Вечно живые молча курят в раю

Говори со мной, Даже если мои глаза закрыты, Если Север стал Югом, Если все солдаты мира убиты. Есть те, кто стоят и смотрят, и те, кто угли берут руками, Не оставляй меня, Даже когда холодное солнце взойдет над нами. (с) Без Билета

- Можешь не торопиться, Дик, - благосклонно произносит Льюис Никсон, лейтенант роты "Изи", и отворачивается, неспешно закуривая сигарету: лишь опытный глаз различит лукавые огоньки, отражающиеся в его зрачках наравне с коротко вспыхнувшим пламенем зажигалки. - Я подожду. - Даже не думай, Никс, - отвечает ему Уинтерс слегка уязвлённо. Сколько они уже знакомы, а этот спокойно-ехидный, едва-едва ощутимо поддразнивающий тон друга по-прежнему остаётся лучшим средством для того, чтобы втянуть его в очередную авантюру под лозунгом "доказать или сдохнуть". - Я с этим за пять минут разберусь! Никсон торжественно кивает ему и устремляется задумчивым взглядом к горизонту - туда, где в нескольких милях от вечернего Сен-Ком-дю-Мон, уже доверху набитого всевозможной союзнической техникой и взбудораженными парнями в форме, которые в свободное время разыскивают друзей, радуясь все-таки пережитым первым дням на континенте, за лесопосадками раскинулось побережье Кальвадос и дремлют на якоре "Эмпайер Джавелин", "Техас", "Арканзас", "Невада" - вместе с множеством других военных судов союзников. Уинтерс хмурится, провожая глазами движение друга, и вновь опускает голову к неаккуратному "чертежу", нарисованному на земле в несколько линий носком ботинка. Глаз привычно восстанавливает из этого крайне схематичного рисунка настоящие, объемные сооружения на местности: вот небольшая деревушка, вот река, вот дамба в том месте, где русло расширяется, а берега уходят вверх, как отвесные стены. Дамба - это объект. На объекте несколько взводов противника общим числом не более пятидесяти человек. У них с Никсоном, наоборот, целая рота, однако легко вооруженная; немцы же владеют минометными и гранатометными установками, а также боевой техникой. - Сколько у нас времени? - продолжая пристально разглядывать "дамбу", роняет Уинтерс. Никсон уточняет, перед этим выдохнув в ночной воздух облачко сизого дыма: - Нам нужно обосноваться на переправе до вечера. Часам к девяти подтянутся головные отряды немецкой Второй бронетанковой, и мы надолго тут застрянем. Ричард задумчиво кивает, в очередной раз представляя себе воображаемую местность: насыпь поперёк реки, утыканная пулеметными дотами, как спина лесного ежа - острыми иглами. Короткий промежуток открытого пространства - дорога, ведущая из деревни на берег, вдоль которой немцы вырубили все деревья. И их бойцы, прячущиеся в тени сохранившейся в паре сотен ярдов лесополосы, в то время как они с Никсоном, по очереди заглядывая в бинокль, совещаются по поводу возможного штурма. - Дождаться транспортников с тяжелым вооружением, я так понимаю, не выход, - произносит Уинтерс почти без вопросительных интонаций. Слабая надежда, конечно, ещё теплится, но Лью Никсон не был бы таким хитрым сукиным сыном, если бы оставил ему настолько очевидную лазейку. - Абсолютно, - меланхолично качает головой лучший друг и стряхивает на землю пепел с таким видом, будто бы подписывает чей-то приговор. - Не забывай, мы значительно продвинулись вглубь континента, и авиации стало труднее справляться с обеспечением наземных частей. Если повезет, рейс с грузом будет только к пяти часам утра, это поздно. Уинтерс снова кивает. Доходчиво. Появляется соблазн немедленно отправить свою призрачную роту в атаку - бой обещает быть кровавым, но немцам в конечном итоге дамбу за собой не удержать, слишком их мало, и сами они это понимают, если почти не оказывали сопротивления на улицах деревни, стремясь как можно скорее добраться до реки и закрепиться там. Однако Уинтерс отметает эту идею сразу - неудивительно, что сейчас ему все равно, сколько на этой переправе погибнет вымышленных солдат, но в настоящем бою он ни за что бы не бросил своих парней туда, где благоприятный исход при очень большом везении обойдётся в девять десятых личного состава. В крайнем случае - да, но должен быть другой выход. Никсон не спрашивал бы его, если бы выхода не было. - Дай мне хотя бы пару "Шерманов", - с шутливой требовательностью обращается Ричард к лучшему другу. Никсон вскидывает бровь, продолжая сжимать тлеющую сигарету зубами, и отзывается едким тоном: - Зачем же так мелочиться, лейтенант Уинтерс, сэр? Просите тогда уж сразу полной и безоговорочной капитуляции германских войск. - Вынимает сигарету изо рта, снова выдыхает дым и снисходительно советует: - Думай дальше, Дик. В этом и смысл. Уинтерс не находит, что возразить в ответ. Теперь даже не вспомнить, кто из них и когда придумал это развлечение - при каждом удобном случае, иногда в самое неожиданное время, с ходу загадывать друг другу замысловатые стратегические загадки, проверяя на прочность способность собеседника быстро ориентироваться в стесненных обстоятельствах. Возможно, это произошло на старших курсах, в попытке не оказаться среди отчисленных, каждый год неумолимо отсеиваемых из общего числа кадетов Академии. Самыми сложными всегда были экзамены по части теории - Ричард помнит. Однако сегодня что-то не складывается. Накопившаяся ли усталость тому виной, или Никсон превзошёл сам себя в стремлении загнать лучшего друга в тупик труднейших военных решений, однако Уинтерсу определённо требуется подсказка. Ричард едва заметно морщится, рассеянным взглядом огибая пыльные линии в земле и втайне надеясь, что они сами волшебным образом сложатся в правильный ответ. - Можем предложить им сдаться в плен, - произносит он, чтобы потянуть время. - По большому счёту, они там все равно окажутся, и они это знают. - Хорошая идея, - согласно кивает Никсон, отбрасывая от себя щелчком в темноту прощально искрящийся окурок. - Была бы, если бы "джерри" не получили от нас это завидное предложение ещё час назад. Как видишь, успехом оно не пользуется. - Послушай, Никс, скажи мне честно - за кого ты болеешь, за меня или за немцев? - усмехается Уинтерс; говоря начистоту, этот вопрос одолевает его уже весьма длительное время. Никсон отвечает крайне серьёзно, обратив к нему внимательный взгляд чёрных глаз: - Конечно же, за тебя, Дик. Потому что следующей после Франции наверняка будет Голландия, и тебе тоже придётся там командовать - а я не думаю, дорогой лейтенант Уинтерс, что в Голландии не найдётся ни одной укреплённой дамбы или похожей чертовщины, которую высшее руководство с пеной у рта будет требовать захватить за десять минут. - Нам придётся, - поправляет его Ричард. Никсон несколько мгновений смотрит непонимающе, потом пожимает плечами: - Ну, за командира роты у нас пока что ты. - Может быть, лейтенант Михан ещё объявится, - тяжело вздыхает Уинтерс, ненадолго поддаваясь невеселым размышлениям. - Билли же нашли через три дня. - Было бы здорово, но вряд ли, Дик, - лучший друг кладёт руку ему на плечо и слегка сжимает пальцы. - Проблема не в том, почему не объявился лейтенант Михан... - ...а в том, что до сих пор не обнаружили никого с шестьдесят шестого борта, - подхватывает Уинтерс, кивая головой в знак согласия. Как всегда, ход мыслей друг друга они оба понимают без слов. - Да, Никс, ты прав. Что совершенно не отменяет того факта, что ты меня на этой дамбе похоронить задумал! - Он мгновенно изменяет тон на более весёлый, даже легкомысленный, и Никсон его принимает - за эти сутки они уже потеряли многих, помимо своего ротного, и ещё больше бойцов им только предстоит потерять. При таком раскладе пропускать все это мрачное напряжённое ожидание через себя - самоубийство, позволить себе которое они не могут в первую очередь как офицеры, отвечающие головой не только за успешный исход всего боевого задания, но и за жизни вверенных им парней. Лучший друг, не торопясь, достаёт из пачки следующую сигарету и хмыкает: - Вот, значит, как ты меня ценишь? Я-то, между прочим, для тебя постарался, даже не подкинул парочку живых изгородей... - Ни слова про изгороди, ясно?! - возмущается Уинтерс, отступившись от своего привычного хладнокровия. До Никсона с его легендарным, самым что ни на есть олимпийским спокойствием ему, разумеется, бесконечно далеко, но обычно он старается держать себя в руках: иначе в блестящей роте "Изи" здравый рассудок не сохранить. - Я до аэрографов ещё не добрался с этим вопросом! Мне бы такую исключительную самоуверенность, с какой они упустили это из виду. Этим проклятым буреломом вся Франция утыкана!.. - Вы отвлекаетесь, лейтенант Уинтерс, - напоминает ему Никсон и указывает рукой с сигаретой на полустершийся чертёж в полукруге из отпечатков их подошв. - Я тоже не в восторге от этой зеленой колючей дряни, Дик. К счастью, у голландцев другие взгляды на украшение ландшафта. - Хотелось бы верить, - вполголоса произносит Ричард и снова задумывается над задачей. Действительно, стоит порадоваться, что Лью в этот раз хотя бы такое издевательство в голову не пришло - им всем сполна хватило кошмара с планерами, большинство из которых нашло в зелёных стенах Нормандии свой последний приют, и многократных случаев страшных ранений, даже если не считать парней, которые просто там застряли и были застрелены немцами: для приземления кустарниковые изгороди с их острыми кривыми ветвями ещё хуже деревьев. - Впрочем, - тут же нарушает тишину Никсон с явным намерением вывести друга из себя, - если хочешь сдаться... - Я - сдаться? - Уинтерс приподнимает брови, глядя на него в упор. - Черта с два, лейтенант Никсон, зарубите себе на носу! - Отлично, - степенно кивает тот и с удовольствием затягивается, снова отворачиваясь в сторону невидимого берега - к бьющему им в спины прожектору спиной. - Смотри, Дик, у тебя есть время, пока горит эта сигарета. - Великодушно с твоей стороны. - Я знаю. Вновь воцаряется молчание, и Уинтерс в бессчетный раз перебирает заданные условия от первого до последнего и обратно, иногда против воли отвлекаясь на то, как лучший друг задерживает в груди дыхание напополам с дымом и выпускает его в черный полуночный воздух, чуть разомкнув губы. Проскальзывает предательская мысль вообще больше ни о чем не думать и просто смотреть, пока укорачивающаяся сигарета не начнёт обжигать лейтенанту Никсону пальцы, но Уинтерс не вправе ей поддаваться и усилием воли заставляет себя продолжать. Догадка. И ещё одна догадка. Немного осталось. - Никс, - произносит он, не отрывая взгляда от рисунка на земле. Лучший друг поворачивается к нему вполоборота: - Готов? - Кажется, да, - Уинтерс так и смотрит себе под ноги, подсознательно боясь потерять нить рассуждения и вывод, доставшийся такой ценой. - Смотри, здесь вдоль берега везде деревья. Немцы нас не видят как следует, так? - Так, - соглашается Никсон. Ричард развивает свою мысль, отходя на шаг, в сторону "деревни": - Наша задача - преодолеть вот этот открытый участок, - он указывает на промежуток между западным концом дамбы и кромкой леса. - Доберёмся до насыпи - бой будет недолгим. У них есть убитые на улицах населенного пункта? - Конечно, - подтверждает Никсон и больше ничего не говорит, но оставшуюся часть своего плана Уинтерс читает по его глазам. И продолжает вслух, так и не отводя взгляда: - Нам нужна их форма. Один взвод сыграет роль "конвоя", три других будут "американскими пленными". Остальные располагаются вот здесь, - Ричард возвращается к области, означающей лесную зону, - и обеспечивают прикрытие на случай непредвиденных обстоятельств. Около семи часов вечера солнце должно находиться вот в этой точке - за деревьями, к тому же светит оно нам в спину; видимость со стороны дамбы будет плохая. Тяжёлых вооружений у нас нет, противник ничего не должен заподозрить. В крайнем случае, здесь расстояние в два раза меньше, чем открытая местность на "Омахе", но раз уж отчаянные из морской пехоты смогли пройти "Омаху"... - Уинтерс прерывает сам себя и быстро толкает лучшего друга под локоть: - Как тебе? - Высший балл, Дик, - отвечает ему Никсон со снисходительным одобрением в голосе и затаенными - почти совсем неразличимыми - искорками тёплой гордости в глазах. - Признаюсь честно, на такой смелый ход я не рассчитывал! - Считаешь меня штабной посредственностью, не правда ли? - Ну что ты. Я в тебе не сомневался! - Лейтенант Никсон, вы безбожно лжёте, но мне приятно это слышать, - смеётся Уинтерс и протягивает руку, чтобы обнять лучшего друга за плечи. - Лейтенант Уинтерс! - раздаётся осторожный голос у него за спиной. Ричард, так и не завершив движение, оборачивается, слегка щурясь на беспощадно режущий глаза прожектор. В нескольких шагах от него обнаруживается совсем молодой десантник - лицо смутно знакомое, но фамилии не вспомнить. Видимо, кто-то из другой роты, решает Уинтерс для себя и подносит к виску сложенную козырьком ладонь: - Рядовой? - Здравия желаю, сэр, - несколько смущённо произносит солдат, таким же образом отдавая честь, и подходит ближе. Ричард кивает ему, мимолётным взглядом окидывая тёмную фигуру Никсона, прислонившегося лопатками к серокаменной стене крестьянского дома - самого обычного для нормандских деревень. Лучший друг усмехается, видимо, считая забавным, что парень его не заметил, но своего присутствия не выдаёт. Уинтерс переводит взгляд на десантника, пряча собственную улыбку. - Полковник Синк просил вас явиться к нему, сэр, - продолжает тот. "Эйбл", вдруг осознает Уинтерс. Этот парень - из роты "Эйбл". Ровно половины его друзей с самого раннего утра 6 июня больше нет в живых. - Что-то случилось? - спрашивает он, чтобы только опять не начинать думать про своих ребят и про лейтенанта Михана. Уинтерс знает, что справится, да и другого выхода у него нет, - однако знает и то, что это никогда не пройдёт для него бесследно. Как бы хорошо все ни складывалось дальше. Из-за нахлынувшей внезапно измотанности Ричарду приходится подавить внутри себя мгновенный, быстро скрывающийся приступ головокружения: словно кто-то внезапно схватил за затылок ледяными пальцами, пережимая сосуды. Не то чтобы ему настолько недоставало выносливости, но хотя бы на сегодня со всем этим определенно пора покончить. - Насколько я знаю - нет, сэр, - осторожно отвечает солдат; Ричарду кажется, что он вот-вот обернётся и увидит ещё одного офицера прямо у себя за плечами. Не хотелось бы создавать неловкое положение: парень и так заметно робеет, а стараниями деятельной и неравнодушной роты Е их лейтенанты всего за пару дней успели приобрести самый что ни на есть легендарный ореол - на зависть всему Главному штабу поимённо. - Полковник просто велел мне найти вас... - Хорошо, - снова кивает Уинтерс, незаметным скользящим движением потирая висок, и наконец-то вспоминает: -...Розенфельд. Можете идти. - Так точно, сэр! - заметно просияв при звуке собственной фамилии, парень из роты А ещё раз отдаёт честь, разворачивается и уходит с прямой спиной. Возможно, Ричард выдаёт желаемое за действительное, но похоже на то, что тот выглядит гораздо более воодушевлённым, чем раньше. И если так, то это здорово - всем им не помешает порция воодушевления в нынешних обстоятельствах. Почти сразу же Никсон выступает из тени и, проводив взглядом нескладную фигуру в полевой форме, слегка хлопает друга по руке повыше локтя: - Какая досада, уважаемый лейтенант Уинтерс. Что, спокойного вечера опять не предвидится? - Судя по всему, нет, - вздыхает Ричард и, закатав рукав куртки, бросает взгляд на отсвечивающий под лучами прожектора циферблат часов. Без четверти одиннадцать. Ну разумеется, ничего не случилось. - Может... - он осекается, не желая договаривать: никому не улыбается спугнуть долгожданные хорошие новости, если это действительно они. - Все может быть, - серьёзно отвечает ему Никсон и убирает сигареты с зажигалкой в нагрудный карман. - Пойдём узнаем. *** Уинтерс просыпается от неявного, призрачного чувства, похожего на морскую качку, - пол под ним на мгновение вздрагивает и уплывает вниз, как на корабле, затем возвращается на место. Повинуясь этому смутному ощущению, Ричард в то же мгновение распахивает глаза и некоторое время разглядывает обшитую досками стенку кузова, до которой едва-едва дотягиваются из-под наполовину опущенного брезента светло-серые, ещё не солнечные лучи рассвета. Память, очнувшаяся от глубокого сна, сразу же восстанавливает фрагменты вчерашней поздней ночи: нормандский густой лес, Уинтерс и его второй взвод, уставшие до самой последней крайности, особенно не разбирая дороги, разбредаются по ближайшим грузовикам, натягивая жёсткие рукава курток на ладони до кончиков пальцев и проклиная сквозь сон чёртову смену погоды, резкую, словно перелом на Восточном фронте. Холод отступил за ночь под мерным дыханием доброго десятка парней, и теперь Ричард чувствует только, как ноет правое плечо, упирающееся в доски под весом всего тела на протяжении нескольких часов. Ещё очень хочется как следует потянуться и расправить затёкшие конечности - ростом лейтенант Уинтерс отличается вполне завидным, но под ногами сонно шевелятся и вздыхают ребята, и Ричард просто лежит и прислушивается к тому, как кто-то за его спиной, забравшись в кузов, осторожно приближается, медленно переступая через спящих. Ричард задерживает дыхание, когда размытая тень, разрастающаяся по доскам прямо у него на глазах, закрывает неровный утренний свет снаружи почти полностью. Потом человек нагибается над ним, - Уинтерс чувствует это, как если бы тот уже успел коснуться его кожи под курткой, - и тянет руку к его плечу. Резко перевернувшись на спину, Уинтерс обхватывает пальцами голенище чужого ботинка, стискивает что есть силы и произносит вполголоса стальным тоном: - Стоять, лейтенант! Никсон, угольно-черный на фоне сероватых деревьев, проглядывающих из-под брезента, с неразличимыми чертами утонувшей в темноте половины лица, покорно поднимает руки, показывая, что не вооружён, и отвечает ему тихим и ровным голосом: - Можно мне сдаться в плен, сэр? Я голоден, беззащитен и продрог до костей, блуждая в этом чертовом лесу. Вы же проявите ко мне великодушие, правда? - Возможно, - соглашается Уинтерс. - Но перед этим мне придётся как следует обыскать тебя, лейтенант, чтобы ты не натворил глупостей. Что ты на это скажешь? - Разумеется, сэр, - с трудом сохраняя серьёзное выражение лица, кивает Никсон. Ричард одним движением локтя подбивает его опорную ногу с торжествующим полушёпотом: - Иди сюда! От души чертыхнувшись, друг валится прямо на него, и они возятся на деревянном полу, как подростки, обмениваясь шутливыми тычками, пытаясь подмять под себя один другого и изо всех сил стараясь не смеяться, чтобы не будить парней. В конце концов Никсон, одержав верх, устраивается на поверженном противнике поудобнее и переводит дыхание, уткнувшись лбом Ричарду в плечо. Уинтерс не упускает возможности напомнить ему про своё обещание об обыске, жёстко проводя руками вдоль всего тела, иногда натыкаясь пальцами в темноте на металлические застежки - Никсон изредка фыркает на это, но не оказывает сопротивления. Задержав руки у него на лопатках, Ричард поворачивает голову и тихо спрашивает в самое ухо: - Ну и где ты был? От Никсона исходит такой отчётливый запах табака, что можно было бы и не уточнять - Лью, одержимый своей привычкой, и под шквальным артобстрелом непременно найдёт возможность отойти покурить. С табаком смешивается ощутимый отголосок водоотталкивающего состава - резкой, прямо-таки разъедающей дряни, которой их форму перед вылетом пропитывали точно таким же образом, как и форму морской пехоты. Практический смысл этих действий Уинтерсу не ясен до сих пор, но в стойкости химическая пропитка не уступает боевому духу роты Е вместе взятой - вот уже две недели, как они на континенте, а едкий запах все равно чувствуется почти от каждого встречного, стоит только приблизиться к нему вплотную. - Изменял тебе с француженками, конечно, - самым серьёзным тоном отвечает ему Никсон, наклонив голову лоб в лоб. Уинтерс проводит тыльной стороной ладони по его подбородку: - Крайне невежливо с вашей стороны, лейтенант Никсон. Не удосужились побриться перед тем, как идти к дамам? Чёрная щетина с шорохом скользит по коже - слишком отросла, чтобы колоться. До Европы Ричард никогда ее такой не видел: во время учебы юный курсант Лью Никсон только и делал, что с самого раннего утра хватался за лезвие, во время службы, пусть и поумерив свой фанатизм, продолжал тщательно следить за уставным видом. Здесь же обнаруживается, что на то, чтобы как следует обрасти, ему требуется в несколько раз меньше времени, чем всем остальным: с последней длительной остановки в населённом пункте прошло не больше трёх дней, а лейтенант Никсон уже напоминает русского партизана, месяцами воюющего в чаще восточноевропейских лесов. Уинтерс думает о его отце, с которым виделся летом между вторым и третьим курсами, по праву гостя находясь в Пенсильвании, и о том, что у Никсона точно так же уже через несколько лет появятся в бороде первые серебряные проблески. Не то чтобы Ричарду не нравилось. - Я тоже пришёл к такому выводу, лейтенант Уинтерс, - уважительно отвечает ему лучший друг: были бы свободны руки, которыми он упирается в пол и Ричарду в грудь, наверняка бы постарался козырнуть. - Поэтому отправился к вам. У Ричарда имеется неистощимый запас ответных колкостей, которыми можно непрерывно обмениваться с лучшим другом до конца войны, и на эту реплику он мог бы отозваться по меньшей мере пятью ещё более достойными. Однако вместо этого Уинтерс, как зачарованный, протягивает руку к чужому воротнику, комкает его в пальцах вместе с металлической бляшкой и приподнимается навстречу, успев заметить на лице Никсона удивление и одновременно - никто другой бы не поверил - тень неуверенности. Губы лучшего друга чуть вздрагивают под его собственными, будто бы он что-то пытается сказать, но Ричард не прислушивается, вместо этого скользнув собственной ладонью под чужой тёмный затылок и продлевая поцелуй. Никсон, чуть слышно выдохнув, проводит пальцами по его груди и шее, мягко задевая обветренные углы рта своим языком, горьковатым из-за сигарет. С той стороны брезента и кузовных досок тишина, только деревья чуть слышно шелестят ветвями и дробно роняют с кончиков хвойных игл капли прошедшего ночью дождя - они постукивают по кузову и по крыше кабины между неравномерными, затянутыми промежутками, словно бы их обоих накрыли гигантской картой, и теперь кто-то снаружи в задумчивости указывает пальцем на её участки, не в силах угадать: здесь? Или вот здесь? - Уинтерс, - медленно произносит Никсон, наконец отстранившись, и все то время, пока Ричард остаётся с закрытыми глазами, молчит, будто растеряв слова. - Ты напугаешь ребят. - Что? - Уинтерс иронически приподнимает брови, указывая взглядом в сторону. - Ты правда сейчас вот про этих парней говоришь? Господи, Никс, я среди них знаю по меньшей мере нескольких, кто просто сядет вокруг и будет смотреть, чем все закончится. - Знаешь, что страшно? - осведомляется у него Никсон, скатываясь вбок и устраиваясь вплотную. - Я тоже. Уинтерс двигается дальше к стене, чтобы оставить пространство между собой и спиной Юджина Роу - было бы сложно угадать, что это именно он, однако медицинская повязка, белеющая в сумраке на рукаве спящего, служит достаточным свидетельством. Места для Никсона все равно не хватает, Лью, еле слышно бормоча беззлобные ругательства, укладывается боком, перекрещивает руки где-то под рёбрами, чтобы не мешали, и кладёт голову Ричарду на плечо. Это как раз никому не покажется странным - наоборот, парни всю роту на уши поставят слухами о страшной ссоре своих офицеров, увидев нечто настолько вопиющее, как Никсон и Уинтерс, разлегшиеся по разным углам. - Как там снаружи? - шёпотом спрашивает Ричард, повернув голову. Куртка Никсона вся в сырых пятнах, и его чёрные волосы, к которым Уинтерс теперь прижимается подбородком, влажные, как будто бы он только что выбрался из озера. Или шёл в первом эшелоне морского десанта. - Облачно, и холод собачий, - тот передёргивает плечами, оставаясь в прежнем положении; голос звучит глухо. - Сам посмотри, - и внезапно, молниеносным движением просунув пальцы под расстегнутую сверху полу куртки, с явным удовольствием прикладывает окоченевшие руки к горячему телу. Ричард задыхается на вдохе, так и не успев произнести грозное "Только попробуй", и сосредоточивает все свои силы на том, чтобы ни в коем случае не заверещать на весь грузовик самым жалким и постыдным для боевого офицера образом, лишив своих парней заслуженного сна. В это мгновение он почти жалеет о собственном звании - и совершенно определённо жалеет о том, что это звание, невзирая на все трудности с теоретической частью выпускных экзаменов, все-таки получил Лью Никсон. - Эти мне изнеженные южане, - шипит лучший друг в самое ухо, прежде чем положить вторую заледеневшую кисть туда же, куда и первую. Стиснув зубы, Уинтерс выдерживает новую волну дрожи и заставляет себя выговорить достаточно непринуждённым тоном: - Ты уверен, что говоришь именно о южанах, Никс? "Конфедерат голоден, грязен, носит лохмотья, часто у него нет обуви, но, несмотря на все это, он один из лучших воинов, которых только можно встретить на страницах американской истории"*. А вот ты, прошу заметить, руки мне под куртку засовываешь, как барышня. - Потому что я возмущён. Вот какого черта, Дик? Это же июнь, мать его! Это чертово лето! Мы что, в Австралии? - Мы в Европе, на удивительной земле, где потерялось твоё логическое мышление. У тебя есть возможность погреться, но ты предпочитаешь ныть про холод, - не упускает случая поддеть его Ричард. Никсон немедленно возвращает укол: - Возможно, я покажусь тебе старомодным, Дик, но в одном я полностью поддерживаю полковника: курить, обсуждать планы наступления и заниматься неуставными действиями нужно в строго отведённых для этого местах. - Черт, Синк прямо так и сказал?! Когда? - Ну хорошо, допустим, про курение я придумал. У самого бортика кто-то с шумом ворочается во сне, кузов снова потряхивает, и они оба замолкают, повернувшись в ту сторону. Впитанная с годами привычка, ещё с Южных казарм: мгновенно прекращать весёлую ночную болтовню при любом лишнем шорохе из коридора. Даже на вседозволенном и бесстрашном последнем курсе. - Ты вот смеёшься, - еле слышным, но обвиняющим голосом произносит Уинтерс, вынужденно касаясь губами тёмных прядей, - ты смеёшься, а я себя каждый день чувствую так, будто мы с выпускного не виделись. - В этом месте я, наверное, должен ощутить вину, - хмыкает Никсон, не торопясь отстраняться. Ричард отмахивается с деланым пренебрежением: - Разумеется, не должен. Я сомневаюсь, что вы, лейтенант Никсон, вообще способны что-то чувствовать. - Дик Уинтерс, - лучший друг поднимает голову и устремляет на него такой пристальный и тяжёлый взгляд, что Ричарду мгновенно становится не по себе. - Выпадет передышка, и я обещаю: у тебя будет все, что ты захочешь. Уинтерс не сразу находится с ответом. Случаи, когда Никсон его так называет, можно за все время по пальцам пересчитать - как, например, тем последним вечером в Вест-Пойнте, больше четырёх лет назад. Или на ночном Апоттери совсем недавно. Каждый такой раз ему будто бы горло перехватывает клещами. - Хорошо, Никс, - отвечает он чуть погодя и высвобождает руку, чтобы обхватить лучшего друга за плечо, а потом поглаживает его по косточке, проступающей под грубым швом. - Ловлю тебя на слове. - Это ты умеешь, - сквозь сон соглашается Никсон, уже не открывая глаз. *** Англия кажется отвыкшему взору до того зеленой и мирной, что при первом взгляде на бескрайние, раскинувшиеся под низким ватно-серым небом поля каким-то необъяснимым образом забывается, что в остальной Европе все ещё идёт война, свирепствуют пожары, льётся кровь, и им, как ни крути, придётся туда возвращаться и что-то с этим делать. Сейчас об этом никто не думает: на дворе ещё не остыли отголоски лета, все, кто оказался здесь, по-прежнему живы и неимоверно рады, что так сложилось, и 506-й полк, как и вся 101-я воздушно-десантная дивизия, наслаждается отдыхом, растянувшимся на несколько недель. Первым, что попадается на глаза Уинтерсу, когда он выходит из дома, на ближайшую неделю закреплённого Союзными войсками за ротой "Изи", оказывается разношерстная компания, состоящая из Билла Гварнере, тройки недавно прибывших из Штатов молодых десантников и Дона Маларки с его обожаемым мотоциклом. Увидев Маларки, гордо восседающего верхом на своём железном коне, Ричард не может удержаться от улыбки. Тот всюду только на нем и раскатывает, разве что не ночует в гараже - того и гляди, накануне следующего боевого вылета разыграется трагедия с тяжелым расставанием. Куда там счастливчикам, которых со слезами провожают на фронт миловидные юные англичанки. Заметив своего офицера, все пятеро тут же оживляются, выстраиваются около мотоцикла в шеренгу и отдают честь в знак приветствия. Ричард отвечает им тем же, окидывая каждого мимолётным взглядом. Все они одного возраста, но выглядят рядом друг с другом, будто бы люди из разных частей света: отдельно - Гварнере с Маларки и отдельно - эти трое, чьи имена и лица Уинтерсу ещё не довелось толком запомнить. Возможно, всему виной его пристрастное отношение - каким ещё оно может быть у тех, кто вместе сражался и сумел пережить День всех дней, - однако его парни смотрятся гораздо взрослее, с них уже слетела подростковая беззаботность, и что-то новое появилось в глазах: взрослая жёсткая взвешенность, в случае с Гварнере - даже беспощадность. Они по-прежнему умеют улыбаться и шутить друг с другом, радуются самым простым вещам, как и прибывшие недавно парни на замену, но глаз Уинтерса теперь безошибочно отделяет одних от других даже в суетливой толчее во время общих сборов в столовой или походов в кино. - Доброе утро, парни, - миролюбиво произносит он и, перекрывая согласный хор голосов, обращается к ним с вопросом: - Не видели здесь лейтенанта Никсона? Мне нужно сказать ему пару слов. Один из новобранцев "Изи" с удивлением оглядывается на двоих своих товарищей, затем, нахмурив брови, поворачивается к Уинтерсу. Ричард успевает отметить, какие у него ясные глаза - точно небо до зеленого сигнала, ещё не усеянное круглыми точками раскрывшихся парашютов. - Простите, сэр, но... - произносит парень и вдруг отлетает в сторону после настоящего таранного удара крепким плечом Билла Гварнере. На лице у сержанта уже проступает его привычное непримиримое, угрожающее выражение, и Ричард мысленно качает головой: вспыльчивым, вне всякой меры взрывным характером Билл отличался всегда, но война сделала его почти что фанатиком. Вот и теперь - Гварнере явно не намерен терпеть чужую медлительность и неспособность по форме отвечать начальству. Не приходится сомневаться, что стоит Уинтерсу скрыться из виду - и парня ждёт хорошая выволочка под названием "пора бы вам наконец усвоить местные правила, сопляки". - Да ведь недавно же тут был, - поспешно отвечает вместо него Маларки своим звонким голосом, в подтверждение собственных слов обведя двор широким жестом, после чего поворачивается к Гварнере: - Верно, сержант? - Угу, - отзывается тот, так и продолжая метать огненные искры из-под нахмуренных бровей. - Знаете что, сэр, вы бы просто пошли до штаба прогулялись, а там он вас сам найдёт. Ну, я так думаю, - он разводит руками, вопросительно глянув на Уинтерса. - Благодарю, Гварнере, - усмехается Ричард, наблюдая, как Дикий Билл, слегка смешавшись под его пристальным взглядом, опускает голову. Все-таки не может забыть тот случай в Нормандии, хотя сам Уинтерс на него давно никакого зла не держит: парню порядочно досталось, никто не стал бы его обвинять. - Хорошо, так я и сделаю - а вы, ребята, отдыхайте, пока можете. - Есть, сэр! - слышится уже за его спиной. Свернув на дорогу, Уинтерс останавливается и оглядывается назад, одолеваемый внезапным любопытством. Как он и думал: воротник кителя парнишки-новобранца уже беспощадно смят в неумолимой длани сурового Билла Гварнере, и тот виновато ёжится, выслушивая от сержанта что-то определенно нелестное. Двое его друзей, боясь лишний раз пошевельнуться и словно уменьшившись в размерах от предчувствия близкой расправы, подавленно наблюдают за ними. Вот ещё что отличает побывавших за Ла-Маншем от тех, кто ещё ни разу не поднимался в небо над Европой, внезапно понимает Уинтерс. Это нечто, вплавившееся в саму осанку, вросшее между лопаток, словно крылья, - у опытных бойцов роты Е всегда прямая спина, словно они пообещали себе: больше их ничто не согнёт. Маларки обходит мотоцикл и останавливается рядом с Гварнере, лицом к остальным. Он тоже что-то втолковывает новым товарищам по роте - от души, с выражением, будто читает поэму; вот-вот повысит голос, и Уинтерс сможет разобрать слова. - Вы что-то ищете, лейтенант? Негромкий голос с толикой доброй насмешки раздаётся буквально вплотную - Уинтерс может ощутить чужое дыхание возле своей щеки. Резко развернувшись, Ричард от неожиданности отшатывается назад и бросает в сердцах: - Черт побери, Никс! Вы со Спирсом в детстве в одни игрушки играли? Кроме вас, никто больше не подкрадывается из ниоткуда, как чертовы чероки! - Что-то имеешь против чероки, Дик? - смеётся Никсон, откидывая металлическую крышку своей неизменной зажигалки. - Смотри, не то окажется, что ты ещё и негров не любишь. Билли тогда с тобой на всю жизнь разговаривать перестанет. - Никогда не пытайся работать переводчиком, Никс, - советует ему Уинтерс. В самом деле, если о ком и говорить подобное, то уж точно не о них - людях родом с самой Одинокой горы, чьё имя стало им боевым кличем. - У тебя плохо получается. Кстати, с чего ты вдруг вспомнил про Билли? - А ты не знаешь? - Никсон вынимает из пачки сигарету и закрывает её от встречного ветра ладонью, чтобы поджечь. - Его восстановили, сразу после возвращения. Он теперь снова старший лейтенант. - Господи, - вырывается у Уинтерса. - Это хорошая новость. Нет, это отличная новость! - Слова, чтобы передать все чувства от услышанного, приходят на ум не сразу, и лишь после недолгой паузы у Ричарда получается добавить: - Им следовало сделать это раньше. Почему не в Нормандии? - Не уверен насчёт Нормандии, Дик, - Никсон неопределённо дёргает плечом, задумчиво глядя в сторону. - Ты же слышал, что говорили об этом? - Только не пытайся сейчас мне доказывать, что тоже веришь во всю эту чепуху, - предостерегает его Уинтерс. - Боже, Никс, он трое суток находился у немцев, треть его роты до сих пор даже мертвыми не нашли. Если бы не те его ребята из "Эйбл"... Кто угодно будет не в себе после такого! - Было бы лучше, если бы все оказалось, как ты говоришь, - серьёзно кивает Никсон, вскидывая на него тёмные глаза. - Билли один из тех, кто уже достаточно натерпелся. В промежутке тишины по улице разносятся неразборчивые голоса парней "Изи", продолжающих удерживать свой пост возле дома. Никсон, отойдя на шаг, прикусывает сигарету посильнее и вытягивает шею, чтобы лучше видеть из-за забора. - О, я вижу, Гварнере снова воспитывает молодёжь? - повернувшись обратно к Уинтерсу, лучший друг весело фыркает. Ричард отзывается глубоким вздохом: - Иногда мне кажется, что он слишком много сил в это вкладывает. - Им ещё никто не рассказывал, как он написал завещание на стене в Форт-Беннинге в ночь перед первым прыжком? - Никс, это жестоко! - Жестоко - это то, что он впихнул туда десятков шесть имён, и ни слова о нас с тобой. Мы его офицеры или кто? Обидно, знаешь ли. - Господи, перестань. - Даже ведь Собела вспомнил. - Ты завидуешь строчке про "если что, увидимся в аду, чертов жид"? - Мне жаль, что мы сами до этого не додумались. *** На вечернем офицерском собрании людно: его давно ждали и ещё дольше старались предугадать повод. Внимание каждого из присутствующих приковано к карте Голландии, на которую время от времени указывает полковник Синк, сопровождая свои жесты подробными объяснениями. Свет в зале приглушен, и лишь песочно-зеленоватый квадрат нидерландского рельефа, нанесённый на специальную плотную бумагу, освещен яркими лампами. Они с Никсоном сидят в левой части зала - от карты их отделяют всего три ряда, и все, что показывает полковник, видно до мелочей. Лью почему-то хмурится, мысленно перестраивая местность под свои расчеты. Уинтерс старается не отвлекаться на это, но у него ничего не выходит: Никсон - гораздо более проницательный стратег, чем он сам, и если что-то в планах командования ему не по душе, именно это обычно потом и всплывает. Недовольство одного из лучших офицеров штаба - совсем не то, что следовало бы игнорировать накануне важной операции. Ричард слегка подталкивает друга локтем, обращая к нему вопросительный взгляд. Никсон, не поворачивая головы, шепчет, едва шевеля губами: - Мне не нравится сектор "Арнем". Там будут проблемы. - Он же за британцами, - так же тихо отвечает ему Уинтерс. - Наш сектор - "Эндховен". - У нас тоже будут проблемы, Дик, - морщится лучший друг. - И поверь мне, именно из-за "Арнема". - И какие же? - Мы себя ставим в то же положение, что и во Франции под конец операции. Зачем так растягивать зону сброса? Шестьдесят миль до линии фронта, Дик! Это бред! - Это даёт возможность спокойно высадить людей, - пожимает плечами Уинтерс. - Мы не потеряем столько живой силы ещё до приземления, а расстояние легко покроется за счёт механизированных частей. - Это хороший довод, но взгляни, какая там местность, - возражает ему Никсон. Его чёрные глаза неимоверно серьёзны. - Это же сплошные болота, те дороги, которые ты видишь на карте, - единственные транспортные пути на своих участках, к тому же узкие, как нитки. По ним придётся двигаться колонной, и в случае малейшей поломки все продвижение застопорится наглухо. Ты представляешь себе, что такое сломанный танк или грузовик, с ходу блокирующий весь коридор? - Думаю, да. И ты преувеличиваешь. - Думаю, недостаточно хорошо представляешь, как и наше командование. Кстати, что там у немцев с танковыми частями? Я пока что ничего об этом не услышал. - Капитан Уинтерс, капитан Никсон, вы хотели бы что-то добавить? - внезапно обращается к ним полковник Синк, и все офицеры, сидящие впереди, оборачиваются, как по команде. Уинтерса вмиг захлёстывает давнее ощущение жгучего неудобства, перемешанного со стыдом, будто бы когда-то на лекциях по истории армии в Вест-Пойнте: чувство, что они двое опять мешают порядочным людям своим легкомыслием и неспособностью сосредоточиться на важных вещах. И Синк смотрит точь-в-точь взглядом мистера Эндрюса, в очередной раз заметившего, что неразлучная парочка "Север-Юг" вздумала на что-то отвлечься. - Сэр, есть ли данные по расположению немецких танков в зоне высадки? - после секундной паузы спрашивает Ричард, словно так и было задумано. Никсон наклоняет голову, старательно удерживая уголки губ опущенными. - Спасибо за вопрос, капитан Уинтерс, - кивает полковник и прислоняет свою указку к доске, к которой крепится карта. - Дислокацию противника предлагаю более подробно обсудить во второй части инструктажа. Перерыв десять минут, джентльмены! Офицеры покидают помещение для собраний, где им пришлось провести около сорока минут, запоминая детали планирующейся операции "Маркет-Гарден". На небольшой площади возле здания, под ярким светом ночных фонарей, собираются небольшие группы, слышатся щелчки зажигалок и отзвуки разговоров, дым, расплываясь по воздуху, постепенно заволакивает площадь, будто редкий туман. Уинтерс выходит следом за Никсоном, втайне радуясь возможности проветриться: в виске вот уже несколько минут словно проворачивается крохотный винтик. - Как твоя мигрень, Дик? - спрашивает лучший друг, мельком оглядываясь через плечо и доставая сигаретную пачку из нагрудного кармана. Ричард отмахивается: - В полном порядке. У одного из фонарей, в полном одиночестве, виднеется неподвижная фигура Уильяма Форда, ротного "Эйбл". Тот тоже курит, отвернувшись от остальных, и выражения его лица отсюда не разобрать. Светлая голова их бывшего однокурсника сверкает под электрическим освещением, как медная монета. Никсон направляется прямиком к нему, и Уинтерс двигается следом. Билл замечает их приближение и вскидывает голову, измеряя одного за другим непроницаемым взором своих зеленоватых глаз. Точнее, это Ричард по привычке считает их зеленоватыми, невольно отводя собственный взгляд от кроваво-алой, будто залитой кровью радужки. Билл говорит, это последствия взрыва. Если начистоту, это единственное, что Форд хоть кому-нибудь согласился рассказать о Нормандии. Уинтерс ловит себя на размышлениях о том, может ли тот вообще видеть своим левым глазом. Слухи утверждают, что может. Они молча обмениваются приветствиями по форме, после чего Никсон, не замедляя шага, протягивает Форду открытую пачку "Лаки Страйк". Тот церемонно кивает и в ответ точно таким же движением протягивает бывшему однокурснику собственную пачку, на мгновение позволяя картонным бокам соприкоснуться, будто хрустальным фужерам на торжественном приеме. Уинтерс сразу же узнает отголоски очередной привычки из Академии, где до сих пор действует официальный запрет на курение. Ему ясно вспоминаются такие же тёмные вечера в окрестностях Нью-Йорка и то, как он сам, не куривший ни разу в жизни, неизменно сопровождал Никсона в его опасных рейдах к блокгаузам, где собирались любители игры с огнём - в частности, с поводами для собственного отчисления. Главным условием для появления в означенном месте, будто в каком-то элитном мужском клубе, было полное и нерушимое молчание. Пройдя ещё немного, они с Никсоном останавливаются у бокового крыльца здания для собраний, где уже беседуют вполголоса друг с другом два офицера, стоящие к ним спиной. Уинтерс внезапно узнает голоса майора Хортона и полковника Синка. Лучший друг усиленно подаёт ему какие-то знаки, судя по всему, призывая отойти к стене и слиться с ней так, чтобы их не заметили. Ричарду хочется ответить, что подслушивать разговоры начальства - само по себе не слишком достойное занятие, но обрывок фразы, услышанный им в это мгновение, будто бы пригвождает Уинтерса к месту. Никсону удаётся ухватить его за рукав и настойчивым движением затащить в неосвещённый угол. - Сэр, прошу простить мне эти слова, но я больше не могу на это смотреть, - Хортон говорит устало, негромко и резко, будто разрубая свою речь на куски. Полковник отвечает коротко и сухо: - Что вы предлагаете, майор? - Отправить парня в Штаты. Ему нужна помощь, нужно лечение. То, что сейчас происходит, тяжело и для него, и для тех, кто его знает, сэр. Разве для вас не так? - Он отличный боевой командир, Хортон. Он принимает правильные решения, его уважают и любят бойцы, и я просто не вижу никого, кто мог бы заменить его в ближайшей перспективе. К тому же накануне операции... - Тем более накануне операции, сэр! Вы можете доверить ему командование ротой в таких условиях? А что насчёт внезапного срыва? - Трусость, малодушие и тактическая безграмотность погубили в этой войне гораздо больше людей, чем все ваши "внезапные срывы", майор Хортон, - в голосе полковника яростно звенит железо. - А этот молодой человек ни разу ещё не подводил ни меня, ни своих людей. И я приказываю - слышите, приказываю - вам и всем, кто думает так, как вы, оставить его в покое! - Так точно, сэр, - голос майора звучит мрачно, даже обречённо. - Но неужели... Я не могу представить, чтобы вы не дали ему даже шанса узнать правду. Чтобы никто из нас не дал ему этого шанса. - Правда убьёт его, Хортон, - с горечью отвечает полковник и надолго замолкает, опираясь на перила правой рукой, в которой зажата его знаменитая индийская курительная трубка. - Вы не видели своими глазами выпуск сорокового года и не знаете, что это за ребята. А я знаю. Не будите лихо, майор, вот что я вам скажу. Собеседник Синка оставляет последнее слово за полковником, будто не находя в себе решимости на то, чтобы продолжать спор, а Уинтерс думает про Форда - Билли Форда, который мешал однокурсникам фотографироваться на память 5 июня 1940 года, то и дело отвлекая всех своими дурацкими шутками; который во все горло распевал куплеты "Джонни-ополченца", высунувшись по пояс из окна своего третьего этажа; который на экзамене в конце второго курса в ответ на вопрос: "Какими были основные итоги Гражданской войны 1861-1865 годов?" - написал: "Отвратительными". И про то, чем все это закончилось: как из-за дурацкой стычки он попал под разжалование, угодил в плен к нацистам и вернулся оттуда с нездорово-бледной, будто выбеленной кожей и кровавым сгустком вместо глаза, о котором все перешептываются, что лейтенант Форд им видит то, чего людям видеть не следует. А его офицеры в это время решают, нужен он теперь 506-му полку или нет. - Послушай, Никс, - произносит Ричард сразу же после того, как они оба, бесшумно двигаясь вдоль стены, исчезают из поля зрения Синка и Хортона. - Пойдём-ка узнаем у многоуважаемого командира роты "Эйбл", что он думает про твой "Арнем". Уверен, ему тоже хочется с кем-нибудь обсудить весь этот винегрет в английском секторе. - Верно мыслишь, Дик, - кивает ему Никсон. - Раз уж Монтгомери тут не наблюдается, придётся интересоваться у ближайшего британца! - У половины британца, если уж на то пошло. - Что имеем, дорогой капитан Уинтерс, то имеем. *** - Я всегда знал, что все эти повышения - чистой воды надувательство, - бормочет Уинтерс, склонившись над папкой со скоросшивателем. Под её картонной обложкой, будто "прыгающая Бетти" под слоем нормандского дёрна, коварно скрывается плотная стопка листов. - Лишь бы кого-то заманить сюда и заставить возиться с этой кучей хлама. - Вы больше не хотите быть командиром батальона, капитан Уинтерс? - неприкрыто веселится Никсон по левую руку от него, удобно устроившись с торцевой стороны громоздкого письменного стола. - Ваша воля к победе сломлена тяжёлыми испытаниями, по сравнению с которыми "Оверлорд" и "Маркет-Гарден" - детские игры в песочнице? - Справедливости ради, Никс, такого изуверства я себе не желал никогда. - Неужели? Я, помнится, от кого-то слышал, что он не уйдёт в отставку, пока не дослужится самое меньшее до полковника. - Черт побери, это был первый курс!! Забудь эту чушь! Ричард не в духе, несмотря на мирную обстановку в Бельгии и приближающиеся выходные, которых подавляющая часть роты "Изи" ждёт с неверящим восторгом, радуясь им больше, чем Рождеству: Рождество-то точно в конце концов наступит, а вот ещё одно затишье на линии фронта - совсем не факт. Уинтерс еле терпит административную часть своей работы, его мысли постоянно возвращаются к ребятам, к тому, что творится на передовой, и иногда ему нестерпимо хочется запихать проклятые бумаги, которых упорно не становится меньше, под ближайший шкаф и сбежать через окно к своим парням, а потом снова вести их в бой. Уинтерс знает про себя, что он - полевой офицер до самых кончиков ногтей, ему проще ориентироваться на месте и держать нерв сражения в собственных руках, а не торчать в командном пункте возле рации, изводясь этой вечной вынужденной скованностью. Но с приказами свыше не поспоришь: если уж несколько человек в погонах решили, что им просто не жить без отчётов, написанных рукой Ричарда Уинтерса, приходится соответствовать. - Тебе просто нужно отдохнуть, Дик, - обращается к нему Никсон уже мягче и легонько теребит пальцами за рукав. - Возьми увольнительную, съезди куда-нибудь, развейся. Вот увидишь, станет легче. - Если бы все это, - Уинтерс окидывает папку взглядом, полным безнадёжного отвращения, - за время моего отсутствия каким-то чудесным образом сделалось само, я был бы только рад. Но если сейчас все бросить на полпути и уехать, дело кончится тем, что я просто-напросто дезертирую! Дверь кабинета внезапно распахивается с сумасшедшей силой, ударившись в стену так, что оба офицера роты Е крупно вздрагивают, а из трещины в месте удара сыплется штукатурка. У Ричарда проскальзывает даже мысль схватиться за кобуру, закрепленную у бедра, но человек, возникший в дверном проёме, оказывается всего лишь Биллом Гварнере. Если, конечно, это вообще возможно - применять к неистовому сержанту словосочетание "всего лишь". - Боже мой, Гварнере, - медленно произносит Никсон в наступившей тишине. - Спасибо, что хоть без гранаты. Дикий Билл озадаченно поворачивает коротко стриженую голову сначала в одну сторону, затем в другую, стремясь оценить масштаб разрушений. После чего вытягивается по стойке "смирно" и гаркает так, что эхо отдаётся у Уинтерса в затылке: - Виноват, сэр! - И тут же, без малейшего перехода: - Здравия желаю, сэр! - Вольно, сержант, - кивает ему Ричард и наконец-то позволяет себе улыбнуться. - Как дела, Билл? Гварнере смело перешагивает через порог - его высокие армейские ботинки, на носках которых тает прозрачный ноябрьский снег, оставляют на старых вычищенных половицах бывшей городской администрации Агено расплывчатые мокрые следы. Блеснув в ответ своей широкой белозубой ухмылкой, сержант уверенно отвечает: - Лучше не бывает, сэр! - Отлично, - Ричард в самом деле рад это слышать - так же, как и видеть перед собой шумного, бесшабашного Билла Гварнере с его хлещущей через край эмоциональностью и обезоруживающей прямотой. - Могу я узнать, какими судьбами? - Ну вы что, капитан Уинтерс, я, по-вашему, просто так не могу зайти, - Гварнере разводит руками почти возмущённо, нахмурив свои густые чёрные брови и мигом приобретая привычный воинственный вид. Ричард тут же успокаивает его: - Разумеется, можешь, сержант. - После чего сразу, будто между делом, задаёт тщательно просчитанный вопрос: - Расскажи мне, как там ребята. Уже придумали, чем займётесь на выходных? - А вот кстати! - Дикий Билл с готовностью попадается на удочку и, словно о чем-то вспомнив, поднимает кверху указательный палец. - Мы в субботу в один местный бар собирались, выпить там, в карты поиграть. Может, и вы, сэр, с нами пойдёте? Никсон беззвучно смеётся, прикрывая ладонью нижнюю часть лица, и Уинтерсу приходится направить всю свою выдержку на то, чтобы не последовать его примеру. Актерского таланта у сержанта не больше, чем хладнокровия, но его приверженность поставленной цели подкупает. Как и упорные попытки роты "Изи" всеми правдами и неправдами вытащить своего любимого командира из его угнетающего бюрократического логова. - Очень неожиданно, Гварнере, - усмехается Уинтерс, поворачиваясь обратно к своему посетителю. - Даже не знаю, что и отвечать. - Нет, правда! - принимается горячо убеждать его сержант. - Там народ уж забывать начал, как вы выглядите, сэр. Знаете, как наши обрадуются? Отсмеявшись, Лью устремляет на Уинтерса красноречивый взгляд, выразительно приподнимая брови, словно хочет сказать: "Такими предложениями не бросаются, Дик!" Ричард подавляет вздох, отодвигая от себя картонную папку. Даже если бы он нашёл в себе силы потом вернуться к делам, идти куда-то без Никсона нет никакого желания, а ведь работы в штабе у того нисколько не меньше. Просто он, в отличие от некоторых, не привык жаловаться. - Я бы тоже с большим удовольствием, Билл, но сам видишь, - Уинтерс кивает на многочисленные стопки бумаг, окружившие его, будто замкнувшее осаду вражеское войско, и задорный взгляд сержанта тускнеет от грусти: - Вот же хрень. - Гварнере запоздало спохватывается, прикусывает язык и поправляется: - То есть, сэр, я хотел сказать - жалко-то как. Но вы, если что, все равно заходите, идёт? Бар "Красная плотина", вон на том углу через дорогу. Нас там все знают! - Договорились, сержант, - Уинтерс правда ценит старания ребят, наслышанных об ужасах военного делопроизводства. И знает, что каждый раз они действительно ждут его появления, и даже обещает себе, что однажды, наконец-то освободившись, обязательно заглянет к ним на пару слов. Все-таки не одна только рота "Изи" скучает по своему командиру - в этом их чувства абсолютно взаимны. - Ну, счастливо вам, капитан Уинтерс! - Гварнере, браво отдав на прощание честь, уже направляется к двери. Поколебавшись долю секунды, Ричард окликает его: - Билл! - Да, сэр? - сержант оборачивается на полпути, сдавив пальцами дверной косяк, и Уинтерс продолжает, насколько возможно мягким тоном: - Я был бы тебе признателен, если бы ты проявил немного уважения и к капитану Никсону тоже. - Дик, оставь парня в покое, - вполголоса укоряет его лучший друг, слегка толкнув под локоть. Однако Ричард, уже избавившись от первоначальных сомнений, теперь твердо намерен настоять на своём: Дикий Билл, добиваясь от молодёжи строгого следования уставу, сам довольно часто пропускает некоторые мелочи. Вот, например, и сейчас - мог бы, как положено, попрощаться с обоими, но обратился только к Уинтерсу. Не зря все-таки увольнительных в Таккоа у Гварнере практически не было - Собел его чаще всех на таком и ловил. Сержант медленно поворачивается: на его лице настоящее замешательство, и Уинтерс несколько долгих мгновений ощущает себя готовым дать присягу, что даже и не думал, будто Дикий Билл способен так разволноваться из-за такой ерунды. Гварнере смотрится человеком, позабывшим все слова, когда, покрывшись лёгким румянцем, наконец выговаривает не слишком разборчивое: - Виноват, - и только потом, чуть приободрившись, чеканит своим раскатистым голосом, вскинув ладонь к виску: - Здравия желаю, капитан Никсон, сэр! - Вольно, сержант, - миролюбиво усмехается тот. Гварнере зачем-то кивает, молча и с силой, отступает на шаг, не разворачиваясь, и скрывается в коридоре. Ричард провожает его задумчивым взглядом, стараясь сосредоточиться на смутном ощущении некоего беспорядка, основанном непонятно на чем. А проветриться все же определенно стоит, настигает его резонная мысль. От долгого нахождения взаперти голову опять неприятно покалывает - отдых будет не лишним. - И все-таки ты точно на своём месте, Дик, - доносится до него голос Лью. Ричард отнимает от лица сложенные вместе пальцы, чтобы поймать на себе его ироничный, искрящийся взор. - В тебе умер деспот! - Очень смешно, Никс, - вздыхает Уинтерс, вставая и задвигая стул под массивную облупившуюся столешницу. - Ладно, твоя взяла. Пошли, пройдёмся. *** Арденнский лес - это название звучит для Уинтерса ничуть не менее загадочно и мелодично, чем имена легендарных лесов Бирнама или Броселианда. Даже теперь, когда Ричард находится в самом его сердце и своими глазами видит, что ничего романтически-рыцарского в этом месте нет: лишь десятифутовые обломки деревьев, оставшиеся после немецких обстрелов, темнота и разверстые промерзлые пасти окопов то тут, то там. Слово "Арденны" наперекор всему звенит чем-то хрустальным, как сама эта нескончаемая зимняя стужа, от которой голые ветви обрастают пушистым инеем, а погибшие солдаты без следа исчезают в метели у подножия огромных сосен. Ричард полулежит под одним из таких деревьев, внушая себе, что должен бороться со сном - не имеет права сдаться, если ему все ещё дороги жизнь и дальнейшая судьба второго батальона. Стремление хотя бы на несколько минут избавиться от удушливого смрада окопа вывело его сюда, в полуночную тишь, а теперь оборачивается вкрадчивой беспечностью - той самой, которая побуждает своими руками разжигать на поляне костёр, уверовав в то, что немцам нет до ночных огней никакого дела, или засыпать в сугробе, невзирая на сжигающий заживо мороз. В самые первые дни осады Уинтерс неожиданно для себя обнаруживает, что практически не переносит холод - здесь, в плотном вражеском окружении, среди бойцов, оголодавших и замёрзших до самого костного мозга, непросто отыскать человека, которому бы все это давалось легко, но Ричард сутками не может избавиться от страшного озноба, забирающегося глубоко под кожу. Каждый раз, когда ему приходится с кем-то разговаривать, все оставшиеся силы уходят на то, чтобы заставить челюсти не стучать друг о друга, а голос - звучать ровно, не так раздражающе-жалко, перескакивая с тембра на тембр. При этом Уинтерс не устаёт обещать себе, что когда-нибудь в старости с наступлением зимы вообще не станет показываться из дома до тех пор, пока не сойдёт последний мартовский снег. Но когда неподвижно сидишь на месте, спрятав нижнюю часть лица в тонком воротнике, а ветер затихает, оставляя после себя блаженную сонную тишину, наконец-то приходит успокоение и подобие долгожданного тепла, и усталые веки закрываются сами собой, убеждая: скоро будет отдых, а остальное не так важно, остальное совсем не имеет значения... - Дик, - кто-то крепко обнимает его со спины и ощутимо встряхивает, прижимаясь к шее тёплой колючей щекой. Это так приятно, что Уинтерс даже улыбается во сне, бессознательно подаваясь навстречу. - Что это ты задумал? Капитан Уинтерс, а ну отставить сон! - Сейчас, Никс, ещё пару минут, - лжёт Ричард уже в полузабытьи, не в силах удержать клонящуюся голову прямо, и тут же передергивается от ужасающего ощущения снега, щедро заложенного ему за шиворот. Сон как рукой снимает, остаётся только болезненная резь в глазах и поистине замогильный холод, подкрадывающийся к самому сердцу. - Черт бы вас побрал, капитан Никсон! - Вытряхнув снег и тщетно пытаясь стереть обледеневшей рукавицей с шеи мокрые следы, Уинтерс загребает пригоршню и сгоряча швыряет лучшему другу в лицо. Тот с фырканьем уворачивается, сдувая снежинки с чёрной бороды: - Так-то лучше. А то что, скажи мне на милость, я должен был бы делать с твоей ледяной статуей? - Я сам бы проснулся, - неубедительно возражает Уинтерс, прекрасно чувствуя всю фальшь собственных утверждений. Никсон кивает в ответ: - ...И ещё тысяча поразительных историй роты "Изи". - Иногда я не понимаю, как вообще тебя выношу. - Кстати, о поразительных историях, - вспоминает лучший друг. - Я не то чтобы уверен, но мне упорно кажется, что Маларки и компания собрались разжигать костёр. Они думают, что если вырыть для него ещё один окоп, то немцам его будет не видно. - Дьявол! - Уинтерс вскакивает на ноги, расставшись с последними остатками сна. Навлечь на свою голову ещё один прицельный обстрел посреди ночи - последнее, о чем он мечтает в своей жизни, и если изобретательные порывы сержантского состава "Изи" самым беспощадным образом не пресечь, вскоре это выражение можно будет понимать буквально. - И ты их не остановил?! - Я забрал у них одну канистру с бензином, но мы вполне ещё успеваем вернуться к тому моменту, когда они притащат вторую. - Иди проверь левый фланг, - приказывает Уинтерс, поднимая воротник шинели так высоко, как только можно. - А я пойду и всыплю этим пироманам по первое число. Им как раз хватит, чтобы согреться! - Так точно, капитан, - соглашается Никсон и, обойдя дерево, пропадает в нескольких шагах - в самом прямом смысле растворяется в воздухе. Уинтерс переходит на бег, стараясь не сбиваться с тропки, петляющей между сугробами. В голове ненадолго застревает отвлеченная мысль: нет, все-таки Лью со Спирсом здесь явно не по адресу - обоим нужно было идти в разведку! *** Проклятье обстрелов в том, что в конце концов к ним начинаешь привыкать. В пограничных областях, как здесь, в Агено, это происходит пугающе быстро - погруженный в созерцание карты в самопровозглашенном офицерском штабе посреди разрушенного квартала, Уинтерс только кивает на предупреждение Никсона о том, что ему нужно выйти на улицу. А через несколько минут на город обрушивается огненная буря. Это, конечно, не Бастонь, даже близко, но сегодняшний обстрел все равно гораздо сильнее всех предыдущих. Возможно, самый сильный за то время, что они здесь находятся. К минометным снарядам тут все уже привыкли, но теперь - Уинтерс понимает по звуку, его он после Арденн не спутает ни с чем - по городу работает 88-мм орудие, и в самые ближайшие мгновения на этой земле должен воцариться настоящий ад. Уинтерсу не следует этого делать, но что-то во время одного из кратковременных "просветов"-передышек будто нарочно, какой-то неведомой силой толкает его к порогу штаба. На улице веет неподдельной тревогой, бойцы, легко приучившиеся перемещаться по городу, то и дело залегая у защитных заграждений, прячутся в обледенелых канавах, не рискуя поднять головы. Совсем рядом вспыхивает зловещее марево пожара, и Уинтерс тревожно хмурится, прижимаясь лопатками к ближайшей стене. Плохо. Такого ещё не было. Немцы там что, озверели? Вдруг в ярких багровых отсветах впереди проскальзывает тень - прямая и неестественно медлительная, как будто бы на улице не ураганный шквал артиллерийского огня, а самый обыкновенный осенний дождь, под которым неплохо прогуляться при наличии зонта и хорошего плаща. Ричард присматривается к ней, и глубоко внутри что-то холодеет - как от тонкого, остро заточенного лезвия, которым провели прямо по живому. Даже с такого расстояния, в кромешной темноте, под разбитыми фонарями, капитана Никсона невозможно не узнать. Услышав дребезжащий свист снаряда, Уинтерс скрывается за каменным парапетом одной из лестниц и на несколько мгновений теряет друга из виду. На самом деле он прекрасно знает, что это бесполезно - "свой" снаряд услышать невозможно, так скажет любой из тех, кому довелось хотя бы день провести в бельгийских лесах. И укрытие его особенно надёжным не назовёшь - от прямого попадания оно не защитит, разве что от случайных осколков. Но даже при этом всём он здесь в большей безопасности, чем Никсон - посреди мощеной площади, на открытом пространстве, идеальная одинокая мишень. Да что же ему в голову взбрело?! - Никс!! - Уинтерс напрягает связки что есть силы, но даже его громовой голос кажется предательски слабым на фоне слитного грохота разрывов по сторонам. Фигура Никсона в отсветах пожара колеблется, будто отражение в воде, и Ричард вспоминает вдруг похожие на легенды рассказы о полководцах "Омахи", в полный рост разгуливавших по пляжам и неуязвимых для пуль: генерале Кота, полковнике Каннеме. Здесь все не так, здесь невозможно остаться целым и невредимым, эта земля заберёт себе любого, кто только осмелится бросить ей подобный вызов. И ещё - впервые за все время на фронте - Уинтерсу страшно до судорог. В этот момент Никсон поднимает руку, согнутую в локте, и смотрит на часы. Этот жест - капитан Никсон среди падающих снарядов и ревущего огня спокойно и невозмутимо смотрит на часы, будто бы показывая кому-то, что все идёт по плану, - выглядит до странного хрупким, почти сюрреалистическим, мало связанным с тем, что происходит вокруг. Уинтерс подаётся вперёд, забывая об укрытии, с болезненным вниманием присматриваясь к движениям друга. Наконец тот поворачивает к нему голову и произносит что-то - разумеется, из-за режущего уши грохота и с такого расстояния ничего не слышно, Ричард догадывается об этом только по шевелению его губ. - О чем ты? Я тебя не слышу! - Уинтерс не уверен, что сам докричится до лучшего друга, но Никсон, по-видимому, понимает, что к чему. Он снова показывает на часы, затем вытягивает руку в сторону здания с левого края площади. Ричард на ходу вспоминает, что там находится, - кажется, просто склад и квартиры нескольких рот. Здание некогда было торговым домом, там много места и меньше всего выбитых дверей и окон. Улица рядом с ним вся заставлена техникой, от транспортёров до обыкновенных грузовиков, с которыми снабженцы возятся с самого утра. Один из них, не поместившийся в длинной колонне, скромно выглядывает металлической мордой из-за угла - смотрелось бы забавно, если бы не окружающий ужас. Следующий снаряд врезается в мостовую в нескольких шагах от Никсона, и взметнувшийся сноп колотой плитки и песка начисто скрывает его из виду. Уинтерс срывается с места, не размышляя над тем, правильно это или нет. Обстрел не прекращается, земля гудит под ногами, будто бы эхо Второй мировой докатилось до тех самых легендарных черепах, все эти годы безропотно нёсших на себе земную твердь. Ричард на бегу выдёргивает рукав собственной шинели у выскочившего из-за угла Липтона, не оборачиваясь на отчаянное: - Сэр! Стойте, вам нельзя туда! В поле зрения мелькают ещё какие-то размытые тени, голос второго лейтенанта обретает пронзительную твёрдость, и кто-то из парней бросается Уинтерсу наперерез. Ричард мгновенно сворачивает к остову разрушенного дома и легко перемахивает через насыпь из раскрошившихся кирпичей, взбираясь на продольную кромку высотой в десяток футов, оставшуюся от стены. От вспышек над рекой вокруг светло, как днём, словно во время майской грозы, и перед глазами Уинтерса пёстрой кинолентой мелькают ошарашенные лица ребят, запрокинутые к небу, наблюдающие, как фигура их командующего батальоном с огромной скоростью мчится по стене - чёрная тень на фоне белых всполохов. Он сейчас как в тире, и отнюдь не со стороны стрелка, но пули, свистящие над водой огненными точками, не причиняют ему вреда, только с визгом чиркают по камням, словно гигантские спички. Уинтерс отмечает этот звук, как нечто постороннее, сбивая подошвы о каменную кладку и напряженно вглядываясь в пожар на площади. Спирс, надо отдать ему должное, не изменяет собственному обыкновению: он возникает на пути у Ричарда до того неожиданно, что кажется, будто бы капитан воплотился прямо из дымного, сгустившегося воздуха этой ночи. Спирс успевает заглянуть ему прямо в глаза, выставить вперёд руку, будто и правда надеется остановить собственного командира, схватив его за воротник, - даже говорит что-то, точнее, кричит, и в голосе его слышится звенящее предупреждение, но Уинтерс одним махом спрыгивает со стены, не откликаясь и не оборачиваясь, когда снаряд с низким свистом ударяется в руины за его спиной. Со Спирсом ничего не случится - он доказывал это много раз. Зато... Площадь уже близко, и у Ричарда, несмотря на сбитое дыхание, вырывается облегчённый выдох, когда он видит, что Никсон все так же цел и невредим, несмотря на то, что в слое мощеного камня вокруг него образовались уже по меньшей мере три воронки. Ещё немного, и Уинтерс доберётся до него, вытащит волоком в безопасное место, а там уже вытрясет всю душу, выясняя, какого черта это было и чего ради вообще вдруг понадобилось. Но главное, разумеется, успеть. Тень, налетевшая сбоку, бросается ему прямо в ноги - подкатывается с расчётом, будто бы защитник в европейском футболе, изо всех сил стремящийся не дать форварду чужой команды добраться до собственных ворот. Уинтерс перекатывается по мостовой, больно врезавшись плечом, и даже не успевает подняться - тень, подскочив к нему стремительным звериным прыжком, наваливается сверху и придавливает к земле, приговаривая сиплым, шероховатым голосом: - Тише, майор, тише. Уинтерс дёргается, как от удара током, увидев над собой лицо ротного "Эйбл". На нем и сейчас лежит печать отчетливого безумия, особенно благодаря ярко-красному глазу, подсвеченному отблесками огня. Форд без каски, грязные светлые волосы свешиваются на лицо, прикрывая уродливый то ли шрам, то ли ожог через всю левую щеку до самой шеи. - Лейтенант, отставить! - срывается на него Ричард, резко толкая обеими руками в грудь. - Немедленно отпустите меня, к чертовой матери! Однако со стороны развалин уже выскакивает Спирс, и они с Фордом оттаскивают ожесточенно вырывающегося Уинтерса в придорожную канаву, бросаясь на землю и залегая рядом. Очередной снаряд ударяется в дом на противоположной стороне улицы - Уинтерс ощущает взрывную волну позвоночником, втиснутым в февральскую гололедицу. - Билл, опять? - с трудом выравнивая тяжёлое дыхание, спрашивает капитан. Форд отвечает ему мрачно: - Похоже, что опять. - Черт побери, я ведь так и знал! - с какой-то безнадёжной злостью выкрикивает Спирс и силой пресекает очередную попытку Уинтерса вырваться, грубо обхватывая его за плечи. - Сколько времени все в порядке было!.. - Да здесь хрен угадаешь... - Крепче держи!! Бывший однокурсник молча кивает, придавливая к груди Уинтерса его же скрещенные предплечья. Охваченный вспышкой внезапного гнева, ослепляющей и смертоносной, как молния, Ричард изворачивается и бьёт его лбом в лицо. Форд шипит, отдёргивая голову, из сломанного носа хлещет кровь - одного цвета с радужкой, - но не разжимает хватку ни на секунду. - Мать твою, - ругается Спирс где-то над ним, а потом рявкает во все легкие: - Санитар!!! Юджин появляется мгновением позже, повинуясь этому нехитрому заклинанию огненных фронтовых полей. Встретившись глазами с бешеным взглядом Уинтерса, обычно решительный медик заметно бледнеет и коротко спрашивает у офицеров: - Что с ним? Ранен? - Уж лучше бы был ранен, - в сердцах отвечает Спирс и тут же отрывисто командует: - Морфина!! Сколько есть, Роу, живее! Уинтерс не отступается до последнего, по пути извергая из себя самые страшные ругательства. Даже им троим едва хватает силы, чтобы удержать его на месте, и чем быстрее уходит время, тем сильнее разрастаются под рёбрами давящий страх, бессилие и ярость - до такой степени, что головокружение заставляет картинку перед глазами вращаться, будто карусель. Никсона нужно оттуда вытащить. Он не должен там находиться, и каждый из них это знает. Они не имеют права останавливать его. Почему они?!.. Схватив наконец командира за предплечье и с силой упираясь в него коленом, Юджин быстро достаёт нож и принимается распарывать рукав стремительными длинными движениями - памятуя о судьбе Форда, к воротнику и шее даже не суется, не тратит время. Что-то неприятное, какое-то плохое воспоминание, связанное с этим, пронизывает Ричарда до костей, и он резко выдёргивает руку - остро заточенное лезвие проходится по тыльной стороне ладони, оставляя глубокий кровоточащий порез. - Роу, ты можешь, черт возьми, ДЕРЖАТЬ КРЕПЧЕ, - напряженный и повышенный голос Спирса непередаваемо подскакивает почти до перехода на крик, Юджин, сцепив зубы, стискивает побелевшие пальцы на чужом запястье, раздирая ткань, и Уинтерс зажмуривается от нахлынувшего удушья. Посторонних лиц слишком много, он пытается разглядеть за ними грохочущую под обстрелом площадь, но они заслоняют ее, мир дрожит и дробится на куски, пока где-то на периферии зрения лихорадочно отплясывает огонь. Никсон, стоящий за их спинами на границе круга из багрового света, наблюдает за ним спокойно, в чем-то даже сочувственно. Уинтерс спросил бы у него, что здесь происходит, только Лью, наверное, мог бы ответить, но голоса нет - голос пропал, втянулся обратно в глотку и пересох, как мелкий ручей на Великих Равнинах, и Ричард в конце концов прекращает сопротивляться и больше не вырывается, позволяя Роу методично перетягивать ему руку самодельным жгутом чуть выше локтя - тесно, почти до онемения. - Капитан Никсон... площадь... нельзя... - через силу проговаривает он, когда вену на сгибе локтя пронизывает холодная вспышка боли. Руки лейтенанта Форда, упершиеся в его грудную клетку, внезапно застывают - ротный "Эйбл" каменеет всей своей осанкой, всем позвоночником, до самого затылка, услышав его слова. Затем рывком оглядывается, прослеживая взгляд Уинтерса до самой последней точки, и вдруг машет рукой, подзывая кого-то со стороны: - Бойс, быстро ко мне! - Есть, сэр, - сержант из роты А вырастает перед ним, словно из-под земли. Уинтерсу с его помутившимся сознанием кажется, что серая форменная шинель с тройной сержантской нашивкой на рукаве висит в воздухе - парня выдают только глаза, ярко блестящие в темноте. Форд выкрикивает, резким движением руки указывая вперёд по улице - словно что-то швырнув: - Убирай народ со склада, живо!! - Но, сэр, там глубокий подвал, их не достанет, - пытается объяснить ему Бойс. Его промедление обосновано: обстрел не прекращается, наоборот, снаряды все чаще падают именно в квадрат площади и её зданий, а в бывшем торговом доме укрывается добрая сотня человек. Однако эти несколько слов приводят лейтенанта "Эйбл" в неистовое бешенство - тот гаркает, не давая солдату договорить: - Какой нахрен подвал, Бойс?! Я сказал, на улицу всех до одного! Пошёл! - Так точно, сэр, - быстро отзывается сержант и исчезает, легко коснувшись виска ребром ладони. Повернувшись к площади спиной, Форд вцепляется Уинтерсу в шинель и бросает Спирсу: - Помоги, капитан. - Форд, какого черта?! - тот выглядит полностью обескураженным, и его голос выдаёт даже не мучение, а какую-то смертную изможденность. Форд яростно отмахивается: - Некогда! Роу, не стой столбом, потащили! И они втроём волокут Уинтерса дальше и дальше от площади, пока из здания склада стремглав выбегают бойцы, сливаясь в один темный поток, быстрыми волнами откатывающийся от бывшего торгового дома. Ричард почти уже не разбирается в происходящем, тело до самой шеи скручивают адские судороги, и он, кажется, несколько раз успевает повторить Форду в лицо, что лучше бы тот сгинул к чертям собачьим в своей Нормандии, чем отравлять всем жизнь своим чёрным помешательством, но тут небо над зданием склада прорезает яркая, как хвост кометы, огненная линия, и откуда-то с самых задворок сознания вдруг падает перед ним случайной раскрытой книгой даже не догадка - обыденное, бытовое знание о том, что такое там находится в одном из грузовиков, оставленном за углом улицы с техникой, том самом, про который так легко забыть, упустив из поля зрения за вереницей одинаковых машин. Невыгруженные боеприпасы. Взрыв, под которым оседают все пять этажей склада, оказывается такой силы, что поначалу даже кажется беззвучным. Форд толкает Уинтерса на землю и бросается сверху, к нему присоединяется Спирс, и Юджин тоже не отстает от них, прикрывая своего командира собственным телом. Жаркая волна проносится низко над мостовой, перебирая лежащих ничком людей, будто прибрежную гальку. За ней следует цепочка взрывов послабее, и затем тишина, оседающая тяжелым гулом внутри черепной коробки. Морфин, силой влитый в жилы Ричарда, стремительно растворяется в крови. Языки пламени кружатся перед ним, будто бы на выступлении ярмарочного огнеглотателя, и взгляд становится совсем невозможно сфокусировать, но все же Уинтерс смотрит туда - на разрушенную площадь, туда, откуда так и не ушёл Лью Никсон, не успел, в отличие от везучей роты "Эйбл". Слизистая оболочка глаз сохнет и царапает веки, отчего по щекам стекают невольные слёзы. - Черт побери, почему не действует? - отрывистый голос Спирса слышится будто бы из глубокого колодца. - Юджин! Ещё укол! - Больше нельзя, сэр, - напряженно возражает ему медик. - Сердце может не выдержать. - Уинтерс, смотри на меня, - лейтенант Форд, склонившись к самому его лицу, щёлкает пальцами - звук получается гулкий, мерный, как от кастаньет. - Смотри на меня, майор! Ричард медленно переводит на него мутный взгляд. Ещё немного, и у него перестанет получаться даже дышать. - Уинтерс, его здесь нет, - доносится до него приглушённый и терпеливый - никогда не бывший настолько терпеливым - голос ротного "Эйбл". - А где он? - хрипит в ответ Ричард, потому что на такое ему больше нечего ответить. На такой бред, на такую вопиющую ложь, будто бы Никсона правда где-то может не быть. Обстрел прекратится, и пора будет выполнить предложение, вынесенное некогда в Англии майором Хортоном - сумасшедшим в армии не место, даже бывшим отличникам Вест-Пойнта. Выражение лица Форда становится таким неподвижно-суровым, что Уинтерс на миг обретает прежнюю яркость зрения. Затем оно сменяется жалостью. - Он вот здесь, - шелестящим полушепотом отвечает ему бывший однокурсник на ухо и, протянув руку, задевает пульсирующий участок на затылке Уинтерса - эпицентр охватившего его головокружения, середину кругов на воде. Голову пронизывает болью, будто бы в основание черепа воткнули по самую рукоятку траншейный нож. Стиснув ладонями виски, Ричард катается по снегу, вжимается лбом в холодную позёмку, но боль не уходит, она настолько сильна, что память выцветает под её натиском, изменяя окружающие предметы до неузнаваемости. Вокруг Уинтерса какой-то тёмный европейский город, ничем не напоминающий мирный Алборн, - Чехия? Или уже Германия? Значит, они все же смогли высадиться, им удалась величайшая военная операция в истории, как и предполагалось? Ричарду кажется, что он знает обступивших его солдат - обезображенного светловолосого человека с лейтенантскими знаками отличия, молодого мужчину с очень красивыми, будто у киноактера, безупречно-правильными чертами лица, поверх которых слишком явно отпечаталась тревога и серая, выматывающая усталость, совсем юного испуганного медика, чей рукав украшает широкий красный крест. Но кого-то здесь не хватает, и взгляд Уинтерса, безнадёжно перепрыгивающий с одного на другого, не в силах его обнаружить. Чувство потери пожирает изнутри, от него хочется рыдать в голос, и есть ведь что-то ещё, совсем близко, что-то... - Достаточно! - отрезает человек с красивыми чертами лица. - Роу, укол, немедленно!!! На него снова наваливаются со всех сторон, кто-то убирает лохмотья, оставшиеся от рукава шинели, и острие иглы неминуемо находит вену в локтевой впадине. Ричард Уинтерс кричит. Нечто внутри кричит вместе с ним. *** - Русские будут стрелять, - сообщает Джордж Луз таким обыденным тоном, будто бы просит продать ему коробок спичек в бакалее в дополнение к горе остальных покупок; как о чем-то, о чем едва не забыл упомянуть. - Это чтоб вы знали. Рота "Изи", рассеянная по забитой техникой улице, откровенно скучает, дожидаясь известий. Майское солнце обжигает, перебираясь лучами через скаты крыш, и парни укрываются от него, рассаживаясь на крыльце и в проемах выбитых окон заброшенного дома. Луз спокойно и размеренно болтает ногами, обосновавшись на капоте одного из джипов и будто бы впервые позабыв о молчащей за его спиной рации. - С чего им стрелять? - спрашивает у него Маларки, поднимая взлохмаченную рыжую голову. Радист пренебрежительно фыркает: - Спятил? В честь победы! Фрицы сейчас своими слезами договор подписывают, если ты не в курсе. - Так и мы тоже будем, - разумно отзывается Маларки, вертя в пальцах застёжку на куртке. Несколько человек, прислушавшись к разговору, кивают в знак полного согласия. Луз машет рукой: - Они раньше узнают. - Почему? - А кто, ты думаешь, стоит ближе всех к Рейхстагу? - А-а, - понимающе кивает Маларки и разрешает: - Ладно, никаких проблем. Им патроны не нужны для такого дела? Можем поделиться! - А точно уже подписывают? - хмурится Роу. Медик от нечего делать разглаживает кончиком ногтя серебристую конфетную обёртку, затем скручивает её обратно в тесный крохотный свиток и снова начинает все сначала. - Точно, точно, - тут же заверяет его радист. - Я часа два назад капитана Фолиньо встретил, новости - вернее не бывает. Передал, кстати, чтоб без глупостей. Лишних выстрелов там... ну, сами знаете. - Чего он про глупости-то? - оскорбляется Маларки. - Это не к нам, это он роте "Д" пусть объясняет. Они же тогда на Эльбе чуть в драку не полезли, отпетые. - А я при чем? Повторяю, что он сказал. Ричард мимоходом прислушивается к болтовне своих ребят, стоя рядом с Никсоном с другой стороны от "Шермана", гигантской стальной грудой расположившегося в конце улицы. Уинтерс разглядывает лучшего друга, улёгшегося спиной на тёплую броню и пересчитывающего взглядом лепестки пышной яблони, растущей по соседству, и в душе разгорается какое-то предпраздничное, светлое чувство. Совсем немного, буквально несколько последних минут - и война закончена. Навсегда! - Прогуляемся, майор Уинтерс? - чуть улыбаясь, спрашивает Лью, поворачивая голову и переводя на него свой сияющий взор. Ричард отвечает, не сдерживая ответной улыбки: - Конечно, капитан Никсон! Они движутся вдоль улицы, не торопясь и не выверяя шаг, и Уинтерс все никак не может отвести от друга глаз. На них обоих в кои-то веки чистая, выглаженная форма, начищенные до блеска знаки отличия, и даже не верится, что этот молодой мужчина рядом с ним - тот самый озорной кадет, с которым вместе они гуляли по Нью-Йорку в свои редкие выходные, разговаривая наперебой обо всем на свете, или только-только получивший звание второй лейтенант, пытающийся во что бы то ни стало уговорить неприступного Дика Уинтерса хотя бы в честь такого события проглотить пол-рюмки присланного из дома коньяка. С тех дней они прошли долгий путь, и все это время Никсон был рядом с ним. Ричард не в силах представить, что могло бы быть для него дороже, чем это. Внезапно эхо доносит из центрального района притихшего города отзвуки канонады - слитных, непрекращающихся выстрелов. Рота Е, замерев и по привычке настороженно прислушавшись к стрельбе, тут же светлеет лицами и тянется быстрее разбирать свои винтовки - как им не отпраздновать этот долгожданный, завоёванный, вырванный у судьбы день! Воздух наполняется оглушительным грохотом, бойцы "Изи" издают дикие счастливые вопли, успевая одновременно стрелять в небо и от души обниматься друг с другом, танцевать, перекрикиваться с поздравлениями. А над Берлином крепнет и ширится огромным куполом грозное, рокочущее "Ура" - это ликуют русские, яростные в бою, несгибаемые, непостижимые Советы. Ричарду стоит только раз встретиться с Никсоном глазами, и вот уже какая-то сила бросает их в объятия друг к другу, заставляя сжимать в руках до нехватки дыхания, до чёрных точек в глазах. Они так и стоят посреди улицы, пока вокруг плещется праздничное буйство, кидаются друг к другу знакомые и незнакомые люди, а шум разрастается до такого предела, что нельзя уже различить в нем отдельных голосов и звуков. Уинтерс обнимает лучшего друга за плечи и спину и медленно осознаёт, что никогда ещё не был и больше не будет так счастлив. Даже маленький город Агено больше не имеет значения - Ричард смутно вспоминает нечто, связанное с ним и царапающее сознание крохотной занозой, но так и не способное оформиться во что-то определённое. Поразмыслив, он решает отпустить от себя неявное предчувствие, слишком слабое, чтобы причинить вред. Война кончилась. Теперь больше никаких дурных знамений! Когда все более-менее утихомиривается, они с Никсоном направляются дальше по улице, поздравляя каждого встречного и надеясь увидеть в толпе знакомых офицеров, чтобы узнать о произошедшем что-нибудь более определённое. Пока ещё не известны ни условия мирного договора, ни дальнейшие планы командования, ни срок, когда они все смогут вернуться домой. Ричард думает о том, что теперь, наверное, настало подходящее время поразмыслить о том самом тихом и спокойном месте, о котором он мечтал чуть меньше года назад, в День "Д". Узнать бы ещё, как Лью отнесётся к такой идее. Внезапно Никсон останавливается посреди дороги как вкопанный и с удивлённым видом обшаривает собственный китель, на котором сегодня ни пылинки. Не обнаружив желаемого на ощупь в карманах, лучший друг вскидывает глаза на Ричарда с досадливой гримасой: - Вот черт! - В чем дело, Никс? - усмехается Уинтерс, уже догадываясь, что могло произойти. Никсон отзывается тоном, в котором собралось все разочарование мира: - Кажется, я забыл сигареты. Ричарда настигает смутное ощущение, что когда-то они об этом уже говорили. Но когда? Невозможно представить, чтобы Лью где-нибудь оставил свои сигареты, он без них и часа не проживёт. Уинтерс прикасается кончиками пальцев к виску - голова не болит, но между стенками черепа как будто раскручивается стремительный вихрь, крохотный торнадо. - И где же ты мог их оставить? Точно. Он уже говорил это. Ричард произносит эту фразу, ещё не успев задуматься о том, что собрался сказать, и тут же стискивает зубы, поражённый тем, насколько зловеще звучат эти безобидные слова. Никсон пожимает плечами: - В штабе, скорее всего. - Сейчас он скажет, что надо пойти и забрать их, осознает вдруг Уинтерс, и головокружение становится таким нестерпимым, что сияющее в майском небе солнце меркнет, будто тусклая лампочка. - Слушай, Дик, я пойду заберу их. К чему добру пропадать? - Брось, Никс, не сейчас же, - разговор сам собой продолжает двигаться по заданному пути, неспешно и неотвратимо, будто старый трамвай по рельсам. - Возьмёшь у ребят. Он не согласится из-за зажигалки, тут же вспоминает Уинтерс - опять на долю секунды позже, чем требуется. Мельтешащие вокруг люди и предметы оборачиваются болезненно яркими цветными пятнами. - Ну нет, так не пойдёт, - отрицательно качает головой Никсон. - Там ещё и зажигалка вдобавок. Серебряное напыление, гравировка, "Бетти Джет" - что, прикажешь оставить гражданским в подарок? - Ускорив шаг, он оборачивается и весело обещает: - Я мигом. - Никс, - бесполезным, севшим голосом произносит Уинтерс, уже зная, что опять ничего не остановит. Опять? Когда он не смог сделать этого в прошлый раз? Что тогда случилось? Окружающая обстановка вдруг становится пестрой, как лоскутное одеяло. Вместо громоздкого "Шермана" в отдалении вырастает транспортный самолёт, отбрасывающий длинную остроугольную тень. Брусчатка под ногами сливается в бетонные плиты аэродрома. - Одна нога здесь, другая там, - полушепотом выговаривает Уинтерс. Прямо над его головой небо разделилось на две ровные половины - одна ярко-синяя, по-прежнему весело сияющая над Берлином, вторая - туманная, уже начинающая гаснуть в сумерках, как над... Апоттери. Конечно, это Апоттери. Фигура Никсона, которому солнце бьёт в спину, шутливо подносит ладонь козырьком к виску. - Дик, - слышится из слепящего тумана его голос, почти неузнаваемый из-за странных искажающих помех. - Что? - Рад, что ты со мной. *** - Ты издеваешься, - обречённым голосом утверждает Ричард, глядя в чёрное от маскировочного грима лицо лучшего друга. Определенно, если бы приказ о развороте Союзной эскадры судов вчера отдавал не генерал Эйзенхауэр, а лейтенант Никсон из роты "Изи", кто-кто, а уж Уинтерс точно знал бы, в чем причина. Вот надо же такому случиться! Сутки прошли, погода наконец устаканилась, и все безумно рады, что теперь можно завершить погрузку и больше не откладывать вылет. Только у шестьдесят седьмого борта опять не все гладко! - И в мыслях не было, - клянётся Никсон, прикладывая руку к груди. Справившись с первой волной эмоций, Уинтерс иронически переспрашивает: - И где же ты мог их оставить? - В штабе, скорее всего, - вздыхает Лью, без особого воодушевления оглядывая лётное поле. - Слушай, Дик, я пойду заберу их. К чему добру пропадать? - Брось, Никс, не сейчас же! Возьмёшь у ребят... - Ну нет, так не пойдёт. Там ещё и зажигалка вдобавок. Серебряное напыление, гравировка, "Бетти Джет" - что, прикажешь оставить гражданским в подарок? Уинтерс сверлит лучшего друга хмурым взглядом. Только что погрузились "Бейкер", наверняка техники уже заканчивают готовить к вылету их собственный борт, и самое позднее через четверть часа последует сигнал, что роте "Изи" тоже можно начинать погрузку. Но, конечно, аргументы Лью Никсона - это что-то сродни корабельной артиллерии. Бьют безжалостно, ответить нечем. - Ладно, Никс, - после непродолжительного молчания сдаётся он. В конце концов, если стоять тут и спорить, ни к чему особенно полезному они все равно не придут. - Только будь добр все-таки явиться к вылету. Сомневаюсь, что Объединённый штаб решит перенести высадку во второй раз персонально для тебя! - Трепещу перед вами, лейтенант Уинтерс, - не без ехидства отзывается Никсон и, заметно повеселев, быстро хлопает его тыльной стороной ладони по табличке с крупно нарисованной цифрой "67": - Я мигом. Одна нога здесь, другая там! - Проваливай уже, - напутствует его Ричард и намеренно отворачивается к ребятам, чтобы проверить, готов ли его взвод к погрузке. Оборачивается назад он только тогда, когда спина лучшего друга уже почти скрывается между временными постройками и техникой, выстроившейся неподалеку от взлетной полосы. - Лейтенант Никсон! - повысив голос, выкрикивает Уинтерс, не успев как следует подумать. На его громогласный окрик оглядываются не только застигнутые врасплох и слегка оробевшие бойцы, но и находящиеся поблизости механики: с его-то лёгкими не составляет труда дозваться кого угодно. Ричард дожидается, пока друг обернётся, и продолжает, с преувеличенной торжественностью отдавая честь: - Рад, что вы со мной! Фигура вдалеке ухмыляется, отвечая зеркально похожим жестом. Ждать Никсона приходится бесконечно долго. В небо поднимаются звенья, несущие на себе "Чарли", затем самолеты с "Дог", и вот уже Уинтерсу самому приходится занять место возле корпуса "Дакоты", чтобы начать поднимать ребят на борт. В этот самый момент к их группе быстрым шагом приближается человек в полной экипировке, но когда Ричард поднимает голову, чтобы отчитать его, он с удивлением обнаруживает перед собой рядового Рейдера. - Лейтенант Уинтерс, сэр, - обращается тот к нему и умолкает, слегка смешавшись под острым взглядом своего взводного. Уинтерс хмурится, делая ему знак подойти ближе, и Рейдер объясняет, повышая голос, чтобы перекрыть непрекращающийся рёв самолётных двигателей: - Лейтенант Михан отправил меня сюда вместо лейтенанта Никсона! Он сказал, что тот ему понадобится! На несколько мгновений Ричарда охватывает растерянность - потому что, черт возьми, он тоже рассчитывал на то, что ему понадобится Никсон, и вообще все эти поправки перед самым началом операции - что перенос высадки на сутки, что замены в составе экипажей, - порядочно выбивают из колеи. Однако почти сразу же он отбрасывает от себя эти мысли: главное - боевое задание, а Лью там, в Нормандии, все равно рано или поздно будет рядом. - И что, Джон, лейтенант Никсон просил передать мне что-нибудь? - спрашивает Уинтерс, сохраняя непроницаемое выражение лица. - Конечно, сэр! - поспешно отвечает Рейдер и воспроизводит, чуть смущаясь: - "Увидимся на земле". Уинтерс улыбается в первый раз за прошедшие сутки. ...Военный госпиталь, организованный в полевом лагере сектора "Юта", заполнен людьми. Несмотря на позднее время, здесь шумно, и медики быстро перемещаются от одной койки к другой, без счёта расходуя морфин и материалы для перевязок. Здесь находятся самые тяжёлые раненые, которых ещё нельзя отправлять морем в Англию. Один из них - Уильям Форд из роты "Эйбл", который полулежит на койке в самом углу, прикрытый одеялом до самой груди - до заляпанной кровавыми пятнами повязки, скрывающей его отвратительную рану. Левый глаз Форда тоже скрывается за бинтами, и выражение правой половины его изуродованного лица отрешённое, совершенно нечитаемое. - ...Прямо за нами летели, крыло в крыло, - сумрачно рассказывает он. Голос раненого надтреснутый, механический, и слова он подбирает как будто бы вынужденно, с непривычки: до этого так ни с кем и не разговаривал, с тех самых пор, как перепуганные и измученные парни из роты А притащили его с развалин немецкой базы в нормандском лесу. - А потом, над Котантеном, - прямое попадание. Мы сначала думали - может, сядут, они и посадочные вроде бы зажгли. Нет, не сели, - Форд глубоко вдыхает, настолько, насколько позволяет ранение, и смотрит оцепеневшему Уинтерсу прямо в глаза: - Гребаная живая изгородь, врезались сразу в лоб. Потом взрыв, - машет рукой, отводит глаза, пепельно-серое лицо искажает неявная судорога. - Без шансов. Никто даже выпрыгнуть не успел. - Билл, ты это сам видел? - без эмоций спрашивает Ричард. Неподалеку, заложив руки за спину, стоит полковник Синк, неожиданно постаревший, усталый, не желающий смотреть в их сторону. Форд медленно кивает: - До мелочей. Цифра эта, шестьдесят шесть, как клеймом отпечаталась. А потом уже и нас... - он умолкает, поморщившись, потом снова вскидывает на друга острый взгляд своего единственного глаза. - Уинтерс. Прости. Ричард отвечает ему молчаливым кивком, опуская веки. Окружающие звуки смешиваются в мерзкое эхо, тошнота не даёт твердо стоять на ногах, и мысли из головы улетучились, испарились, будто ртуть из разбитого градусника. Думать получается только о том, как нестерпимо у него болит все, что он только способен почувствовать, как будто жилы залили формальдегидом. Но гораздо страшнее боли - пустота, которая душит, подкатывается под горло, затягивает в себя бездонной воронкой морского шторма. - Дик, - рука лейтенанта Спирса, все это время молча стоявшего рядом, касается его лопаток, словно ротный "Дог" опасается, что Ричард не удержится прямо. Придя в себя, Уинтерс резко дёргает плечом, скидывая чужую хватку, и яростно огрызается - почти рычит, не стараясь совладать с собой: - Почему ты не сказал мне?! - Я не был уверен, - тихо отвечает Спирс. Тёмные глаза полны горького сочувствия, и от этого Ричарду хочется застрелиться прямо здесь, в эту же секунду. - Была плохая видимость, я даже толком номер борта не разглядел. Надеялся, что показалось. Только после того, как Билл объявился... - Почему. Ты. Сразу. Не сказал. Мне, Спирс? - Уинтерс выплевывает слова, будто мелкие морские камешки, и вцепляется в рукав с шевроном командира роты D с такой силой, что ткань трещит под его побелевшими пальцами. Спирс молчит в ответ, только сжатые челюсти резче очерчиваются под кожей. - Я задал тебе вопрос, черт побери! Отвечай!! - Лейтенант Уинтерс! - вмешивается Синк, стремительными сухими шагами приближаясь к постели Форда. - Немедленно отставить! - Какого черта? - Ричард отталкивает ротного "Дог" от себя, рука, изломанная судорогой, безвольно повисает вдоль тела. - В чем я неправ, сэр? Я ждал гребаных девять дней, и все это время вы знали?! Вы знали, что мне нужно хоть одно слово, хоть что-то, и молчали, все до одного!.. Чего ради, полковник? Зачем я здесь? Чего вы теперь от меня хотите?! Уинтерса бьёт крупный озноб, и все внутри него в эти мгновения выгорает, охваченное страшным верховым пожаром. Точно так же, как сгорела после слов Форда упрямая надежда на то, что Никсон, возможно, тяжело ранен, найден союзниками и отправлен в Англию, или отлеживается у местных, не имея возможности связаться со штабом, - что угодно, но жив. Перед глазами у Ричарда раз за разом врезается в "нормандскую стену" низко летящий, охваченный пламенем С-47 - то, что он запретил себе представлять, обнаружив себя вечером после высадки на захваченном берегу в одиночестве без друзей и усилием воли заставив воображать Лью рядом с собой, разговаривая с ним, как с настоящим, - так, что сам в это почти поверил. Раз за разом Льюис Никсон умирает снова, - и оказывается, что уже девятый день подряд. Остальная часть ночи стирается из памяти. Он отбивается от кого-то, потом, прижатый к больничной койке, стучится затылком об изголовье, и боль отдаётся в голове тупыми всполохами. В сгиб локтя вонзается игла, затем ещё одна, когда первый укол не действует. После этого наступает темнота. *** ...Он запоминает остаток Дня Победы на всю жизнь - как нечто болезненно-яркое, намертво и насильно врезанное чужими руками в память, будто на каменную скрижаль. Дика Уинтерса, майора воздушно-десантных войск США, командующего вторым батальоном 506-го полка, никто не пытается поднять с мостовой, где он лежит скорчившись, перебирая пальцами стёсанные каменные грани. Вокруг полно народу, настоящая толпа, как в день 4 июля в далёкой Америке, и все лица, как одно, - пронзительно молодые, знакомые и обеспокоенные, отмеченные одинаковым скорбно-растерянным выражением. Однако никто не двигается с места, не осмеливается даже притронуться к своему командиру, потому что все знают: тому, кто решится на это, придётся взвалить на себя всю тяжесть этого горя, принять его целиком и полностью таким, каким оно досталось самому Уинтерсу. Но людей, которым было бы такое по силам, здесь нет - проще будет поднять на ладони земной шар. Ричард гладит брусчатку слабым повторяющимся движением и пытается понять, правда ли то, что по ней все-таки проходил Никсон. Он был здесь? Действительно был рядом с ним, несмотря на повредившийся разум в его расколотой на несколько частей голове? А если нет, то где он? Он ведь должен где-нибудь быть? А на улицах Берлина продолжают стрелять. *** Когда Ричард открывает глаза и обнаруживает себя в какой-то полутёмной комнате, освещаемой только лихорадочными вспышками с улицы, первое, что он осознает так же твердо, как всю свою жизнь знал собственное имя, - что ничего так и не закончилось. К чертям все эти важные договоры, подписанные или не подписанные где-то наверху, - люди убивали и будут убивать друг друга, война продолжается вечно, её стоит только выпустить из крохотной табакерки, где она сидела, съёжившись в уголке, и обратно уже не загонишь. Война просочилась внутрь каждого из них, а они стали её неотделимой частью. Все до одного. В небе - в том его кусочке, что виден из окна, наполовину задернутого занавеской, - вдруг с оглушительным треском загорается гигантское ярко-зелёное пятно, и Уинтерса словно что-то толкает в грудь. На самом деле он не лежит ни на какой кровати, он стоит вплотную к распахнутой двери транспортного C-47, а вокруг, насколько хватит глаз, переливается многоцветными огнями небо Нормандии, в которое нужно прыгнуть, - прыгнуть и раствориться в этом смертоносном северном сиянии, обманчиво-праздничном, неуместно напоминающем каждому из "джи-айз" о Дне Независимости... Самолёт резко встряхивает, и Уинтерса отшвыривает от двери назад в салон, на жёсткую обшивку спиной. Зеленое пятно в небе вспыхивает и рассыпается на крохотные зеленые искры. Ричард крупно вздрагивает, не ощутив боли от своего призрачного падения, и тут же понимает: это и вправду всего лишь фейерверк. Не яркие трассирующие пули, достающие до небес, не огонь зениток, не горящие машины, одна за другой теряющие высоту. Все сейчас на улице, продолжают праздновать День Победы. Война в Европе закончилась несколько часов назад. Внезапно возле окна зрение Ричарда улавливает очертания чужой человеческой фигуры, которая неподвижно наблюдает за происходящим снаружи. Да, кто-то сидит там и смотрит в небо, может быть, так же вспоминая собственный ночной прыжок, совершенный чуть меньше года назад. Будто уловив направленный себе в затылок взгляд, фигура медленно оборачивается, заставив Уинтерса ощутить мгновенный ледяной укол в груди - болезненный и одновременно полный тоскливой надежды. ...неужели... Красноватая радужка излучает в темноте рубиновое мерцание, хотя в комнате неизвестного берлинского дома нет ничего, что могло бы отражать свет. Если бы Уинтерс, видящий это перед собой, был Уинтерсом из Вест-Пойнта или даже Уинтерсом из Таккоа, ему наверняка стало бы жутко. Форд не произносит ни слова - не спрашивает бывшего однокурсника о самочувствии, не говорит о том, как ему жаль, не пытается заполнять пространство абсурдной и не имеющей никакого веса шелухой. Просто сидит, устроившись на подоконнике спиной к оглушительно полыхающему Берлину, и ждёт, пока Уинтерс заговорит сам. А может быть, и не ждёт. У Ричарда мгновенно проносится перед глазами вся та офицерская суета, должно быть, поднятая друзьями за несколько часов до этого: побудь с ним, Билл, кто ещё, кроме тебя, ты же его знаешь, да гляди в оба, чтобы ему ничего такого в голову не взбрело, а то ведь сам понимаешь, какое дело, - и на него мгновенно накатывает тошнота. Уинтерс знает, почему они оставили с ним именно Форда, даже если никто из них не задумался об этом, принимая такое решение. Рядом с человеком, переступившим черту, самое место тому, кто за ней уже давно. И тут Ричард осознаёт совершенно чётко и окончательно, с ясной, холодной головой, как на штабном совещании: быть может, и дело в конечном итоге в том, что все они мертвы, как старые пилоты Фолкнера, - львиная доля блистательного выпуска "девятнадцать-сорок", весь Юг до последнего человека и крохотная крупица Севера. Лью Никсон разбился в Нормандии в ночь с 5 на 6 июня, спустя четыре года и один день после собственного выпускного. Билли Форд попал в плен и погиб, замученный нацистами. Дик Уинтерс умер в тот день, когда завершились бои за Карантан. ...Джейк Розенфельд из роты А, не заметивший второго лейтенанта "Изи" у себя за спиной... ...Пустой стул слева от Уинтерса, так никем и не занятый ни на одном брифинге для командного состава 506-го полка... ...Взгляд сержанта Гварнере, направленный в противоположную сторону, когда тот произносит своё "Здравия желаю, сэр"... ...Обстрел в Агено и осколки снарядов, сыплющиеся на открытое пространство градом - но проходящие сквозь неподвижную фигуру Никсона, будто сквозь туман. Уинтерс против воли ёжится, будто от сквозняка, приподнимаясь на кровати под пристальным красноватым взором неживого глаза лейтенанта Форда. Агено. Все было бы так, как они все хотят это представить, если бы не Агено. - Билл, - произносит он вслух и сам не узнает свой голос - напряженный и высохший до скрипа, как колесо старой мельницы. - Ты ведь тоже его видел? Я знаю, что видел. Форд меряет его глазами ещё несколько мгновений, словно решая, стоит ли вообще об этом упоминать, а затем согласно опускает светлую голову и отвечает таким же хриплым, замогильным голосом: - Конечно, Уинтерс. - И прибавляет через паузу - как нечто, чего совсем не хотел бы говорить: - Я вижу их всех.