Табуретка без ножки

Петя проебался. Не так крупно, как Прокопенко на него сейчас орал, но проеб был неприятный: он дважды в разные дела подшил одну и ту же партию пакетов с порошком, а поскольку материал был не просто подконтрольный, а строго подконтрольный, по бумажкам выходило, что отдел снюхал в никуда полтора кило колумбии. Петя, блять, просто не проследил, что эти пакеты оказались записаны дважды – в деле об убийстве курьера и в деле о хранении и распространении. Прокопенко сделал паузу и снова стал набирать воздух для очередной тирады. – ФедорИваныч… – Гром влез в дверь без стука, сначала одной головой, потом плечами, потом весь, не дожидаясь ни разрешения, ни приглашения. – На пару слов. Прокопенко запнулся, прочистил горло. Пошевелил усами. На Грома данные действия эффекта не произвели, так что в конце концов Прокопенко просто махнул Грому, мол, валяй. Гром тут же оттер Петю в сторонку от взгляда разгневанного начальства и положил перед Прокопенко несколько листков бумаги. – Ну и что это? – Да вот, на подпись. Рапорт об объединении улик. Петя навострил уши и попытался применить свое супер-зрение, чтобы разглядеть, какие номера дел значатся, но супер-зрения у него не было, а листки лежали далековато. Прокопенко нацепил очочки и почти сразу подтвердил забрезжившую у Пети догадку: – А, вот так, значит. С каких это пор, Игорек, ты ко мне бумажки носишь? Да еще и за других? – Прокопенко ткнул громовскими распечатками в сторону Пети. – Так ведь вместе же работали, ФедрИваныч, – Гром чуть ли не пол мыском ковырял, как будто это был его косяк. – Я не проследил по своему делу. Гром его откровенно выгораживал. Петя даже восхитился, насколько при необходимости Гром правдоподобно врал. Он не то, что не проследил, он вообще на бумажные материалы дела – любого – чхать хотел, и всегда чхал, оставляя на кого угодно, и заставить его хотя бы квартал завершить нормально мог только Дубин. – Игорек, ну вот что ты… – Прокопенко явно хотелось бы еще пополыхать, но в данном случае Гром на роль мишени не годился. Полковник с силой сел обратно в кресло и углубился в чтение. Почитал. Полистал. – На, – обращения к себе Петя не ожидал, так что чуть не дернулся. – Посмотри. Почитай, что о тебе коллеги пишут. Коллеги бездушным arial’ом писали, что в ходе работы над материалами дела ля-ля-ля, множество улик, ля-ля, ошибочно учтено материалов, о чем указано в рапорте, засвидетельствованном пятью подписями, что Хазин П. Ю. просит переучесть строго подотчетный материал на новое количество. Росчерков синей шариковой ручкой не хватало только рядом с фамилиями Пети и Прокопенко. – Ну? Подписывать будешь? Получалось, что Гром с этими бумажками бегал по коллегам, чтобы те подписали? Не просто выгораживал, значит, а приложил достаточные усилия к себе и нескольким другим людям, чтобы Петя не лишился своего кресла из кожзама и старой клавиатуры с высокими клавишами. Петя должен был чувствовать благодарность. В основном получалось чувствовать ничего. Отголосок унижения, легкое облегчение, немного головной боли, реальной и метафорической. Он молча взял “гостевую” ручку со стола и вписал автограф напротив своей фамилии. Положил на стол. Прокопенко пододвинул листки к себе, посмотрел на Грома, хранящего сосредоточенное лицо, расписался на всех экземплярах. – И больше так не делайте. – Не будем, ФедорИваныч, – кивнул Гром, забирая листки. Из кабинета выходили молча. Так же молча Гром следовал за Петей до самого отдела, где вручил часть листков петиному непосредственному руководителю, а еще часть оставил на столе Пети. Молчание становилось все тяжелее, и к моменту, когда оба дошли до курилочного уголка, стало вовсе неподъемным. Гром ждал благодарности. Он, черт побери, ее заслуживал, и Петя это знал. И нихрена не собирался благодарить. Потому что он не просил. Потому что отец вот так же вытаскивал из ниоткуда волшебные бумажки – иногда с печатями, иногда с портретами Франклина, а на крайний случай годились и те, что с видами Хабаровска. Ассоциации наслаивались одна за другой, вплоть до того, что Петя словил дежа вю – он же точно так же подписывал “показания” тогда, сразу после рехаба. – Вот нахер ты это сделал, дядь? – Петя процедил это сквозь зубы, намеренно на Грома не глядя. – Ты типа думаешь, что я должен в благодарностях рассыпаться? На шею тебе повеситься или что? Это типа ухаживания такие? Административно-бумажный период в отношениях? Типа сможем как нормальные люди? – он наконец повернулся к Грому. – А? Гром выдохнул дым повыше Петиной головы и ответил: – Да нет, Петь. Как нормальные – не сможем. Петя отмахнулся. Вот у Грома все было так – как нормально, я не знаю, сделаю, как получится. Вот и получалось у него… Через раз. Петя Грома теперь немного шарахался, но тот вроде в активное наступление не шел. За проеб Пети лишили квартальной премии, но даже в личное дело запись не вставили, то есть, Петя отделался буквально легким испугом. Питерская осень постепенно вступала в права, и все чаще Пете аж квакать хотелось от того, в какое болото превращалось все вокруг, даже воздух. Особенно в утро, когда у него закончились ноотропы, а морось стояла такая, что мокрое небо плавно переходило в такой же мокрый асфальт. Петя пересекал утреннюю хтонь, заменяющую воздух, не замечая, как уже через пару метров живописно-питерски размываются силуэты прохожих, превращаясь в неясные пятна. Ближе к Управлению пятна все чаще оказывались знакомыми коллегами. Петя раскивался, а с некоторыми даже обменялся рукопожатиями. Ладони приятным теплом на мгновение погладил шарик света, окружающий огонек зажигалки: утренний перекур, обмен сплетнями, свежие цитаты из твиттера. Петя запрокинул голову, смеясь над особенно удачной. Поднялся сырой ветер, и Петя поднимал воротник, поворачиваясь спиной и прятал руки, по возможности дымя углом рта. Наконец большинство сигарет полетели в урну: часы бесстрастно показывали три минуты до утренней летучки. Виктор Михайлович раздавать ЦУ не любил, так что вскоре Петя мог уже идти на кухню за кофе. Он вытянул шею, высматривая Грома, но того видно не было. “Дядь, а ты где?” Сообщение отметилось двумя галочками доставки, но контакт онлайн не выходил и не читал. Ближе к обеду Петя Грому набрал. Гром сбросил. Петя уставился на трубку. Интересно. Хотя нет, не интересно. Мало ли, Гром же к нему не прикреплен. Но все же интересно. Гром не появился ни позже, к обеду, ни до самого вечера. Петя ему больше не писал – своих дел хватало. Погода к вечеру поменялась – стало сухо и ветрено, асфальт просох, и по нему с цокотом катились сухие листки. Петя дошел до пешеходного перехода, остановился на красный. Повернулся к переходу боком и пошел дальше, туда, где в конце нехитрого маршрута был дом с тесным двором, а в доме на последнем этаже – полуразнесенная квартира с овальным окном и голландской печкой. Свет в окне не горел, но это могло ничего и не означать. Петя поднялся, прислушался. Хотя когда это Гром шумел. Петя набрал еще раз. По ту сторону двери разлилась телефонная трель – Гром был из тех дедов, у которых телефоны издавали звуки. Трель прервалась, но трубку Гром не взял, просто выключил звук. – Дядь! – Петя в досаде стукнул мыском ботинка по косяку. – Открывай! Шуршание в квартире стыдливо притихло. Петя подергал за ручку. В квартире затопали, и Петю на мгновение дернуло – а если это не Гром, а у него даже табельного нет. В ответ на его мысли дверь распахнулась. – Шаву надо было купить, – пробормотал Петя. Гром махнул рукой и отступил вглубь. От него пахло перекисью и йодом, а на боку белел большой пластырь, дополненный мелкими повреждениями по торсу и лицу. Отопление у Грома работало вовсю, и он как всегда таскался в одних трениках. – Че, оперативно-розыскные мероприятия пошли не по плану? – Петя деловито прошел через всю квартиру на кухню, кидая взгляды вокруг. Других людей – живых или мертвых – в поле зрения не обнаружилось, обстановка вроде тоже не поменялась. Верхний свет и правда не горел, только небольшая настольная лампа, позволявшая не налетать на предметы, но темноту толком не разгоняющая. Петя потрогал чайник (еле теплый) и поставил его на огонь опять. Гром наконец его догнал, передвигался он осторожно. Петя щелкнул выключателем. Это было жестоко, потому что Гром болезненно защурился, да и картина повреждений стала хуже. – Точно скорую не вызвать? Копье в печени не сильно мешает? Гром аккуратно пристроился на табуретку. Он явно недавно вернулся, помылся и обработался. Петя разводить панику не собирался – взрослый мальчик, сам решит, надо ему шить бок или так заживет – но от вида пластыря, просвечивающего темным, становилось не по себе. – Все нормально, Петь, – Гром чуть улыбнулся на ту сторону лица, по которой ему не съездили. – Отлежусь ночку, и буду в порядке. Петя подумал, что он же и правда отлежится и все. Гром периодически ходил со следами драки, это воспринималось как часть его внешности, не вызывая диссонанса. Или беспокойства. – Не молодеешь, дядь, – хмыкнул Петя. – Сильно? Гром положил руку на пластырь, надавил, словно проверяя – а сильно ли? – Нормально, жить буду. – Мм, ну я надеюсь, – саркастично покивал Петя, тем временем намутивший себе кофе из закипевшего чайника. – Инвалидам чай, ты ж, небось, обезболом нажратый. Гром осторожно принял чашку кипятка с пакетиком. Петя закатал рукава водолазки и заглянул в холодильник. – Жрал? – Угу, – шмыгнул носом в чай Гром. – Утром? Несколько виноватое подтверждающее молчание было ему ответом. Петя открыл приложение заказа еды. Гром вырубился незаметно и неотвратимо прямо посреди оберток с логотипами едальни. Петя утрамбовал шуршащую крафтовую бумагу в мусорное ведро, помылся, полез в шкаф за футболкой и штанами, в которые обычно переодевался у Грома. В которые он обычно переодевался у Грома. Петя, наверное, должен был ворочаться с этой мыслью до рассвета, но так толком и не проснувшийся без милдроната организм отказался душевно метаться и по этому поводу, и по поводу того, что Грому, растянувшемуся на диване, Петя выделил только одеяло, даже без подушки, зато сам с комфортом устроился на спальном кресле. Спать на громовском лежбище оказалось удобно. Бок у Грома заживал без эксцессов, о чем Петя сделал вывод, когда, не подумав, сунул ему в этот самый бок локтем, а Гром даже не поморщился. Гром в этот момент вообще прикуривал, а Петя его потыкал, чтобы привлечь внимание к переводимому из камер предварительного заключения в комфортабельный автозак мужику, за которым Гром накануне гонялся. Гром вообще принадлежал к угрозыску, и в его обязанности входила профилактика и предотвращение, и Петя шутил, что преступники предпочитают спасаться бегством от душеспасительных профилактических бесед. Гром поднял на мужика взгляд. Тот горбился – вчера Петя разъезжал по делам один, потому что Гром заперся с подозреваемым в допросной и раскалывал несколько часов кряду. Для жертвы громовского допроса мужик выглядел очень целым, хотя, наверное, Петя слишком стереотипично о Громе думал. Петя раньше любил доебываться до людей, спрашивая, что заставило их пойти в полицию, если только он точно не знал, что это были их отцы, передававшие эту заразу по наследству. Петя глумился над идеалами пришедших по своей воле – что характерно, попадались Пете сплошь те, кто шел бороться, хоть бы один честно сказал, что хотел крышевать и брать взятки. Петя не то, чтобы шел брать взятки, но считал их естественной частью работы и жизни. Даже сверхчестный Гром, который, несмотря на жизненный опыт, не растерял идеализма, не был слишком уж честным, и иногда смотрел сквозь пальцы то на полулегальный обменник у Бустера в кабинете, то на мелкое хулиганство других информаторов. Про таких, как Гром, было принято говорить, что они “следуют не букве, но духу закона”. Петя подумал, чему следует он сам. Он сам следовал процедурам оформления протоколов. Надо было идти в какую-нибудь офисную мутотень, те же бумажки перекладывать и с полированного офисного стола стафф юзать. Хотя отец был бы в бешенстве – а Петя тогда еще надеялся заслужить его одобрение. Занятный факт: в общении с Громом Петю устраивало еще и то, что у Грома родителей не было, и вот это постоянное упоминание их фоном не звучало. Был, конечно, полковник Прокопенко, но с его наличием Петя как-то внутренне не конфликтовал. – Дядь, ты не думал ремонт доделать? Петя спросил это в окно, глядя на октябрьскую хмарь над городом и попивая кофе. Гром некоторое время еще пошумел водой, а потом закрыл кран и отодвинул шторку. Петя постарался не оборачиваться и не ловить отражение в стекле. – Нет. Да зачем? – Гром шуршал полотенцем. Резонно. Вкладывать миллионы в ремонт пространства Грому было не с руки, а просто все покрасить белой краской и обставить Икеей было не в его духе. Петя его, в общем, даже понимал, это все олицетворяло Грома, разрушенного много лет назад изнутри потерей отца, но функционирующего и пригодного к использованию. Петя подумал, олицетворяет ли его квартира его самого. От импровизированного сеанса самопсихотерапии отвлек Гром, уже натянувший какую-то одежду. – Есть будешь? – Неа. – Петь, ты тощий. – И че? – по мере того, как последние следы антидепов вымылись из петиных вен, аппетит к нему несколько вернулся, но вот только не тот, какой хотелось бы. Петя никогда раньше не задумывался, как просто ему давался секс, и как важен он был. Просто Петя всегда был симпатичный малый при деньгах и обаянии, поэтому только руку протяни – в нее тут же вложится… короче, какая-нибудь часть тела. Сейчас, что иронично, тоже, только часть эта будет от тела майора Игоря Грома, что Петю, разумеется, устраивать не могло. Петя по-прежнему застрял между простецким желанием сбросить напряжение и тем дурацким, но неотпускающим, которое про кого-то рядом. Когда “у тебя кто-то есть?” – “да.” Петя посмотрел на Грома, поглощающего какую-то разогретую в микроволновке кулинарию. Как он на таких харчах жив-то еще? В том, что из Грома получится нормальный “кто-то”, Петя, в общем, даже не сомневался. Если закрыть глаза на его адреналиновую наркоманию и всегда быть готовым, что он все же сложит в очередной погоне свою буйную голову, то в целом Петя даже семью у него мог представить, ребенка там. Очередного Громыша, который вырастет и будет бегать по улицам сперва за хулиганами из двора, а потом тоже пойдет в полицию, будет говорить, что он мент в третьем поколении. Как врач, только мент. По-ли-цей-ский. Это был момент, когда Петя мог бы признать, что цветокоррекция за окном вполне себе делает из Питера нетфликсовский сериал. У Грома-то опыт точно был, Петя был уверен. Да хотя бы вон с Волковым. – Петь, чего у тебя лицо такое мечтательное? Самое тупое, что Гром же воспринял бы как руководство к действию, скажи ему Петя какую-нибудь сельскофлиртовочную фразу типа “может, о тебе мечтаю?”, но Петя уже сам в прошлый раз высокомерно отказался от предложения руки и тела, так что… – Да так, – Петя пожал плечом. – Слушай, дядь… Петя потер большим пальцем край чашки, которую все еще держал в руках. Черт, ну хоть корпоратива надо было дождаться, как-нибудь упасть на Грома по пьяни… Тупее план придумать было сложно, но зато это работало всегда, надежнее только вмазаться, но эта тема – особенно в комплекте с мужиками – видимо, закрыта уже насовсем. Пока Петя мялся, Гром успел дожрать свой ужин, дойти до Пети и остановиться на расстоянии, которое приводят в пример, когда хотят показать нарушение личных границ. Наверное, бесконечно отдавать все на волю случая и оставлять себе роль барышни в беде Пете надоело. И в этот раз будет честнее, если… Он поставил кружку за себя на овальный подоконник, надеясь, что угол еще достаточен, чтобы посудина не упала и не разбилась, испортив момент. Момент едва не испортил сам Петя, когда протянул руку, глядя Грому в глаза, наткнулся ладонью на голый бок и от неожиданности отдернул. Руку он тут же на место вернул, провел ладонью дальше, на спину. Гром как-то жалобно свел брови, а потом взял Петино лицо в ладони и поцеловал. Хорошо, что Петя сбрил ему усы. Фейерверки не разорвались, бабочки в животе не затрепетали, но Петя обнаружил, что целоваться с Громом лучше, чем он рассчитывал. О том, хорошо это или плохо, он подумать не успел: Гром от него оторвался, окинул взглядом, будто не веря, и прижал к себе. Петя помедлил и завел ему за спину вторую руку, обнимая. И сообразил, что прижимается ухом к груди Грома, в которой, судя по всему, как раз происходила аритмическая дискотека бабочек и фейерверков. Стало немного стыдно. Петя некоторое время не шевелился, Гром тоже, только дышал постепенно все спокойнее, и грохот у него в груди потихоньку унимался. Петя не двинулся даже – просто вздохнул глубже – и Гром его отпустил, но недалеко, не дальше легких полуобъятий, в которых Петя ощутил себя картонным силуэтиком на фоне вечера за окном. Было нормально. Не жарко, не холодно, запах не раздражал, громовская кожа не казалась ни липкой, ни жирной, ни сухой. Получилось, что Гром его таки приручил. Петя подумал, не откатить ли все, не свести ли к шутке, но, похоже, он и сам не жалел, во всяком случае, пока что. Гром на него не нападал в плане продолжения, то ли чуял, что Петя сейчас поползновений себе в штаны не оценит, то ли просто сам по себе был трепетным и деликатным. – Останешься? – Угу. Где там штаны и футболка, в которые он обычно переодевался.