Приручи мою боль, любимый (18+)

Мало, конечно, Джисону было забот с покалеченной последними событиями стаей — внезапно заблажил Хёнджин.

***

Сначала Джисон думал, что всё это — следствие того, насколько близко воспринял его муж бойню в Предгорной деревне, где на собравшихся и собирающихся со всего погорья Синего ската на Большую предзимнюю ярмарку напало кочевое племя сурра, свихнувшееся от того, что у них стали умирать один за другим оставшиеся и так немногочисленные омеги. Эти твари выбили альф в большом обозе из Заозёрья, остановившемся на ночёвку в нескольких верстах от Предгорной, и схватили десяток бывших в этом обозе омег. Одновременно другая группа напала на небольшой обоз из Волчьей слободы, в которой были несколько человек из Долинной деревни. Там погиб Роён, Обещанный омега волка Чон Чонгука. Самого Чонгука, Манчона и его мужа Гихёка, тяжело ранили, а спас их от гибели, ко всеобщему изумлению и восхищению, слепой юный Чимин, который обучался, как оказалось, обороне и владению ножами, что ему и помогло там, в лесной глуши. Но самая большая беда разыгралась в самой Предгорной, куда сурра кинула свои основные силы. Они подожгли деревню с двух концов, кого-то убили из альф, волков выманили в лес погоней, а второй группой напали на омег, среди которых были и те, кто приехал на ярмарку со своими малышами. Кочевники жестоко расправлялись со всеми, кто сопротивлялся им, всерьёз ранили Субина, Минги и Юнхо, взяли в плен Есана и Сокджина, главу поселения, а также многих других омег. А главное — они забрали омег-младенцев, а нескольких малышей альф из деревенских убили. Волки во главе с Сонхва и Чонхо смогли освободить омег по дороге, однако малышей увезли в укреплённую кочевью слободу, в которую волки не могли ворваться силой, так как вождь сурры угрожал в этом случае перебить всех маленьких пленников. Сонхва и Чонхо смогли договориться, однако сурра обманула, отдала не всех. И началась большая бойня, которая закончилась кровавой погоней волков за удирающей суррой, гибелью почти всего кочевья, слепотой покалеченного Есана и тяжёлым ранением Сонхва, который в вызывном бою убил вождя сурры, но и сам серьёзно пострадал. Джисон на ту ярмарку не поехал только потому, что старший из его близнецов, Бомгю, стал хныкать с вечера, у него поднялся жар, и он всё тянул и тянул ручонки к Джисону, а когда тот, встревоженный, пытался спустить его с рук, чтобы уложить в колыбельку и обиходить, срывался на басовитый, грозный плач, беспокоя и заставляя хныкать и младшенького, Мингю, который всё цеплялся за Хёнджина и пытался взять в рот его палец. — Оставайся дома, — решительно сказал Хёнджин. — Я не могу, обещал Сонхва, а ты давай. Пусть Минхо осмотрит Бомгю, думаю, всё-таки зубки, но надо, чтобы ты остался. Джисон вздохнул и кивнул. Он безумно хотел съездить на ярмарку, тем более, что Хёнджин согласился довезти его до Предгорной на себе, а это было теперь редкостью, так как муж в последнее время трусил катать Джисона, боясь, что, увлёкшись бегом, уронит его. А тут — нехотя, но согласился. И вот всё накрывалось медным тазом. Но что поделаешь? Бомгю и Мингю были их главным сокровищем, самым важным в их жизни. Мингю заревел, когда Хёнджин, который всю ночь грел его в своих руках, так как малыш жалобно скулил, всё-таки уложил его в колыбельку утром. На лице альфы изобразилась мука, но Джисон шикнул на него и указал на дверь. Обещание вожаку было слишком важным делом, чтобы Хёнджин мог его нарушить по такой причине. Джисон быстро успокоил Бомгю, выпоив ему два обычных для такого дела отвара, но Мингю хныкал, пыхтел и возился весь день и всю ночь, не давая Джисону заснуть спокойно. И задремал он только наутре, а вместе с ним тут же повалился в сон и Джисон. И разбудил их отчаянный стук в дверь. Это был Сонхун. — Беда! — закричал он, блестя мокрыми от слёз глазами на бледном лице. — Беда, Сонни! Напали! На наших напали! Кочевье напало! Джисон шикнул на него, ещё не понимая, что происходит, а когда понял — стиснул зубы и кинулся к дому Сонхва. И понеслось. Он разрывался между домом с детьми и необходимостью помогать в доме Сонхва, в доме Минхо, куда тоже свозили раненых, чтобы были в одном месте. Он держал в себе мучительный крик ужаса от того, что ему долго не могли сказать, что с Хёнджином. И только когда стало совсем уж невыносимо, он кинулся на пробегающего мимо с кем-то из раненых омег на руках Намджуна и вцепился в него мёртвой хваткой. Тот остановился и, хмурясь, коротко прорычал, что Хёнджин обгорел, так как спасал из огня двух малышей-альф, которых сурра заперла в подожжённом доме вместе с их уже убитыми родителями, но жив. Джисон понимал, что, пока нужен раненому Сонхва, Хёнджин не появится, так что, стиснув зубы, он с утра до ночи возился с ранеными, помогая в этом сбивающемуся с ног и на себя не похожему Хонджуну и Минхо. Последний, кстати, был каким-то странно заторможенным, а его муж Сынмин постоянно так и рвался увести его подальше и спрятать, рычал на всех, кто лез к Минхо с настырными вопросами, и вообще вёл себя как спятивший, пока Минхо не рыкнул на него всерьёз и не выгнал из дома, велев позвать для тяжёлой работы кого-то другого из уцелевших альф. На третий день Бомгю и Мингю забрал Мин Юнги, староста Долинной деревни, который приехал вместе с остальными омегами оттуда — папами и братьями некоторых из местных — чтобы помочь истекающей кровью и пылающей ужасом Волчьей слободе. Они устроились в доме Хванов, так как он был больше всех в слободе, и ухаживали за здоровыми малышами, освобождая их пап для заботы о раненых своих мужьях и помощи тем, кто потерял своих близких. Хуже всех из пострадавших волков было Чонгуку, который был не только ранен, но и, потеряв Истинного, потерял желание жить и бороться, несмотря на то что у него было двое детишек. Плохи были и Минги с Юнхо. Но их держало на плаву присутствие рядом с ними их сына, малыша Хосока, который будто вытягивал их из бездны смертельной мглы своим ароматом. Им на самом деле становилось легче, когда он был рядом и гулил, словно разговаривая со своими теряющими нить связи с этим миром родителями. Первым это заметил Хонджун, который пришёл с ним на руках, так как думал, что Юнхо не сможет выкарабкаться: у альфы были тяжёлые раны по всему телу, переломаны кости и разорвано бедро. Хонджун хотел дать малышу проститься с отцом, но Юнхо внезапно тяжко задышал, захрипел мучительно и страшно — и открыл глаза. — Соки... — прошептал он. — Мой... Хо... И в ответ ему раздался долгий мучительный стон с ложа, на котором лежал Минги: — Юнхо... Хосоки... Где... мой сын... С тех пор Хосок почти постоянно был при родителях, а ухаживал за ним совершено потерянный Соён, чей муж, несмотря на тяжёлые ранения, всё же шёл на поправку гораздо бодрее. Может, сказывалось то, что Соён был беременным и волк Субина это чуял и стремительно рвался стать снова защитником для вновь обретённого счастья. Они уже потеряли одного ребёнка, и Субин явно делал всё, чтобы снова быть рядом со своей семьёй. В общем, своя горькая история, своя беда была у каждого теперь, и Джисона спасало только то, что у него самого всё было в относительном порядке. Бомгю и Мингю искренне привязались к Юнги и его малышу Сухо. Мингю успокоился, когда, вернувшись, Хёнджин первым делом именно его взял на руки и крепко прижал к себе, закрывая глаза и начиная, по привычке бессонных ночей, тихо мычать, укачивая своего сына. А тот ворковал о чём-то и всё трогал и трогал обгоревшие с одной стороны волосы отца и легко проводил по нескольким ожогам на его виске, щеке и шее, покрытым мягкими повязками. Джисон именно такими их и увидел, когда ворвался в дом. Глянув на него, застывшего на несколько мгновений в дверях, Хёнджин поспешно опустил малыша в колыбельку и развернулся к мужу со странным, болезненно-виноватым каким-то выражением на лице. А тот кинулся к нему с придушенным воплем, хотел стиснуть его в объятиях, но Хёнджин отчего-то вдруг смущённо и суетливо повернулся к нему боком и обнял его лишь одной рукой, прикрывая обгоревшую свою сторону. Джисон от обиды взвыл: — Я буду осторожен! Дай осмотрю! — Не... Не надо, не надо, — забухтел Хёнджин. Он быстро развернул Джисона в руках спиной к себе и лишь тогда прижался к нему всем телом, обнимая с силой, крепко. Потом он стал целовать растерянно моргающего от непонимания мужа в шею и шептать ему на ухо: — Я так скучал, я так... Всё у меня хорошо, Сонни, бельчонок мой лунный, всё отлично, ты не бойся за меня, я вернулся, всё уже хорошо... Теперь всё будет хорошо... Но хорошо нихрена не было. Потому что уже через три дня Джисон понял: Хёнджин его избегает. И боится показать ему свою обожжённую половину головы. Кажется, он безумно стеснялся обгорелых волос, хотя Чонджин и состриг ему с другой стороны его длинные локоны и теперь Хёнджин был просто кротко стрижен. Ожоги заживали быстро, так как большую часть времени он проводил волком, носясь между деревнями и выполняя обязанности посыльного: передавал лекарства, еду, шкуры, участвовал в перевозке тех, кто не мог двигаться сам, но хотел уехать из Предгорной или Заозёрья. А таких было много. Хёнджин возвращался домой поздно, измученным, долго отмокал в купальне, но когда Джисон приходил туда, чтобы омыть своего уставшего мужа, тот смущённо выпроваживал его под странными и тупыми предлогами, а то отговаривался, что и на самом Джисоне лица не было, что он похудел и так измучен, что порой засыпает на ходу к вечеру. И это было правдой, да, правдой, но! Но какого хера Хёнджин не приходил на их ложе?! Джисон, будем честными, не дожидался его из купальни (и он подозревал, что поганец нарочно так задерживался там) и, проснувшись утром, обнаруживал его то в сенях на той самой лавке, на которой сам ночевал не раз, когда только пришёл в этот дом, то на покрывале в гостевой, а то вообще — в сарае у коз. Хёнджин всё отбрехивался, что просто устаёт и не доходит до спальни. И первые пару-тройку раз это было на самом деле поводом для шуток, а вот когда это не изменилось и через неделю, и через десять дней, Джисон понял, что дело плохо. Ожоги Хёнджина почти зажили, но остались рубцы — конечно, остались, ведь он был обожжён всерьёз! И иногда Джисон видел, как Хёнджин мучительно хмурится, прикусывает губы и трогает, всё трогает эти свои шрамы — и лицо у него при этом такое... В общем, Джисон понял, что надо срочно что-то предпринимать, когда однажды зажал под влиянием хорошего настроения (Минги и Юнхо впервые тогда встали на ноги и, опираясь друг на друга, вышли из дома на прогулку по своему саду) мужа в сарае, где тот только что подоил коз, но Хёнджин, замерший было на несколько мгновений, вдруг горестно вздохнул и мягко отстранил его, чмокнув в щёку. А потом торопливо пошёл, сгорбившись, опустив голову и не оглядываясь, в дом. "Ах так, значит, — подумал Джисон. — Значит, теперь ты меня не хочешь, да? Ну, сука, погоди!"

***

План был хорош со всех сторон, и Джисон был уверен, что всё сработает. Слобода приходила в себя, медленно, но верно становилось легче. Юнги уехал обратно в Долинную, но многие омеги оттуда всё ещё оставались у волков, помогая сыновьям и другим, чужим омегам, пришлым, которые наполнили спешно строящуюся из-за них волчью сторону новыми лицами, новыми заботами — и новыми силами, как ни странно. Все помогали друг другу: беда сплотила их как никогда. Не радовал Джисона только Есан, который всё никак не желал приходить в себя, замкнулся в своём горе и не замечал вокруг ничего. Чонхо кружил около него, терпеливо сносил его внезапную необъяснимую неприязнь и боль. Кроме того отчего-то Есан вдруг перестал понимать язык волков и вообще словно опустошён был внутри. К ним многие ходили помогать, желая вознаградить шамана за ту помощь, которую он когда-то оказывал им, но ему, казалось, никого и ничего не надо было. Он словно тихо угасал, и никто не мог понять, что с ним происходит и почему. Нет, почему — понятно. Это ведь на самом деле страшно — вот так потерять зрение и остаться в вечной тьме, но Джисон всё равно не мог принять такого Есана. Шаман почти всегда казался почти неуязвимым, сильным и мудрым, а тут... Впрочем, Джисон его, конечно, не осуждал, нет, ему просто было безумно жаль его, он тосковал по тем временам, когда можно было спокойно огрызаться на него и тихо недолюбливать. Сейчас Есан тревожил его чуткое сердце так, словно... Впрочем, что значит — словно? Джисон был уверен, что они с Есаном — братья по отцу. Эту мысль однажды заложил в его голову Хёнджин, когда он пересказал альфе один из своих странных снов. Дело было в том, что сон этот потом сбылся: омега Мин Муён разрешился от бремени не маленьким альфочкой, как все думали, а двумя крохотными омежками, чем вызвал смятение у Хонджуна. А Джисону всё именно так и приснилось, и он посоветовал Хонджуну взять пеленального на двоих. Тогда Хёнджин и кинул небрежно, что Джисон становится прямо как Есан. И, передумав не одну ночь, Джисон пришёл к выводу, что действительно, всё, что в последнее время видится ему, всё, что он прозревает в таких вот странных, мутных снах, которые потом отзываются в этом мире, словно отражение иного, Высокого мира Звёзд и Ветров — всё это ужасно делает его похожим на Есана. А потом был Минхо, который невольно подтвердил Джисону его догадку, когда совсем не удивился его рассказу об одном вот таком вот сне. Кстати, именно о Есане. И то, что всё, что было в том сне, тоже оказалось пророчеством, лишь убедило Джисона: настоящим его отцом был именно отец Есана, проклятый шаман Кан Харо. Он всё хотел и никак не мог решиться поговорить с самим Есаном об этом. Да только не до этого было сейчас шаману, ох, не до того... Эта слепота словно выбила из сильного когда-то омеги дух, превратив в собственную тень. Хонджун, правда, и говорил, что порой зрение, потерянное из-за удара по голове, возвращается через какое-то время, но Джисон не особо верил. Да было и неважно. Просто он был уверен, что всё сделает, чтобы помочь Есану. Только вот как?.. Впрочем, всё эти дела-заботы он убрал на потом, понимая, что сейчас, прямо вот сейчас, ему надо спасать себя и отчего-то вдруг заблажившего мужа.

***

Из их дома уже разошлись по временным и постоянным домам все раненые, Чонджин уже какое-то время жил в своём доме, небольшом и очень уютном. Он готовился Обрести своего Юто под Древом Духа, однако последние события отложили эти планы на неопределённый срок. Но именно к нему обратился Джисон с просьбой взять к себе на пару дней Бомгю и Мингю. Чонджин племянников обожал, да и Юто тоже постоянно приходил повозиться с ними, так что они оба согласились поухаживать за ними и лишних вопросов не стали задавать. Лишь в ласковых глазах Чонджина мелькнула хитринка, и он мягким голосом пожелал Джисону хорошенько отдохнуть. Юто ткнул его в плечо и смущённо закашлялся, а Джисон выгнул бровь и подмигнул смеющемуся братцу своего альфы. Вечером Хёнджин пришёл, как всегда, поздно. Джисон уже был в постели — полностью ко всему готовый, в новой, прибережённой для нарочного случая — как раз вот! — мягкой тонкой ночной сорочке, под которой ничего не было. Он закутался в одеяло и притворился спящим, когда Хёнджин, как обычно, пришёл в их спальню и мягко поцеловал его. А когда альфа ушёл в купальню, Джисон, стиснув зубы и зажмурившись от дикого смущения, опустил руку на свой член. Он стал ласкать себя сначала робко, потому что вдруг заполошная мысль о том, что всё это — лютая ерунда, что ничего не выйдет, захватила его. Но он лишь крепче сжал ладонь и стал двигать ею увереннее и быстрее. По телу медленно разливалось возбуждение, он повёл рукой по груди, прищипнул сосок и издал первый блаженный и сладкий стон. А потом спустил руку ниже, приподнял бёдра и погрузил пальцы в нутро, уже влажное, горячее... Было туго, но Джисон начал думать о губах мужа, представил его сильные плечи и запрокинутую от наслаждения голову, выражение лица — прекрасный хищный оскал — таким был Хёнджин, когда кончал... И тут же всё под его пальцами послушно захлюпало, он облегчённо задышал, глубоко, с постаныванием, а потом снова вернулся к члену. Доведя себя почти до пика, он повернулся и подтянул одну ногу к животу, задирая сорочку так, чтобы полностью обнажить свою задницу. Смазка текла по его бёдрам, а в воздухе разливалось то, ради чего всё это затевалось, — густой, нежно-сладкий, возбуждающе-горячий аромат лаванды. Призывный... Приказывающий... Умоляющий... В тиши глухой зимней ночи скрипнула входная дверь — и он, вздрогнув, замер, а потом поспешно откинул одеяло, уткнулся алым лицом в подушку и стал старательно усмирять дыхание. Спит.. Конечно, он спит, да... Скрипнули половицы. Ближе... ближе... Альфа наверняка уловил, не мог не уловить его аромат: он плыл по спальне и наверняка уже разносился по всему дому, тем более, что Джисон всё ещё трогал себя, стискивая пальцами соски. И только когда пугливые, крадущиеся шаги послышались совсем уж под дверью в спальню, он убрал руки под подушку, уложил голову набок и закрыл глаза. Спит. Он — спит. Дверь открылась бесшумно, но Джисон ощутил обнажённой, мокрой от смазки кожей, как повеяло из-за неё холодком. Он постарался не затаивать дыхание, просто плотнее прикрыл глаза. Лицо его было повёрнуто к стене, так что Хёнджин точно не мог его видеть, но всё же... — Жестоко... — внезапно услышал он мучительно тихий стон-вздох. — Как же жестоко, бельчонок... Подумать о том, что за ерунду несёт Хёнджин, он не успел. Горячие ладони опустились на его ноги, под коленями, а потом повели по его бёдрам, подбираясь к открытому для мужа потаённому. Хёнджин хрипло выдохнул, и ложе угнулось под его тяжесть. Он забрался на него и вдруг опустился лицом на бедро вытянутой ноги Джисона, ниже задницы. Ладони его накрыли половинки омеги, стали мять и оглаживать их, обходя вход, который невольно снова увлажнился от странного, захватывающе приятного Джисону ощущения. А потом он почувствовал, как горячий язык мужа ведёт по его ноге и погружается прямо в текущую дырочку. Сладкий стон вырвался из груди Джисона помимо его воли — и Хёнджин сразу накинулся на него, словно только этого стона и ожидал. Он никогда особым терпением не отличался. Вот и сейчас альфа лизал, всасывался, прикусывал нежную кожу страстно, бурно дыша и хрипло постанывая. Его руки ощупывали бёдра Джисона, с силой разводили его половинки, чтобы дать Хёнджину больше места. Он выпивал своего омегу, а потом вдруг замер и глухо, опасно, по-звериному заурчал. — О, что это... Как же... О, бл... Со-о-нни-и-и... Бельчонок, ты... И внезапно его движения стали торопливыми, он словно испугался чего-то: навалился на Джисона, судорожно задирая ему сорочку чуть не на голову, схватил его руки, которые тискали одеяло, и грубо дёрнули их вверх, прижали там к постели. Пальцы Хёнджина уже были внутри тихо и растерянно стонущего Джисона. Рыча и как-то отчаянно всхлипывая, альфа торопливо двигал ими, рождая в омеге томное, тяжкое возбуждение, так что тот, хотя и вовсе не на это рассчитывал, но сопротивляться даже не думал, подавался на каждое движение, даже сам ухватился за перекладины ложа. И тогда Хёнджин второй рукой обхватил его за плечи, вышел из него, а потом тут же толкнулся по-настоящему. Вошёл в мокрое нутро он сразу полностью, от чего Джисон недовольно закряхтел и зашипел: — С-сука! Боль... Больно же... И тут же ладонь Хёнджина плотно легла ему на губы, зажимая и не давая больше говорить. — Сонни, любовь моя... — жарко задышал ему в ухо Хёнджин и снова стал толкаться в него, настырно, быстро, болезненно. — Прости... Ох, прости, прости, сладкий мой, звезда моя... Но мне надо, ах, с-сука-а... Очень надо! О... О... О, Сонни... Так в тебе... Бельчонок... Бельчонок мой... Лунный мой, сладкий мой... Мой... мой... Мой... Голос его стал низким, грозным, и Джисона вынесло. Как и всегда, когда Хёнджин входил в раж и становился неуправляемо властным, сильным и настырным, когда брал вот так — жадно, яростно и мокро, целуя всё, до чего мог дотянуться, тиская и зажимая, словно хотел вжать в себя полностью, и трахая, трахая, трахая до звёзд перед глазами, — всегда Джисон терял себя и не был способен отказать ни в чём альфе. Не было уже никакого "больно", не было никакого "обидно" — не было ничего, кроме их тел, слившихся, наконец-то, после долгого перерыва воедино. И их душ, шёпотом ласкающих друг друга до перехватывающего дыхания. А остальное... Не было ничего остального. Не было.

***

— И что это было? — лениво растягивая слова, спросил Джисон. Он лежал на мокрой от пота груди тяжело дышащего Хёнджина и сосредоточенно щипал его сосок. Хёнджин жалобно ворчал и пробовал скинуть его пальцы со своей груди, но Джисон вырывал руку из слабого захвата разморенного жаркой любовью альфы и снова опускал бестрепетные пальцы на бархатный бугорок. — Ну, какого... — простонал в конце концов Хёнджин, чуть потягиваясь, словно от судороги. — Что ты делаешь, злая белка? Джисон выгнул бровь и хмыкнул, а потом приподнялся и присосался к жемчужинке, заставив Хёнджина просто до стыдного по-омежьи взвизгнуть. Но на этом он с альфой не закончил — стал яростно сосать, а потом и прикусил, от чего Хёнджин зарычал и стиснул его плечи в достаточно жёстком захвате. — Что ты творишь! — пророкотал он. — Ну, что ты творишь, бельчонок, а?.. — Я задал вопрос, — тут же выпустив его и как ни в чём не бывало улёгшись обратно на его грудь, ответил Джисон. — А ты не хочешь отвечать. — Мне... — Хёнджин запнулся, а потом закончил едва слышно: — Мне стыдно... Стыдно говорить... — Хорошо, — тяжело вздохнув, сказал Джисон. — Тогда я скажу, а ты просто скажешь, так или нет. Тебе нанесли рану, мой альфа. Проклятые кочевники забрали немного твоей красоты, к которой ты так привык, и ты стал передо мной стесняться? Эти шрамы, твои волосы — всё это... — Чего? — В голосе Хёнджина было недоверчивое изумление. Он приподнялся, и невольно Джисон поднялся вместе с ним. Они смотрели друг на друга непонимающе, а потом Хёнджин нахмурился. — Ты что, на самом деле думал, что я переживаю из-за пары шрамов на морде? — На лице, — не задумываясь, поправил его теряющийся Джисон. — На морде их не видно. — Ты спятил? — Лицо Хёнджина стало злым, и он фыркнул презрительно. — Я тебе что, омега, что ли? Не наплевать ли мне на шрамы? Думаешь, я испугаюсь, что ты меня разлюбишь из-за них? Тебе самому не кажется, что это слишком? Я никогда не усомнюсь в твоей любви по такому тупому поводу! — Но я тогда не... Я не понимаю тогда... Джисон ощупывал беспокойным взглядом его лицо, видное сейчас хорошо из-за ясной зимней ночи, наполненной лунным светом. И он не мог не заметить, как внезапно это лицо покраснело. Хёнджин выдохнул и отвёл глаза, а потом едва слышно сказал: — Я думал, что больше не... не смогу тебя... Что... Он умолк и прикусил губу. — Что не сможешь меня — что? — в недоумением спросил Джисон. — Трахать, — шёпотом ответил Хёнджин. — Понимаешь, там, в Предгорной... Я видел опять... Я видел сожжённых... Он вдруг зажмурился и с мучительным хриплым вздохом закрыл лицо руками. И Джисон, ахнув, ту же кинулся к нему, обнял, крепко прижимая к груди и с отчаянным облегчением чувствуя, как льнёт к нему этот сильный и гордый альфа. В этот раз к нему — а не в лес волком, выть на Луну... — Я думал, что у меня больше не встанет, — рвано дыша, прохрипел Хёнджин, обнимая его судорожно. — В прошлый раз так же было поначалу, но тогда было наплевать. А тут... Когда понял, что ни утром, как обычно, ни вообще его не чувствую, думал — всё, конец в этот раз. Особенно когда ни рукой, никак не помогло. И совсем отчаялся, когда обнял тебя тогда, там, во дворе, а потом и в сарае — и ничего... У Джисона на лоб глаза полезли, и он сердито спросил: — Так почему даже попробовать со мной не хотел? Почему на ложе не пришёл?! — Боялся, что... не смогу, — едва слышно ответил Хёнджин. — Боялся, что ты... Что ты посмотришь с жалостью, что ты... И Джисон накрыл его губы своей ладонью и прижал к себе сильнее. — Хватит, — шепнул он. — Глупый мой альфа... Хватит. Даже если бы... Всё равно... Никогда больше не беги от меня. Никогда! Потому что любым ты — мой! Хёнджин послушно молчал, тихо дыша ему в руку, и внезапно Джисон ощутил, как это дыхание... это послушно льнущее к нему тело... Всё это было так правильно, так... так... Он осторожно нажал рукой, заставляя Хёнджина отвести в сторону голову, опустился лицом в сгиб его шеи и стал, тихо заурчав, лизать метку, обновлённую не так давно. Хёнджин дрогнул в его руках, глухо замычал и выгнулся, когда он стал настойчивее кусать солёную кожу, и Джисон решился. Он осторожно начал гладить альфу по спине, прижал его крепче и стал всасываться в его шею увереннее. Руки Хёнджина заскользили по его плечам, словно не могли понять, на чём остановиться. Зато Джисон вполне себе понимал, чего хочет. И его ладонь уверенно и нагло легла на задницу Хёнджина. Альфа замер, но потом вдруг попробовал осторожно выпутаться из его рук. Джисон сердито зарычал, задрал ему голову назад, всё ещё давя на челюсть, и впился кусачим поцелуем под подбородком, а потом и с другой стороны шеи — так же властно и уверенно. Хёнджин мотнул головой, освобождаясь от его руки, и прошептал сорванно: — Что ты... Что ты творишь, С-со... Сонни.. Джисон нажал — и повалил его на спину, но Хёнджин, словно поняв, попытался уйти из-под него. Джисон не дал. Он снова навалился на альфу, зажимая под собой на боку, и прошипел в ухо: — Куда? Я ещё не закончил... — Закончил, закончил, — жалобно зашептал Хёнджин, — нет, нет, я не... Я больше не дам... Но рука Джисона уже была на его заднице, он с наслаждением мял упругую плоть, а второй рукой коварно пробрался к груди Хёнджина и стал снова, но уже нежно и ласково, как очень нравилось альфе, потирать между пальцами его соски, то один, то другой. — Нет, нет, — завздыхал Хёнджин, — ну, нет же... Ты обещал... ты обещал, что мы больше не... не станем... Джисон, урча и сладко постанывая, между тем терзал его шею и мочку уха, с диковатым наслаждением ощущая, как плавится от его ласки альфа, как тонет в его желании, как сдаётся...

***

О, да. Это было всего лишь раз. Хёнджин провинился тогда серьёзно: пришёл слегка пьяным после новоселья очередного своего товарища, а Джисон был выбешен тем, что альфа, обещавший помочь ему с заготовками, предпочёл домашним обязанностям трёп и выпивку. А потом разморенный Хёнджин полез к нему на ложе, уговаривая не сердиться и посмотреть ласково, уверяя, что он больше никогда не поддастся на уговоры поганца Субина. Соён гостил тогда в Долинной, так что этот весёлый альфа был один, ему-то можно, а вот Хёнджин... Альфа лез к Джисону под сорочку, лапал нагло и жарко шептал, что больше никогда-никогда... Взбесившись окончательно, Джисон повалил его на живот — благо, злоба придала сил — и пригрозил выебать, если не отстанет. И вот тут Хёнджин тихонько вздохнул и вдруг, хихикнув, перехватил его руку, поднёс к своему рту и проворковал, что если драгоценный лунный бельчонок хочет, то он готов ему и подставиться. И сунул его пальцы себе в рот, начиная их тут же громко и мокро сосать. Джисона повело тогда со страшной силой. Медлить он не стал. Альфа нарвался сам. И он, быстро сходив за цветочным маслом, в которое по примеру Предгорных омег иногда окунал лучинки, чтобы приятно пахло в доме, снял с отчего-то вдруг тяжело задышавшего, но и не думавшего противиться Хёнджина штаны. Джисон не раз ласкал своих друзей-омег, так что справился тогда с разнеженным и покорно стонущим в его руках альфой быстро. Правда, омег он ласкал только спереди, и только один раз с Минги было... пальцами... Но давно. Да и растяжка альфы оказалась делом ужасно смущающим, но до лешего возбуждающим! Он хрипло шипел себе под нос, что пакостливых щенков надо наказывать, что Хёнджин виноват сам, что пощады не будет, но сам всё ждал, когда муж осознает всё до конца и воспротивится. Однако Хёнджин лишь гнулся, сопел и чуть постанывал под его руками. Когда Джисон добавлял палец, он рычал и тискал одеяло, иногда пьяно похныкивая и шипя "Тиш-ше...". И только когда омега толкнулся в него налитым до боли членом, он изумлённо захрипел, а потом дёрнулся несколько раз, пытаясь вырваться. Однако тело подвело его, да и Джисон был настроен уже решительно. Он трахнул Хёнджина со странным, непривычным, диким удовольствием. Кончать внутрь, правда, не стал, потому что муж вдруг прервал хриплые постанывания, которыми сопровождал его толчки, и рвано прорычал: — Только не... в меня... Не в меня, бельчонок... И Джисон, подхваченный тёплой волной из-за этого тона — горячего, страстного, послушного, — кончил ему на живот. И когда, спустя короткое время, которое они лежали рядом, тяжело дыша, успокаиваясь и пытаясь осознать, что произошло, Хёнджин полез на него, Джисон покорно перевернулся, подставился — и всю ночь альфа трахал его зверски, по полной, словно платя... удовольствием за удовольствие. — Никогда больше не дам, — проворчал утром Хёнджин пытливо и с тревогой глядящему на него Джисону. — Даже и не думай. — Как ты? — жалобно протянул Джисон и обнял его. — Как ты? Собственные мысли о том, как же было хорошо в узком, жарком и таком невероятно приятном нутре своего альфы, он гнал поганой метлой, в ужасе от себя, дикаря такого. — Задница болит, — хмуро ответил Хёнджин. — И очень хочу об этом забыть. Но, наверно, не забуду. — Простишь? — тихо выдохнул Джисон ему в ухо. — Беда в том, что... — Хёнджин тяжко вздохнул и обнял его, заводя руку ему в волосы и с насаждением тиская. — ...кажется, нечего прощать... Мне ведь... Мм... Больше не надо. Джисон согласно промычал — и они не вспоминали об этом. А вот теперь...

***

— Мой альфа, — страстно шептал Джисон, осторожно толкаясь в сводящее с ума своей узостью, хлюпающее его, Джисона, собственной смазкой нутро мужа и дрожа от того, как сладко бьёт его молниями от удовольствия. — Мой прекрасный волк... Мой... Самый... Сильный... Как же я тебя хочу... Как же люблю тебя... — Ты... Ты... Ммм... Ты... М-мой... — только и мог выстанывать в ответ ему альфа. — Я люблю тебя, Хван Хёнджин, — дышал Джисон в его горячее ухо и сильнее прижимал его ногу к боку, чтобы войти глубже. — Люблю... Люблю... Ты только мой... Только... мой... Казалось, Хёнджина плавит именно от этих слов, потому что входить Джисону становилось всё легче, хотя смазка оказалась чуть хуже, чем цветочное масло. Он трахал Хёнджина медленно, томно поводил бёдрами, от чего альфу ощутимо продёргивало дрожью, и шептал, шептал... шептал ему всякое. Грязное, сладкое, дикое... И с особым удовольствием наблюдал, как Хёнджин ласкает себя рукой, и кусал его, и целовал, и брал, брал, брал... Когда кончал, навалившись на него и заставив лечь на спину, он залил Хёнджину живот и, перехватив его член, сам со сладким стоном довёл его до конца. А потом, прикрыв глаза, лёг на своего альфу, прямо в смешанное семя на его животе и снова чуть не кончил от невероятного ощущения, что всё правильно, всё так, как и должно быть. И рука Хёнджина в его волосах, и его горячие губы, целующие ему пальцы, и слова: — Хорошо как... Жестокий мой... Нежный мой... Что же ты такое, Сонни... Когда же я пойму... — странные и такие непонятные слова — всё казалось ему тем, что было даровано ему Звёздами-сиялицами за то, что он претерпел в жизни, за всё, что он принёс хорошего в этот мир — за всё, что он сможет ещё сделать для этого Подлунного на своём Большом млечном.