Вечно живые молча курят в раю

Увидеть знакомое лицо сразу же после того, как приходишь в себя в госпитале, - наверное, одна из самых нужных вещей на земле. Вдвойне нужных, если это лицо лучшего друга, а на дворе, судя по мирному посапыванию соседей, - самое раннее утро, замершее на границе с медленно отступающей ночью. - Привет, - говорит ему Никсон, сидящий на краю жёсткой больничной койки, и слегка дотрагивается кончиками пальцев до запястья. Ричард крепко зажмуривается и потирает глаза, стараясь быстрее прийти в себя. - Ты всю ночь тут просидел? - спрашивает он хрипловатым со сна голосом. Никсон фыркает, на мгновение показывая свои ровные зубы: - Размечтался. Вышел покурить из штаба, потом вспомнил про тебя, - он достаёт из кармана едва начатую пачку сигарет, красноречиво указывая ею на Уинтерса, - вот и решил проверить, живой ли ты вообще. - И как тебе? - Ну, я думаю, крови из меня ещё попьёшь. Ричард усмехается, садясь на кровати. Пружины неприятно скрипят, и Уинтерс мельком оглядывается по сторонам, опасаясь кого-либо разбудить. После чего спрашивает, перейдя на шёпот: - Какое сегодня число? Ему самому почему-то кажется, что с того момента, как он провалился в чёрное беспамятство, прошло не больше суток. На чем держится это убеждение, Уинтерс себе объяснить не в состоянии, но в любом случае самый верный способ узнать - это спросить прямо. - Ну ты даёшь, - Никсон, не сдержавшись, возводит глаза к потолку, но отвечает таким же шёпотом, подтверждая его догадки: - День "Д" плюс десять. - Ага, все ясно, - прикидываясь озадаченным, Уинтерс принимается показательно загибать пальцы, на что лучший друг со смехом хлопает его по запястью: - Боже мой, Дик, только не перенапрягись! Ребята мне за вечер все потроха съели, я не выдержу ещё хотя бы суток. - Я всегда знал, что вы слабак, лейтенант Никсон, - ехидно отзывается Уинтерс и снова принимает серьёзный тон: - Как они? - Можешь сам себе представить, как. Если честно, не ожидал, что наши элитные бойцы, прошедшие огонь, воду и Собела, расклеятся и начнут дружно бегать возле госпиталя кругами едва ли не в слезах, - лучший друг выразительно вздыхает и добавляет напоследок: - Еле удалось выставить их отсюда и загнать спать. Хотя в последнем я не уверен - не удивлюсь, если они отправились искать ближайшую церковь и десяток священников, чтобы заставить их денно и нощно молиться за твоё здравие. Уинтерс слушает его, смущённо потирая затылок. С тех самых пор, как он только оказался в роте "Изи", он старался относиться к ребятам так, как подобает хорошему командиру, но и не надеялся, что когда-либо сможет заслужить такое всеобщее обожание. Что ни говори, а обнаружить это в действительности очень приятно. Пальцы внезапно натыкаются на бугристую коросту, начинающуюся в нижней части затылка и протянувшуюся по левой стороне черепа. Кожу тут же обжигает боль, как от сильного ушиба, и Ричард отдёргивает руку, переводя на Никсона удивлённый взгляд: - Что со мной случилось? - А что ты помнишь? - отвечает тот вопросом на вопрос, на что Уинтерс напряженно хмурится, устремляя задумчивый взгляд в пол. Их почти двухнедельное пребывание во Франции до этого момента казалось само собой разумеющимся, однако при ближайшем рассмотрении разделить его на какие-то значимые события оказывается не легче, чем дробить на куски монолит скалы Рашмор. Удается вспомнить что-то отрывочное - например, то, как они с Липтоном прятались в ночном лесу близ Сент-Мер-Эглиза, или захват минометной батареи возле выезда Е-2. Однако последние несколько дней, а в особенности тот, что привел его сюда, на больничную койку, будто тонут в тумане. - Черт побери, Никс, - бормочет Уинтерс, задавленный отголосками необъяснимого стыда. - У меня в голове какая-то мешанина. Ни малейшего черта не понимаю! - Ты знаешь, на самом деле, это не удивительно, - вдруг с неожиданным сочувствием проговаривает Никсон, наблюдая за ним с явным беспокойством в глазах. - Мы были счастливы, что ты вообще дышишь. Какой-то урод выстрелил из миномета, обрушилась стена дома, - лучший друг разводит руками. - Хорошо, тебя целиком не завалило, успели вытащить. - В таком случае, я держусь неплохо, - отмечает Ричард, окидывая себя внимательным взглядом. Судя по всему, его наскоро успели переодеть в бесформенную госпитальную робу, но на тумбочке ровной стопкой сложена все та же полевая форма, не слишком чистая, уже заметно пострадавшая от уличных боев. Не хватает только обуви, впрочем, наверняка и она где-то рядом. - Не то слово! Как ты сейчас? Уинтерс прислушивается к себе. Несмотря на полученные только что сведения о собственном ранении, боли от переломов он не чувствует, мало того - ощущает себя настолько выспавшимся и отдохнувшим, насколько это вообще возможно на передовой. Разве что голова немного кружится, отчего предметы и силуэт Никсона в изножье кровати иногда на мгновение теряют чёткие контуры и словно бы пульсируют, тут же возвращаясь к прежнему состоянию. Но другу об этом знать не обязательно. - С удовольствием бы прогулялся, - отвечает он, нагибаясь, чтобы отыскать рядом с кроватью ботинки. Никсон предсказуемо хмурится: - Уверен? - Никс, у тебя никогда не получалось быть наседкой. - Вот так, значит? Чертов вы неблагодарный сукин сын, лейтенант Уинтерс, любитель внезапно потерять сознание и заставить друзей на горбу тащить себя обратно в госпиталь. - Да брось! - Ричард уже заканчивает зашнуровывать второй ботинок, предвкушая вылазку на свежий воздух. - Что может быть полезнее для больного, чем погулять со своим самым любимым, обожаемым, незаменимым лучшим другом? Вот увидишь, я буду как новенький! - От твоей сентиментальщины с души воротит, Дик, - ворчит Никсон, отталкивая протянутую к нему руку и поднимаясь с кровати. - Подожди-ка пару минут, надо кое-что провернуть. Ричард выходит в общий коридор как раз в тот момент, когда лейтенант Никсон заканчивает применять своё красноречие к увещеванию дежурной медсестры, несмотря на юный возраст, по-английски непреклонной и строгой к нарушителям больничного распорядка. Однако не родилась ещё женщина, способная противостоять обаянию Лью Никсона, да и сам Уинтерс немедленно присоединяется к клятвенным заверениям друга в том, что они оба будут вести себя смирно и ни в коем случае не отправятся за эти десять минут вдвоём брать Париж. В итоге разрешение на небольшую прогулку им милостиво выдаётся, и они стремительно удаляются по коридору, торопясь успеть, пока благоприятные обстоятельства не изменились. Воспоминания постепенно оживают и выстраиваются в сознании Уинтерса ровно в том порядке, в котором нужно. Высадка, Сент-Мер-Эглиз, Вьервиль, Карантан - сообразно тому, как весь путь американской части Союзных войск отмечен на карте, висящей в Главном штабе в Саутвик-Хаусе. - Эй, Никс, ты правда угнал с "Омахи" те танки? - Ричард обнимает друга за плечи, наклонившись к самому его уху. Никсон изображает возмущение, тут же отстраняя его от себя: - Будьте так любезны не выражаться, лейтенант Уинтерс. Если вы не знали, это называется "реквизировать для нужд 101-й воздушно-десантной дивизии", и никак иначе! - Мне понравилось на них кататься, - улыбается Ричард. Память сразу подбрасывает ни с чем не сравнимое ощущение душевного подъёма под конец Важнейшего из дней, удивлённые и благоговейные взгляды мирных жителей, провожающих глазами гигантские стальные машины, - и шероховатый морской ветер в лицо, и ощущение надёжного плеча рядом. Взгляд Никсона ощутимо теплеет: - Выздоравливай, Дик, и я раздобуду тебе целую бронетанковую группу. - И это ты мне что-то говорил о сентиментальщине?! За то время, пока они шагают к выходу, Никсон успевает поведать о том, что Карантан в конечном итоге взят, а окрестности практически очищены от немецких соединений, и доходит в своём рассказе до Билли Форда, который, пролежав несколько дней в полнейшем молчании, внезапно попросил у лейтенанта Спирса сигареты и даже согласился обронить пару слов о некой базе СС, которую его взвод разрушил до основания. В этот момент Уинтерса по какой-то непонятной причине захлёстывает чувство ужаса, ощущение, будто бы, пока он находился без сознания, случилось нечто плохое, связанное с Никсоном, - нечто, маячащее на самой границе сознания, но никак не воплощающееся в слова. Рука сама тянется схватить Никсона за плечо, мгновенно и круто разворачивая, и притянуть к себе, молча сгребая в объятия. В глазах лучшего друга успевает светлой искрой промелькнуть удивление и ещё совсем немного - то самое сумрачное беспокойство, однако он не сопротивляется, наоборот, сам подаётся ближе, медленно проведя ладони под чужими руками. - Мне помолчать, Дик? - глухо спрашивает Никсон в самую шею, когда становится ясно, что отпускать его в ближайшие несколько минут Уинтерс не собирается. Ричард отвечает изменившимся голосом, коротко сжав пальцы на чужом затылке: - Будь добр. - Поверить не могу, - раздаётся вдруг от дверей чуть развязный голос - намеренно громкий, как всегда, бесцеремонный и очень знакомый. - У нас здесь что, снова объявили второй курс? - Билли, - вздыхает Никсон, неторопливо выпуская Ричарда из рук, и с предельным хладнокровием поворачивается к нежданному собеседнику. - Было бы неплохо, если бы немцы подержали тебя в гостях ещё пару дней. Форд, прислонившийся спиной к дверному косяку в пяти ярдах от бывших однокурсников, запрокидывает лохматую голову с беспорядочно отросшими соломенными волосами и отзывается резким смешком. На его худые плечи небрежно накинута пыльно-зелёная куртка, сквозь распахнутые полы виднеются многочисленные слои бинтов. От вида его силуэта на фоне утреннего неба Ричарду внезапно становится легче. Это чувство не выразить словами, но теперь, когда все его друзья здесь, наверное, можно надеяться, что все действительно будет в порядке. - Было бы неплохо, если бы хоть одна самоуверенная задница поблагодарила меня за то, что я рисковал жизнью ради этой проклятой радиовышки и успехов Союзной авиации! Как насчёт тебя, саквояжник? - Все вы, южане, одинаковы - сначала мародерствуете почем зря, а потом внезапно требуете от страны благодарностей. - Господи, парни, угомонитесь, - пытается воззвать к разуму обоих боевых офицеров Ричард, в то же время заранее осознавая тщетность любых подобных попыток. Со времён учебы ничего не изменилось, и наверняка даже через сорок лет на какой-нибудь встрече ветеранов убеленные сединами и украшенные орденами Льюис Стэнхоуп Никсон и Уильям Артур Форд непременно будут готовы сгоряча полезть в драку, защищая свои Юг и Север при помощи костылей. - Рад, что ты снова в строю, Билл, - Уинтерс, опомнившись, убирает руку со спины Никсона и прикладывает ладонь к середине грудной клетки, чтобы показать, что именно имеет в виду: - Как дела? - Да, Билли, признавайся - разлагаешься потихоньку? - с ухмылкой поддевает бывшего однокурсника Лью. - Ну, все не так, как твоя печень, - не задерживается с ответом Форд, и они оба разражаются хохотом, нисколько не беспокоясь о нарушении больничного распорядка, в то время как Ричард отмалчивается, подавляя в глубине грудной клетки очередной тяжёлый вздох. Что поделать, если некоторые молодые люди из весьма уважаемых семей, получившие великолепное образование и принадлежащие к военной элите, очень хорошо умеют это скрывать. Форд с Никсоном тем временем успевают по-дружески обняться и переброситься ещё несколькими остротами в своём духе; Уильям, слегка рисуясь, отталкивается от дверного косяка одним движением плеч с явным намерением показать, что ранение его ни капли не беспокоит. Заметив это, Никсон мимолётно хмурится и дёргает его за воротник куртки: - Как ты вообще здесь оказался, король Георг? Тебе же запретили вставать! - Они бы ещё окна заколотили, - хмыкает Форд, на мгновение повернув голову и показывая на свет свой гордый, поистине монетный профиль. - К тому же Уинтерсу, насколько я знаю, тоже запретили вставать, но это совсем не помешало тебе потащить его обжиматься на улицу. - Снова наградив обоих своим долгим насмешливым взглядом, бывший однокурсник добавляет: - Честное слово, в толк не возьму, как вы столько лет подряд друг друга терпите! - Постой, Билли, а что там твой рядовой, который так страшно за тебя переживал? - вмешивается Ричард, поймав волну озорного настроения. В конце концов, почему бы ему тоже не почтить традиции выпуска "девятнадцать-сорок"? - Да, да, фамилия на "Б", - подхватывает Никсон и щёлкает пальцами, изображая, будто бы никак не может вспомнить: - Как его зовут, Дик? Приходил ещё каждый день, все рвался в палату проведать. - Конечно, я тоже его заметил. Хороший парень. - Понятия не имею, о ком вы, - отмахивается Форд с безупречно исполненным равнодушием, но тут же чуть заметно усмехается, странно блеснув глазами в сторону. - Ладно, я пойду, не хочу глазеть на ваши нежности. Но сначала... Проходя мимо, он ловко выхватывает у Никсона сигаретную пачку и тут же меняет её на собственную. Тот искренне возмущается, мельком заглянув внутрь: - Эй, что за черт?! Она почти пустая! - А ты думал, янки, что в сказку попал? - гневно отзывается Форд уже из глубины коридора, по-парфянски полуобернувшись. - Забыл мою драгоценную крошку "Бетти Джет" в чертовой Англии и считаешь, что это сойдёт тебе с рук?! Так вот чтоб ты знал - ни хрена подобного! - Я забрал бы её, Билли, головой клянусь, - оправдывается Никсон, разводя руками. - Но между нами говоря, наш новый ротный, лейтенант Уинтерс, такой цербер... - Никсон, чертов ты подкаблучник! - обрывает его Форд и разочарованно встряхивает светлой головой. - Где я теперь ещё такую же найду? Немецкая - шлак, ей даже динамит с первого раза не поджечь! - Можем выбить тебе второй глаз - заслуженно вернёшься в Англию, - предлагает Никсон. Ричард с негодованием бьёт его по лопатке и поспешно спрашивает бывшего однокурсника: - Кстати, Билли, что с глазом? Надеюсь, зрение в порядке? Лицо Форда из ядовито-насмешливого вдруг становится задумчивым, и он тянет, будто не до конца уверен в собственных словах: - Да как сказать... Вроде бы в порядке, если все вижу. Только вот кажется иногда, что вижу больше, чем надо, - и усмехается, прикрыв свой ярко-красный левый глаз ладонью: - Мать твою, опять. - Что случилось? - почти хором спрашивают офицеры "Изи". Какими бы подколками они трое ни перебрасывались для вида, Форд остаётся их другом. Не хватало только его внезапной слепоты из-за ранения, он и так уже сполна хлебнул лиха у немцев. - Когда вот так делаю, тебя мне видно, - бывший однокурсник, особенно не церемонясь, указывает на Ричарда, затем отводит руку в сторону Никсона: - А его - нет. В коридоре повисает напряжённое молчание, и Уинтерс с Никсоном переглядываются одним долгим пронзительным движением, не зная, что сказать. Считаные доли секунды где-то под самым горлом у Ричарда держится неприятное давящее чувство, и, кажется, вот-вот опять разболится голова, - прежде чем Форд убирает руку от лица и разражается своим непередаваемым хохотом: - Поверили, да? Черт побери, видели бы вы свои лица! - Вот что значит вести переговоры с конфедератами, - устало произносит Никсон и машет рукой в сердцах: - Ты только полюбуйся, Дик, мы беспокоимся за этого белобрысого выродка, а он... - И возразить нечего, - хмуро кивает Ричард. - Помяни мое слово, фокусник: возьмем Париж - отправишься в ближайший цирк! - Ха, Уинтерс, а я-то думал, я уже в нем! - Катись отсюда, капрал, - наставляет его Никсон, и, когда бывший однокурсник, насмешливо отдав честь на прощание, скрывается за дверью общей палаты, шагает через порог на улицу, отгибая картонную крышку сигаретной пачки. - Да уж, а я после того случая в Англии бросить хотел. - Правда? - Чуть было не дал обещание, когда нужно было прыгать. Потом подумал и решил, что это чересчур. - Как хочешь, Никс, но меня почему-то смех разбирает. - Ещё один! Я, можно сказать, душу тебе распахнул, а ты... - Да брось, я просто хотел сказать, что не представляю, как бы ты на это решился. Даже перед лицом смертельной опасности! - Совершенно правильно не представляешь. Потому что есть на этом свете две вещи, которые я никогда и ни за что не брошу - восхитительные "Лаки Страйк" и тебя, Дик Уинтерс.