его колес. Петя склонил голову набок и наткнулся взглядом на Грома. Тот расслабленно сидел, раскинув руки, почти дотягиваясь до Пети, развалив колени. Нет, ноги у него все-таки были ничего. Петя ухмыльнулся, выпячивая подбородок и глядя на Грома из-под ресниц: – Дядь, может, мы уже потрахаемся? Гром со своего места собрался, текуче поднялся, навис над Петей. Пете вдруг стало нарывисто-интересно, что будет, если Грома провоцировать, довести. Он запрокинул голову сильнее, открывая горло, чуть прогибаясь в спине. Гром его придавил собой. Петя вспомнил ощущение нехватки второго тела рядом. Вот это тело вполне ее заполняло. Петя съехал в горизонтальное положение, давая Грому прижаться – и впервые по-нормальному ответил сам, обнял, развел колени. Гром не нежничал, он негласно отвел себе обычную роль Пети, и теперь Петя даже как-то терялся под напором. – У тебя опыт-то есть? – Всякое бывало, – уклончиво ответил Гром куда-то Пете в плечо. – Убедительно. Надо сказать, что за зад Гром его лапал вполне профессионально. Правильно даже, Пете нравилось. – Давай в спальню. По-нормальному, – Петя же в честь того, что они с Громом теперь вроде как вместе даже гондоны завел в прикроватной тумбочке. В гостиной вот под диванную подушку сунуть не догадался. Хотя в любом случае одними гондонами не обойдешься. Петя понял, что вес Грома ощущался хорошо, только когда этот самый вес пропал. В ушах чуть шумело, то ли от алкоголя, то ли от собственной реакции, то ли от того, что внушительный бугор на джинсах Грома выглядел многообещающе. Хотя, может, Пете бы скорее опасаться таких размеров. Петя наконец получал ответ на один из интересующих его вопросов: Игорь Гром в преддверии секса был сосредоточен. Он не разговаривал, держался вплотную, как будто считал, что стоит Петю отпустить, он передумает и сбежит (кстати, может, и правда считал). Петя дал себя раздеть, не забыв даже помочь с этим самому Грому, и теперь тянул его на себя, и Гром наваливался, вдавливая собой в постель. Петя разводил ноги и сцеплял щиколотки у Грома за спиной, чтобы громовские ляжки, покрытые жесткими волосами, сильнее терлись по внутренним сторонам петиных бедер. Петя прикусил Грому губу, ощутив там чужие пальцы, зажмурил глаза. Было пиздец стыдно, и пиздец хотелось, у Пети даже пальцы на ногах поджались. Он еле оторвался, чтобы прошипеть, не размыкая век: – Давай уже. Гром с содержимым тумбочки справился на отлично, разве что Петя немного вернулся в реальность, пока Гром раскатывал резинку. Кстати, может, и правда Пете надо было подумать о размерах раньше. На этом этапе Петя понял две вещи: во-первых, опыт у Грома был, а во-вторых, Пете очень повезло, что у Пети он тоже в некотором роде был, иначе выть бы ему, как на кол насаженному. А еще что подушка под бедра жизненно необходима. Гром делал все правильно, Петя аж голову запрокидывал, и один раз даже ударился, об плечо, вроде бы. Петя пообещал себе потом разобраться, сколько времени прошло, кто был первым, и как все было в деталях. А пока было ощущение, что Гром с него скатился, обдавая прохладой комнаты, и тут же прижался к боку, закинул руку поперек спины. Это были все ощущения, потому что Петя некоторое время даже не был уверен, где у него заканчиваются ноги. Пульсация внутри наконец свернулась, оставляя после себя расслабленность во всем теле. Не признать, что попустило, было нельзя. Попустило даже больше, чем надо было, Петя расслабился и идея продолжать – в общем и целом – не казалась такой уж херовой. Да и вообще, доброту Петя ощущал неимоверную. Как и невозможность сопротивляться сну. Утром Петя проснулся с ощущением ссаных тряпок во рту, а все потому, что зубы на ночь чистить все-таки нужно. Гром из постели убрался, и Петя был предоставлен сам себе и своим ощущениям. Они, кстати, были ничего так, сожаления не ощущалось, только небольшой дискомфорт между ягодиц. Гром высунулся из двери на кухню, когда Петя шел в ванную. Петя кивнул на вопросительное выражение лица и попросил поставить кофейку. Стоя под душем, Петя подумал, что Гром, в общем, не так плох. Они же больше трех лет так или иначе бок о бок работали – и при этом неплохо ладили. Петю вообще мало кто долго мог вынести, да Петя и не старался никогда, а тут вот завелось же что-то вроде дружбы. И, может, Петя сейчас себе придумывает, но он Грому, судя по всему, небезразличен. Да и сам Гром ему в каком-то смысле дорог, волновался же, когда его в бок пырнули, хоть и не опасно было. Просто Петя в прошлой жизни разучился такие вещи ощущать, а в новой пока случая не представилось. Назвать себя влюбленным в Грома Петя бы не мог, да, наверное, и не тем человеком уже был. Но надо признать, что Гром ему нравился, как внешне, так и как человек. Если проанализировать – они же постоянно на связи, перекидываются месседжами в чате, болтают. Петя за них двоих бумажки заполняет, Гром – кулаками машет. Если не считать того, что между ними вчера произошло, то все то можно назвать… Дружбой? Они же и так уже вместе, просто теперь еще и… Мда, назвать вещи своими именами Пете духу не хватало. Что? Пара? Парень с парнем? Да что-то староваты для парней оба. Короче, они просто вместе, и все. Никому же отчитываться и описывать ситуацию не придется. Отчетов и описей Пете хватало и по работе. Он подкрепил в папку пачку листков, даже подровняв предварительно. Листков в папке было на хороший такой жирный срок для фигуранта. Петя горбатился последние полгода, беря пример с Грома (который, кстати, тоже горбатился, выбивая для Пети контактики, телефончики и точечки через своих людей), и теперь, может, ему даже светила бы какая-то премия – на лишнюю звездочку таких папок нужен был с десяток, но и премия это хорошо, когда это Петя не любил деньги. Петя захлопнул картонную обложку, походя отметив про себя, что толстовато уже для такой папки, надо переложить в потолще, на завязках. Коридор до допросной производил должное впечатление – низкий, грязно-серого цвета, с ртутными лампами, одна из которых – каждый раз разная – неизменно моргала. Сами допросные тоже были хороши: в рамках ремонта Прокопенко выбил финансирование, и теперь Петя, как в сериале, должен был полировать седалище об железный стул за таким же железным столом. Напротив, тоже отмораживая яйца, расположился обвиняемый, которого для красоты аж наручниками к петле в столешнице приковали, словно особо опасного. Оранжевой робы не хватало, до такого отечественная пенитенциарная система пока не докатилась. И как в сериале же рядышком расположился человек, на котором разве что написано не было: “адвокат”. Петя отметил про себя забавное сходство чуть начинающего пухлеть тела с пухлым же сатиновой кожи ежедневником, который адвокат немедленно раскрыл, щелкая понтовым белым “монбланом”. – Ваше имя позвольте? – типаж напористый, ага. Не то, чтобы Петя сомневался в профессионализме этого человека, но в охуевшести тот с ним вряд ли потягался бы. – Хазин. Петр Юрич. В деле указано. – А Хазин, Петр Юрьевич, это тот самый Хазин? – милейше улыбнулся адвокат, поднимая ручку в уточняющем жесте. И тут Петя понял: в охуевшести он теперь может тягаться только с соседями по пробкам. – Майор Управления Полиции Санкт-Петербурга, – процедил Петя. – Переведен из Москвы три года и семь месяцев тому назад после следствия по делу… – К текущему отношения не имеет, – оборвал Петя. – Разве? – адвокат осклабился, давая понять, что не только имеет отношение, но и самого Петю сейчас поимеет. – Я тут связался с вашим вышестоящим начальством, и знаете, мой подопечный заслуживает нормального отношения со стороны следственной группы. Петя ухмыльнулся. Им обоим – подопечному и Грому – взаимно повезло, что Гром ему только по яйцам врезал, и побои снимать не пришлось, иначе затаскали бы Грома, даже Прокопенко не отмазал бы. За дверью камеры послышались разговоры, и дверь загремела, пропуская то самое вышестоящее начальство. – Петр, вы нас не оставите на пять минут? – Виктор Михалыч на Петю даже не посмотрел. Петя максимально быстро выбрался из-за гребаной железки, развернулся. Начальство делало вид, что Петя уже ушел, недовольно сжимало губы и играло желваками: адвокат им тут всем готовился навести суету, и Петя был отличным к тому поводом. Отец так же смотрел, когда Петя недостаточно хорошо справлялся. На людях – мимо и предельно спокойно, дома – прямо в глаза, уничтожающе-прямо, неизбежно. Петя вылетел из допросной, разве что дверью не хлопнул, потому что ее держал часовой. В коридоре было душно и тихо, а Пете хотелось полной грудью и в голос. Он пролетел по коридору, вывалился в шумный опенспейс, налетел на кого-то, громко выругался и вылетел в единственном направлении, которое различал за подступающей с краев зрения разрушительной вспышкой. Ему бы куда-то, где никого, но ноги привели к курилке, Петя пнул столбик, державший кованую урну. Столбик оказался с чугунным характером, и теперь у Пети болела нога, но это не остановило, он пнул столбик еще и еще раз, пока не почувствовал на плечах чьи-то руки. Петя не глядя сунул локтем, услышал сдавленное оханье, повернулся к нападавшему – Че ты за мной таскаешься? А?! Успокаивать? – Петя воззрился на Грома, который надвигался на него как дрессировщик на кобру. Петя сделал шаг назад, еще один. Вот нахера за ним бегать? Петя что, маленький? Пете вовсе не надо, чтобы его тут сейчас утешали. Место для отступления закончилось, и Гром его таки настиг, взял за предплечья. Петя вскинул руки: – Что? Я тебе говорил, что нихера со мной не будет нормально!.. Люди вокруг делали вид, что страшно заняты собственной вредной привычкой. Петя махнул руками в воздухе, и Гром чуть отступил, давая пройти. Почему-то от того, что Гром все же приперся, распирающий изнутри гнев как-то сдулся, не улетучился до конца, но уже похожий на дряблый шарик недельной давности. Петя передернул плечами. – Ебаные адвокаты. Ненавижу это говно! – Петя был уверен, что поток сквернословия из него не иссякнет, но на деле все ограничилось этой парой фраз. Петя воззрился на Грома: – А кто там остался? – Виктор Михалыч. К нему же апеллировали о смене следственной группы. Петя поморщился. Вот только не хватало ему поминания прошлых грешков. Кислая горечь обиды на тупую ситуацию почти физически скреблась по груди изнутри. Петя поблуждал взглядом и остановился на Громе. Тот не утешал тупыми дежурными все равно не помогающими фразами, но его присутствие позволяло разделить гнев. Вернулся Петя пусть не спокойным и обновленным, но хотя бы уже адекватным. Ебаный адвокат все так же мерзенько улыбался, пока Петя выслушивал его речи о том, что он похлопочет, чтобы на его дело был назначен компетентный и незамазанный человек. Петя забыл, что такое быть Хазиным. Дело в папку на завязках перекладывали уже без него. Да и похрен. Не то, чтобы Петя надеялся на что-то. Показать себя или выслужиться. Хватит уже, выслужился один раз – до сих пор аукается. Петя покручивался на стуле вправо-влево, тупил в документ. Мысли лениво перескакивали с сегодняшнего дела на Грома. После того, как он на Грома наорал, нервы успокоились, разве что теперь чутка мучала совесть, что на пустом месте сорвался. Петя вроде понимал, что не стоило так, но не быть говном, даже для одного человека, который стоил того, было сложно. Петя взял пожужжавший телефон в руки. “домой?” “Ага, сча выйду.” Петя дал тяжелой двери в Управление захлопнуться, прежде чем сошел со ступенек. Если кто-то и видел, что они шли в сторону дому вместе, никто на этот счет не шутил, но Пете нравилось шагать в темноту, покуда глаза еще не привыкли, искать свою оглоблю у стены. – Ко мне, дядь? Гром кивнул, Петя это видел на фоне светящегося желтым окна, мимо которого они как раз проходили. Петя поплотнее запахнулся в пальто, спасаясь от ябрьского ветра. Ябрь в этом году был загляденье, настолько мрачным Питер не делали даже на картинках, посвященных всякой городской крипипасте. Они шли, иногда касаясь друг друга плечами. Даже стояли так же на пешеходном светофоре. Петя совал руки в карманы пальто даже в лифте, пора было брать с собой перчатки, но он все забывал. Еще он думал, что неплохо бы извиниться за сегодняшнее – а с другой стороны, чего извиняться, Петя и раньше мог так вызвериться, и даже на пустом месте, и ничего. Но только теперь это было как-то неправильно. Петя просто потянулся первым. Притерся, подтолкнул к двери в спальню, стащил колючий свитер с Грома вместе с футболкой. Гром был неизменно аккуратен – и неизменно выматывающе напорист, Петя даже забыл, что его днем грызло унижением и злобой. Было очень удобно и хорошо от того, что Гром лежал рядом. Но Петя все же пошевелился, переворачиваясь на спину, и глубокомысленно изрек: – Вот дядь, я почему такой злой был… – Да ты и сейчас злой, Петь, – Гром улыбнулся в потолок и почесал одну ногу другой. – Заткнись нахуй, – Петя расхохотался как тварь, пихнул Грома в плечо, тот шутливо ответил, и эта возня вообще не бесила сейчас. Гром ржал в ответ. Петя наконец отсмеялся, чутка отодвинулся, уставился на Грома серьезно: – И че теперь, дядь? Жили они долго и несчастливо? Гром тоже улыбаться перестал. Видно было, что думал про это, может, даже репетировал подобный разговор. – Ага, и ругались каждый день. Не знаю, Петь, что-нибудь будет. Разберемся. Как-то обнадеживало даже больше, чем обещание купить места под могилки рядом.