Приручи мою боль, любимый (18+)

Всё валилось из рук, и Джисон с тоской думал о том, что в последнее время совершенно перестал себя понимать. Вроде бы одни сплошные радости вокруг! К Есану вернулось зрение! Минхо беременный! У Ликси всё хорошо с его альфой и сыночком! Свои — все на месте, все обихожены, все счастливы… И Бомгю с Мингю, два обожаемых человечка, здоровы и галдят неугомонно и весело, а ночами крепко спят и не мешают родителям отдыхать… Всё прекрасно! Всё, кроме… кроме… Но ведь это такая глупость! Не может быть, чтобы это хоть что-то значило! Джисон тупо глядел на безнадёжно пересушенные прянички, которые затеял по совету и рассказу Минхо, и лишь медленно моргал, не в силах заставить себя начать шевелиться и сделать с ними хоть что-то. Он о них забыл — стоял и тупо пялился в окно, где ветер перебирал начавший подтаивать снег, выл глухо и как-то злобно и обиженно одновременно. Хёнджин должен был вот-вот прийти, и Джисон уже запарил купальню для него. Сыновья мирно сопели в четыре дырочки, так как умаялись сегодня, трудолюбиво выматывая Джисона своими нетерпеливыми нуждами. Да ещё и Бомгю сегодня отчего-то отчаянно кусался, глодал Джисоновы пальцы и урчал, будто пробовал что-то вкусное до ужаса. Было больновато, но очень забавно. Мингю, напротив, всё жался сегодня к папе, носиком своим крохотным обнюхивал и обнюхивал его, словно настырный зверёк, но не обращался, хотя уже и умел. И после этого в том числе Джисон чувствовал себя разбитым и… странно, не по-хорошему томным. Хотелось ему свернуться клубком в руках Хёнджина, и чтобы тот гладил его, гладил и гладил, а может, и помял бы… Только вот приходил Хёнджин всё последнее время сам измученный донельзя, так как по-прежнему был связным между тремя поселениями, где хороводили волки, помогая жителям наладить разорённый проклятым кочевьем быт. Носился Хёнджин по разным поручениям Сонхва, порой на несколько дней оставался то у Ким Сокджина в Предгорной, то у Мин Юнги в Долинной, был поверенным и представителем от волков, когда случались какие-то спорные дележи. В общем, замещал Сонхва то тут, то там, важным был и представительным волком. А Джисону… Джисону почему-то всё последнее время мучительно хотелось, чтобы, как прежде, был Хёнджин всё время рядом, дома, чтобы слышать его ворчание, видеть недовольную, но такую родную морду — и высказывать в эту морду всё, что накопилось на сердце. Это было ужасно, это было глупо. Это — было. И Джисон сам до слёз стыдился этого, привечал мужа больше прежнего, когда тот прибегал к нему, не чуя лап, мыл в чане, позволял мять себя в купальне, хотя не очень-то любил заниматься непотребствами в воде, покорно подставлялся, если у Хёнджина хватало сил трахать его, прижимая к себе, торопливо и жадно, без особой ласки. Так как-то у них пока… складывалось. Или не складывалось… Джисон стёр нелепые слёзы, которые вдруг выступили у него на глазах, шмыгнул носом и быстро смахнул неудавшиеся пряники в старую сухарницу. Надо будет размочить да вынести козам. Они сожрут всё с удовольствием. Дверь скрипнула, хлопнула, и он встрепенулся, наскоро вытирая лицо и приглаживая волосы. — Сонни! Я дома! — услышал он хрипловатый с холода голос мужа и невольно улыбнулся. Хёнджин всегда вот так объявлял себя, нетерпеливый, если сразу от входа не видел своего омегу. Как-то в порыве откровенности он рассказал Джисону, что до сих пор втайне боится вернуться домой — и понять, что всё, что у него было: семья, муж и дети — всё это было лишь сном, а на самом деле дом его пуст и гулко в нём воет ветер. Джисон тогда, помнится, сам едва не завыл от того, сколько тоски было в голосе его волка. Прижался к Хёнджину изо всех сил и выдохнул ему в губы: — Никогда! Никогда такого не будет! А потом ему стали сниться эти сны… и он, просыпаясь в тоске или холодном поту, вспоминал именно эти слова мужа. Но сейчас рассусоливать свои нелепые страхи было некогда. Он быстро достал из печки горшок с густой заячьей похлёбкой, а потом стал резать большой каравай серого грубоватого хлеба: всё же на кухне он не был ещё таким мастером, как его братья, и хлеб у него редко выходил пышным и мягким. — Сонни… Хёнджин, как обычно, подошёл бесшумно, и Джисон вздрогнул, когда он, дыша холодом, обнял его сзади. Вздрогнул — и замер, тут же ловя всем своим телом, всей душой своей растревоженной эту нежность от мужа. — Мой Сонни… Милый… Как же я соскучился… Джисон быстро прикусил губу и нахмурился: снова неожиданно выступившие на глаза слёзы были нелепы и неуместны, он не понимал, почему вдруг сделался таким слезливым и почему так часто всё последнее время щипало у него в носу, если вдруг случалось что-то такое… — Сонни? — Хёнджин всегда был очень чутким, вот и сейчас он торопливо развернул Джисона в руках, заставив отложить большой нож, и заглянул с тревогой ему в лицо. — Сонни, бельчонок, что стряслось? Что-то с детьми?.. Джисон шмыгнул носом и сердито нахмурился. — Что с детьми? Всё в порядке с детьми, не говори ерунды… Иди, сполоснись в кадке и садись. Или… — Он нерешительно поморгал, глядя в напряжённое и такое отчего-то сегодня красивое лицо мужа, несколько раз потянул носом, вчувствываясь в обожаемый аромат. — Или сначала в купальню? Ты же с большой дороги… Хёнджина не было дома два дня, где он пропадал, в этот раз Джисон не знал. Нет, и мысли у него не было попробовать почуять на своём волке запахи чужих… омег… но… Он прикрыл глаза и снова потянул носом. От Хёнджина пахло снегом и мокрой весенней полесью, словно даже что-то отдалённо цветочное было в его дымной сосновой коре. Но это не было омежьим ароматом: скорее, Хёнджин просто долго был в лесу, тёрся о стволы, может, на земле валялся. — Сонни, я пахну только тобой, — словно сквозь туман, услышал Джисон. — Мой глупый омежка, мой сладкий ревнивец… Ты поэтому плакал? Прости меня… — Тёплые губы мужа стали мягко касаться влажных почему-то щёк Джисона. — Прости, прости… Я совсем закружился, знаю, что не предупредил, но у нас там кое-что стряслось… Ты же знаешь, Сонхва с Чонхо ушли на окрайну, к границе, там у нас… кое-кто пришёл, чтоб им провалиться совсем, так не вовремя… Сонни, Сонни, ну, чего ты? Я же только твой, твой, я клянусь, что только с тобой… я только для тебя… Сонни… мм, бельчонок… как же ты пахнешь… Сонни, малыш… у тебя… у тебя что же, течка?.. Голос Хёнджина стал прерывистым, с низкими всхрипами, руки начали обминать тело Джисона более уверенно и настырно, а тот замер с широко раскрытыми глазами, чуть выгибаясь в его руках. Течка. Течка? Неужели она вернулась… Не было с самой беременности, Джисон уже и забыл, а тут… Течка?! Это многое объясняло! И было так страшно, что он с глухим стоном прижался к Хёнджину и задрожал в его руках. — Леший… вот леший! Только не это… — Ну, ну, а чего? — заворковал низким хрипловатым и вороватым голосом Хёнджин, ласкаясь, оглаживая его настойчивыми руками и потираясь о его шею носом. — Я же здесь, здесь, я с тобой, да? Ах, Сонни, сладкий мой… как же вкусно ты пахнешь… Ну-ка, дай я тебя… — И он вдруг в одно движение развернул растерявшегося Джисона к себе спиной и опустился на колени. — Нет! — вскрикнул тот, поняв, что с него стягивают штаны, что наглые пальцы Хёнджина уже вовсю ощупывают его задницу, а холодный нос уже водит по его пояснице. — Отстань! Не здесь же… ахх… Да что же ты… скотина… такая-а-ахх… — Соскучился, — урчал внизу Хёнджин, ощупывая его полувставший уже член и тычась носом в его ямочки над половинками. — Сонни, сладкий… прогнись, давай… Всё равно же возьму, не могу ждать, нет… нет… не могу… Джисона продрало остро приятными мурашками, и голос разума — надо сказать, весьма негромкий — захлебнулся в волне сладкого тепла, которое пошло по его груди и животу от того, как стал лизать ему Хёнджин. Вкусно и жуть как пошло чмокая, всасываясь откровенно и нагло, альфа ласкал его, вылизывал ему вход и втягивал в рот его яйца, одаривая непереносимо сильным возбуждением. И когда хлынула смазка, заливая Хёнджину лицо, Джисон выгнулся и застонал громко и откровенно, потому что было невозможно приятно от того, как выглаживал, выцеловывал, вылизывал его муж, как охаживал он языком его текущий вход, как сосал и втягивал в себя всё, что свидетельствовало о том, что и впрямь у Джисона начинается она — самая жуткая и самая сладкая пора — течка. Ничего не болело — только тянуло не по-хорошему сильно внизу живота и безумно хотелось опуститься на крепкий альфий член, вжаться в мускулистое тело — и насаживаться, насаживаться, вбирать в себя и доводить до узла, чтобы снова — в нём, в него, чтобы только — ему… — Да, да, да, — стонал Джисон, выгибаясь, и ветер за окном вторил ему завываниями, да слегка потрескивал огонь в печи. Хёнджин перегнул его через стол, и Джисон, поведя в растерянности руками, скинул на пол уже приготовленные две миски, вскрикнул, потянулся посмотреть, но Хёнджин, зарычав, прижал его за шею к столу, нагнулся над ним и прохрипел в ухо: — Замри, омега… Замри и выпяти посильнее свою задницу для меня! Открой мне… отдай мне себя!.. — Да, — обессиленно выдохнул Джисон и приподнялся на носочки, выпячиваясь, как и хотел Хёнджин. — Возьми… всё возьми, альфа… Хёнджин вошёл в него одним движением, замер, потягиваясь вверх, едва не приподнимая Джисона на своём члене, а потом вдавился руками ему в спину и бедро — и зашёлся в размеренной и ритмичной долбёжке. Он постанывал грубо и низко, а Джисон сладко вздыхал, жмуря глаза и чуть подмахивая. Хёнджин входил сразу быстро и глубоко, так что Джисон чувствовал его внутри почти в животе, это было страшновато и так приятно, что он скрёб пальцами по столу и гулко откликался на эти мужнины движения стонами. Хёнджин ускорился, потянул его, ставя на ноги, обвил руками и стал лизать старый шрам от метки, продолжая долбить жёстко и яростно. Джисон дрожал от страсти в его руках, хватался за свою рубаху, которую Хёнджин не стал снимать, и пытался не стонать слишком громко. — Я буду иметь тебя всю течку, — глухо забормотал ему на ухо Хёнджин, начиная ускоряться, — я тебя так отымею, что ты ходить не сможешь, течь будешь моим семенем, охрипнешь, выстанывая моё имя! Слышишь, омега? Ты мой… ты мой, мой… Хёнджин входил в раж, и у Джисона накатывало волной острой дрожи от такого альфы: он просто обожал, когда муж терял себя от желания. А сейчас Хёнджин явно ничего не мог сделать с собой — он цеплялся за омегу так яростно, словно на самом деле кто-то хотел его отобрать. Джисона развозило, он чувствовал, как внутри его омега пластал его волю, гнул его, заставляя выгибаться соблазнительнее, подмахивать резче, а когда Хёнджин сунул ему в рот пальцы, он даже замычал от наслаждения, начиная тут же жадно их обсасывать. С хриплым рыком Хёнджин вошёл в него долгими несколькими толчками — и замер, подрагивая, кончая глубоко в его истекающем наслаждением нутре. — Узел, — задыхаясь, зашептал Джисон, он ничего не понимал, слова сами вылетали из его рта — он не успевал за ними. — Узел, альфа, умоляю… подари мне… узел… А-а! Острая, пронзительная боль прошила его, и он забился в руках Хёнджина, нанизанный на его член, с его зубами в своей шее и кончающий мощно и обильно. Они стояли сплетёнными ещё какое-то время, а потом Джисон смог снова начать дышать и медленно стал стекать к ногам Хёнджина. Но тот поднял его на руки и понёс… понёс в спальню. Приоткрыл там ставню, впуская свежий морозный воздух, и сел рядом с тяжело дышащим Джисоном. — Джинни… — простонал тот, чувствуя, как начинает медленно отпускать его судорожная тоска из-за того, что он не получил узла. — Малыши… что с ними… — Да, да, мой хороший, я сейчас же позову Чимина или Минхо, отдам им… — Хёнджин встал, и неожиданно Джисону сделалось до одури страшно, он потянулся и быстро схватил руку мужа, дёрнул, заставляя осесть снова на постель, привстал и спрятался в его тут же распахнувшихся объятиях. — Что случилось? — дрогнув голосом, тихо спросил Хёнджин. — Ты был сам не свой последнее время… Что произошло, говори же! — Ничего, — боязливо щурясь, отозвался Джисон. — Всё ерунда. Тяжкие сны, наверно, как раз из-за течки… Ты отдай малышей Чимину, Минхо нельзя теперь тяжёлое таскать, а они так выросли… — Да, хорошо, любимый, всё сделаю… Хёнджин гладил его по голове, говорил мягким, мурлыкающим тоном, но это почему-то не помогало. Джисону хотелось лишь одного: сжать своего альфу в объятиях и никуда его не отпускать. Однако отпустить было надо… — Всё будет хорошо, слышишь? — тихо заговорил вновь Хёнджин, целуя ему висок и щёку. — Ну же, мой хороший. Ты пахнешь просто опьяняюще, пока я ещё могу совладать со своим волком, ты должен отпустить меня… — Нет!.. — Джисон и сам не ожидал от себя того, с какой болью и страстью он крикнет это. Он сам вздрогнул от этого крика и тут же выпустил Хёнджина из рук и закрыл ладонями лицо от стыда. — Прости… Прости. Иди, иди, я… — Что тебе приснилось, Сонни? — тихо, напряжённым голосом спросил Хёнджин. — Я слышал… людям снятся странные сны… Не всем, но тем, кому дано. Ким Сокджин видел красную волну, которая накрывает Погорье Синего ската. А Чонхо проговорился мне по дороге, что Есан не хотел его отпускать из-за тяжкого предчувствия… Что видел ты, бельчонок? — Могилы, — тоскливым шёпотом проговорил Джисон, весь дрожа от ужаса, который снова стал накатывать на него при воспоминании о снах, что мучили его всё последнее время. — Сотни могил… И боль… Она струилась из этих могил, я чувствовал её, я… я выл на могиле, в которой был… — Он взглянул на Хёнджина и залился слезами, закрывая стыдливо лицо. Хёнджин обнял его, прижал к себе цепко и стал покачивать в своих руках. — Тише… тише, мой хороший. Разбудишь детей — будет сложнее… Тише, мой славный, мой лунный бельчонок… Всё будет хорошо, клянусь тебе! Всё это лишь блажь, всё это — лишь отзвук былой боли. Я уверен: ты видел ложное будущее. Так мне всегда говорил папа… И был почти всегда прав… — Он тяжело вздохнул и снова стал целовать мокрые губы и щёки мужа, вышёптывая: — Тише, тише, мой славный, мой самый любимый… Это всё течка, течка, я уверен… Ну же, мой хороший, давай… Ляг… вот так, вот так… Подожди меня, я скоро приду и лягу рядом. Я обниму тебя — и никому не отдам. Я больше не оставлю тебя, и твои сны я уничтожу, слышишь? Никогда… никогда не будет так… Я рядом с тобой, мой Сонни… Я навсегда рядом с тобой… И Джисону становилось легче от этих пустых слов. Он прислушивался к ним боязливо, и они казались ему самыми правильными и самыми очевидными. Он улёгся набок и позволил Хёнджину накрыть себя одеялом, сжался и стал ждать, пока его альфа снова придёт к нему, сделав всё, чтобы никто не помешал им в это сладкое… оно же будет сладким?.. время. А Хёнджин тяжёлыми шагами прошёл в кухоньку и задумчиво осмотрел беспорядок, который они там навели. Из сухарницы он взял какие-то приятно пахнущие сухари и сунул в рот один. Жёстко, но очень вкусно. Всё же его омега такой умница! Пожёвывая ароматные твёрдые кусочки, он быстро убрал следы их страсти, накрыл одеялом пахнущий мясом котелок и, одевшись, вышел во двор. Замер на миг у калитки и поднял голову к задумчиво скользящей вдоль облаков Луне. — Это ведь неправда? — тихо спросил он. — Этого же не будет, верно? Ты… ты не можешь снова отнять у меня всё, слышишь? Всё, что вижу я… всё, что видит Сонни, — это ведь всё ложь? Ты не можешь — слышишь? — не можешь быть так жестока! Не заставляй меня снова проклинать тебя, Мати Луна, умоляю! — Он сложил руки в молитвенном жесте и опустил голову, зажмуриваясь. — Пожалуйста… Если всё же… Пусть это буду я! Только не он! Не дай ему… прошу, молю тебя, Мати Луна! Пусть это буду я, слышишь? Ответом ему была лишь тьма: Луна спряталась за мрачные тучи. Да порыв ветра, который швырнул ему в лицо противную крупку. Он упрямо нахмурился, сжал губы, быстро вышел за калитку и широкими шагами пошёл к дому Чимина.