Часть I - Закат. Глава 1 «Старые лаковые туфли»
7 июня 2022 г., 12:15
1914 год, Ист-Энд, Лондон
Дело было не в холодном ноябрьском ветре, который пах первыми морозами. Не в том, что фонари давно не горели, а единственным источниками света были костры, у которых грелись бродяги. И даже не в том, что окружающее косились на неё с жалостью, и с насмешкой одновременно. Главная проблема была предельно прозаичной — Роуз Флетчер, не так давно прилежная мисс и любительница светских раутов, собиралась продать свое тело любому, кто заплатит внушительную сумму. Ее любимые вещи также покупались: туфли, духи, ткани и украшения. Что страшного в том, чтобы продать страсть на несколько часов, ведь так? Она надеялась, что будущая ночь не будет кардинально отличаться от тайных свиданий с Джеком. От того, как они, глупые и опьяненные влюблённостью, сбегали в комнаты чужих особняков и целовались, пока губы не опухали от боли. Если мужчина, что решит ей заплатить, будет груб и совсем не похож на Джека, она представит его руки, задирающее платье и его дыхание, шепчущее ей на ухо всякие непристойности. Роуз ещё ярко помнила его острую улыбку и огонь в глазах, когда он смотрел на неё. В мыслях она отдастся Джеку, а не какому-то гаденешу, что на вечер сбежал от своей жены. Легко сделать вид, что именно Джек Саймонс рядом с ней, и никогда не уходил на эту чёртову войну прихватив с собой ее отца и старшую сестру. Они ведь вернутся. Обязательно вернутся одним безоблачным утром, обнимут до нехватки воздуха и больше никогда не отпустят. Просто нужно немного подождать. Перетерпеть месяц другой и все будет, как прежде. Этот кошмар наконец-то закончится, и ее близкие снова соберутся вместе в саду их дома.И неважно, что дом был отдан в залог, и понадобится немаленькая сумма, чтобы снова его выкупить. Они найдут деньги — и больше никогда Роуз не вернётся на эту улицу разбитых фонарей и надежд. — Не дрожи, куколка, — хриплый голос мисс Доунсон прервал поток ее спутанных мыслей. — Скоро найдётся кошелёк, что тебя согреет. Присутствующее разразились смехом. Может, им действительно было смешно, хотя скорее девушки просто не рискнули проигнорировать шутку так называемой «начальницы». Роуз же резко качнулась, будто ей залепили пощёчину. — Ну, ну, не падай в обморок. Это твой первый раз, поэтому веди себя с достоинством. Я и так беру на себя риск, ставя тебя в одну расценку с моими девочками. Делаю это из-за милосердия так, что будь добра меня отблагодарить. — Конечно, мисс Доунсон. Роуз старалась не выдавать, как задели гордость. Ей действительно стоило быть благодарной, как бы гадко не виделось это признавать. Прийди она к любой другой хозяйки борделя, то получила бы за первые месяцы работы только гроши. Эта притягательная, но одновременно пугающая женщина отнеслась к ней с пониманием, когда Роуз заявилась на ее пороге, заплаканная от безысходности. Могла бы прогнать, но не стала. Должно быть вспомнила, что в мирное время была любовницей одного влиятельного человека и порой пересекалась с семьей Флетчеров на светских раутах. Ее мать и сестра презирали ее, отец жалел, но теперь именно черноволосая ирландка осталась единственным ключом к их спасению. — Ну, не бледней, куколка, — мисс Донсон сделала долгую затяжку, выдыхая кольца дыма следом. — Если ты понравишься клиентам, то сумеешь содержать мать, пока та будет в больнице. Ты же за этим пришла, вот помни о своей цели, когда будешь ласкаться к какому-то господину. Подыграй — мужчины любят видимость искренности. Стало гадко, комок желчи поднялся к горлу, но Роуз сжала кулаки, прогоняя наваждение. Мама, ее родная мама, нуждалась в ней, как никогда раньше, и она сделает все, даже самое противное, чтобы ее спасти. — Все никак не пойму зачем ей деньги, — оценивающе осмотрев ее с ног до головы, вдруг сказала Клара, одна из любимец публики. — Вы посмотрите на это пальто. Оно же стоит целое состояние! А эти туфли! Я бы убила за них, честное слово. Вот вам и лучшая сторона темноты. Во мраке не видно, что шерсть в пальто давно прохудилась, а лак туфлей покрыли мелкие трещины. От объяснений, который наверняка бы дались ей нелегко, спасла мисс Доунсон, недовольно сверкнув своими синими глазами: — Не лезь не в своё дело, Клара. Бойня в Европе лишила денег многих. Такие, как ты, их отродясь не имел, а семье Роуз их пришлось потерять в самый неподходящий момент. — Ох, не заливайте! Не поверю, что у чертовых богачей нет заначки сапфиров или золотых свитков. — Мама продала сбережения, чтобы отдать выручку нуждающимся, — зачем-то вмешалась Роуз, не в силах слушать упреков в сторону семьи. — Она тогда не знала, что больна. Вот и не оставила нам ничего, кроме бабушкиных часов. Но они давно не ходят. Отдать хотя бы их в ломбард не получится. Клара пристыжено отвернулась, а другие девушки зашушукались, с ещё большим сожалением смотря на Роуз. Раньше на неё так никто не смотрел — только с обожанием и восхищением — но теперь приходилось принимать, что кроме липких взглядов ей не следует ожидать иного. Похоть и жалость — ее новые спутницы, которые если придут, то уже не покинут. «Терпение, Роза, терпение» — постоянно говорила ей мама, когда та начинала капризничать. Какой же Роуз была идиоткой и теперь винила себя за это — не ценила ни тепло семьи, ни возможности, что имела — а только ныла и клянчила больше. Видимо, пришёл ее черёд расплачиваться за грехи. Машины, что пересекали эту небольшую улицу, всегда останавливались в одном месте. Мужчины либо заходили во внутрь, либо подзывали мисс Доунсон, расплачивались и забирали одну из девушек вместе с собой. Объяснялось все тоже просто: у каждого свои предпочтения. Кто-то любит находится в борделе, а другой не против снять отель. На любой кошелёк и вкус — так гласило негласное правило этого места. Правда, завышенные цены мисс Доунсон мог потянуть не всякий человек так, что особого смысла в этих заверениях Роуз не видела. Она вообще не видела смысла в самом желании платить за ненастоящую любовь, но видимо в ее голове было ещё слишком много наивных размышлений. И жизнь жестоко выбивала их, каждый раз все более болезненно. Прошло около часа, но ни один клиент не захотел брать неопытную девчонку. Или может у Роуз был настолько печальный вид, что им становилось ее жалко. Хотя возникали сомнения была ли у этих мужчин жалость к чему-либо вообще. Внутри загорелся слабый огонёк надежды. Наверняка, она слишком непривлекательная для этой работы. Что ж, в этом был свой резон. Пускай всю юность Роуз слышала лишь оды восхваления в ее сторону, она прекрасно осознавала, что была излишне полноватой для идеала красоты. Да и нос с горбинкой, доставшийся от отца, придавал чертам грубости. Ещё и губы, как верно заметила одна ее тётушка, тонкие и капризные. Сколько не старалась изображать смирение — все равно улыбка выходила надменной. — Так, куколка, — раздражённый тон мисс Доунсон не предвещал ничего хорошего. — Если в ближайший час никто на тебя не клюнет, пойдёшь к моему клиенту. Нужно было рассыпаться в благодарностях, но слова застряли в глотке и вышло только нечленораздельное мычание. Женщина хмыкнула и закатила глаза: — Связалась с испуганной святошей на свою голову. Роуз кивнула, соглашаясь со своей трусостью. Святоша, конечно, из неё паршивая, но все познаётся в сравнении. Очередная машина подняла клубы пыли, проезжая мимо. — У кого-то нет вкуса, — Клара томно вздохнула, поправляя свою пышную грудь, обтянутую слишком тонкой тканью для осени. Но когда эта же машина развернулась на повороте и снова поехала в их сторону, расплылась в довольной ухмылке: — Или всё-таки есть. Из окна автомобиля высунулся мужчина с орлиным носом, подозвал мисс Доунсон, вложил ей в руку несколько купюр и показал пальцем в левую сторону. Девушки отошли от Роуз, а та лишь испуганно заморгала глазами. Неужели пришёл ее черёд? Сердце бешено забилось, и ноги сами понесли в сторону автомобиля. — Садись на заднее сидение, — словно давая совет по приготовлению пирога, успокаивающими голосом сказала мисс Доунсон. — И помни, что не имеешь право обложатся. На кону моя репутация. Не обращая внимания на дрожь в руках и коленях, Роуз открыла дверь и села в машину, пусть голос и кричал убираться отсюда как можно скорее. Послышался щелчок замка, и транспорт тронулся. Пути назад больше не было — только вперёд в пугающую неизвестность. Было слишком темно и так же промозгло, как и на улице, а жесткое кожаное сидение неприятно впивалось в спину. С другой стороны машины сидел мужчина, но кроме массивной фигуры ничего не удавалась разглядеть. В нос ударил запах сигар, спирта и чего-то знакомого, но едва уловимого. Роуз, не сдержавшись, кашлянула. Любой крепкий алкоголь вызывал у нее кашель. Джек постоянно насмехался над ней из-за этого. — Заболеть из-за нескольких часов проведённых на улице, — резкий мужской голос заставил ее вздрогнуть. — Плохой старт для новой карьеры, Роза Флетчер. В горле пересохло. Роза? Откуда он мог знать, что ее называют Розой? Только мама и ее родственники обращались к ней этим именем, а они… Взгляд зацепился за черную ярмолку водителя. — Твою мать, — вырвалось быстрее, чем Роуз успела это обдумать. — Не смей впутывать мою мать в это непотребство. А вот твоей матери будет очень интересно узнать, что ее «дражайшая дочурка» упала так низко. Страх сменился липкой паникой, а машина продолжала набирать скорость. Лучше бы она обслужила клиента мисс Доунсон чём-то этого незнакомца, что нагонял на неё ужас. — Кто вы такой? — хрипло выдавила Роуз, намертво схватившись за ручку двери. — Будешь услужливой и раздвинешь ноги за пару фунтов? Только учти меня тяжело удовлетворить, — он рывком наклонился ближе, и в слабом свете фонарей, которые они проезжали мимо, удалось его рассмотреть. — Не стыдно позорить своё честное еврейского имя, Роза, ради быстрого заработка? — Мистер Соломонс? Это определённо был он — сын старой подруги ее матери, человек с которым она перекидывалось парой фраз, но этого хватило, чтобы запомнить его надолго. Тот же внимательный взгляд серых глаз; усмешка скрытая за светлой бородой; чёрная шляпа — признак высокого статуса в еврейской общине; и въедливый запах дрожжей. — Собственной персоной, — он выглядел озадаченным и огорчённым, хотя на его непроницаемом лицо трудно было прочитать какие-либо эмоции. — А вот, что твоя персона делала в окружении падших женщин — это уже другой вопрос. Стало стыдно перед ним, Богом и почившей бабушкой. Но стыд не стоял рядом с беспокойством о маме, поэтому Роуз не собиралась публично раскаиваться. — Вы правы. Это мой личный вопрос. — Я спрашиваю, — с нажимом продолжил он, мгновенно переходя на повышенные тона. — Какого хрена, ты там забыла? Роуз не могла позволить себе слабость, но за первым всхлипом последовал второй — и поток слез вырвался наружу. Она плакала не из-за грубости Соломонса или абсурдности ситуации. Проснулась жалость к самой себе и жизни, что рушилась у неё на глазах. И казалось, что все было потеряно навсегда. Даже такого непробиваемого человека, как Альфред Соломонс обескуражили девичьи слёзы. Он молчал, пока плач не стих, а после протянул ей белый платок, пробурчав: — Не реви ты. — Спасибо, — Роуз взяла платок, вытерла уголки глаз и глубоко вздохнула. — И прежде, чем вы зададите мне тот же вопрос, я отвечу. Мама заболела, а деньги, чтобы оплачивать лечение, давно закончились. Это единственный выход, который я смогла найти. Не нужно меня за это упрекать. Я сама отлично с этим справляюсь. Точнее моя совесть уже прогрызла мне мозги за последний час. Казалось, он не ожидал связной речи от заплаканной девчонки, но в этом была вся Роуз — даже смерть она могла заговорить до гроба. — Денег, говоришь, нет? И ничего умнее, как пойти на панель, ты не придумала? — А у вас есть варианты? Неужели у девушки в этом мире есть другие места для заработка? — У обычных девушек — нет, — Соломонс почесал бороду, хмыкая. — А вот у еврейских — да. Почему ты ни к кому из наших не обратилась? «Потому, что я не считаю себя еврейкой» — вот, что хотелось ответить, но Роуз сдержалась. Разозлила бы его, и он бы бросил ее на обочине, а дальше поминай, как звали. — Не думаю, что кто-то захотел бы помогать девушке, чей отец — католик и не вносил свою лепту в жизнь общины. — Глупости. Твоя мать — уважаемая еврейка, да. Только во имя ее тебя бы выслушали. Я тебя, например, выслушаю. — Меня? — Черт возьми, тебя, а кого ещё? Я дам тебе денег, Роза, если ты больше никогда не появившись у стен борделя. — В обмен на что? Она не родилась вчера и прекрасно знала, что любая еврейская сделка не была безвозмездной. Проценты будут капать, а потом оглянуться не успеешь, как придут за твою душу. — А ты умнее, чем кажешься, — хохотнул Соломонс, отчего-то не раздражаясь, как все, из-за ее дерзости. — Это разговор для другого дня. Скорее другой жизни. Я на днях уезжаю на фронт, главным оставлю Олли, — он махнул в сторону водителя, что всю поездку оставался безмолвным. — Если я вернусь, а твоя мать пойдёт на поправку, мы обсудим остальные детали. Люди гибли в Европе, как мухи, а ее мама таяла с каждым днём. Вероятность того, что сбудутся два условия оставалось мизерной. Деньги нужно было утром принести в больницу, а в другом месте она их уже не успеет найти. Соломонс нагло лишил ее возможности поймать клиента. Будто Роуз сильно хотела ложится под воняющего мужика, в конце концов. — Будет по-вашему, мистер Соломонс. Постарайтесь не умереть, в то мне будет некому возвращать долг. Слова вырвались легко, но Роуз чувствовала: если Дьявол существовал, то сделка с ним была похожа на эту. — Славно, да. Зови меня Алфи. — Как скажете, Алфи. Подвезёте меня домой? Потраченный на эту поездку бензин спишите мне в будущее проценты. Не люблю оставаться в долгу. Он отодвинулся от неё, и Роуз наконец-то устало прикрыла глаза. Она уже не видела, но знала, что Алфи Соломонс ухмылялся. И что-то ей подсказывало, что раз ей удалось развеселить его, то их пути ещё долго не разойдутся. Но вот хорошее или плохое сулило его расположение — на это Роуз ответить не могла.
