Золотая жена

1913 год, Хэмпстед, Лондон

      Становилось душно — так сильно, что захотелось голышом пробежаться по саду, пусть на дворе уже и был сентябрь. Он чувствовался в каждом дуновении ветра, но не для Роуз — она перенеслась в знойный июль.       Чужие руки мяли складки сатинового платья, и было совершенно не жаль, если резкие движения повредят ткань. Лишь бы он не переставал ее целовать, с каждым разом все глубже и глубже, что вдохи становились рванными и надрывистыми.       — Роуз, — протяжённо шептал он, обдувая ее кожу горячим дыханием. — Ох Роуз…       На губах начинала играть коварная улыбка, слишком резкая для девушки ее лет. Она прижалась ближе, хватая его за ворсистые складки костюма.       — Джек, — вторила Роуз, как заклинание, приворот, чтобы он никогда не смел отпускать ее. Спина впилась в холодную стену беседки, обвитую лианой, а от резких движений растение задрожало, и первые красные листья посыпались им на головы.       Вырвавшийся смешок отпечатался на его губах, и Джек остановился, неотрывно рассматривая ее. Его карие насмешливые глаза потемнели и утратили привычный блеск. Пальцы нетерпеливо сжались на внутренней стороне ее бёдра.       Роуз неосознанно вздрогнула, но не предала этому большего значения. В объятиях Джека всегда трудно было контролировать эмоции.       — Что же ты, Джек, — ее юбка задралась, оголяя больше кожи, чем позволяли любые правила приличия, но она продолжала держаться с достоинством. — Скажешь, что любишь меня?       Вместо желаемого ответа, он начал покрывать ее шею поцелуями, пока рука двинулась дальше, постепенно оттягивая ткань ее нижнего белья. Роуз ахнула, но, несмотря на тяжесть в теле, сжала ноги и заставила его остановится.       — Ты так и не ответил мне, Джек.       Их взгляды встретились, оба — требовательные и желающее получить большего. Каждый в свою пользу.       Точно зная, что упрямую Роуз не переубедить, если та, что-то задумала, Джек выбрал другую тактику.       — Конечно, — сделав голос ещё более томным и тихим, прошептал он. — Как ты можешь думать иначе?       Он так и не сказал заветное слово «люблю», говорил уверительно, словно она — капризный ребёнок, но Роуз не нашла веских причин, чтобы продолжать сопротивление. Хоть скорее, тело не могло больше терпеть напряжение, вот и поддалось вперёд, разрушив даже видимость расстояния между ними. Она широко расставила ноги, а его рука быстро нырнула под женскую юбку.       Сорвался протяжный стон, в глазах потемнело, но Роуз нашла силы продолжить:       — Просто каждый в тебя влюблён. Даже моя сестра смотрит на тебя, как на подарок своей судьбы.       — Может, я и есть подарок судьбы? — ответил он, насмехаясь. — Не ревнуй, Роуз. Если бы мне нужна была Энн, я бы сейчас был с ней, а не с тобой.       Резонно, хоть и мало похоже на заверения в искренней любви. Роуз не успела возразить, пусть и хотела, стон вышел первее слов, в дальше и говорить было не нужно.       Только ветер, кусающий разгоряченную кожу, его рванные вздохи и она, медленно тонущая в волнах наслаждения.

***

1918 год, Тауэр-Хамлетс, Лондон

      Мысли о Джеке не давали утонуть в тёмных водах отчаянья. Держали на плаву, подобно якорю, в дни, когда матери становилось совсем плохо, а вести с фронта приходили все более мрачные.       Она думала о нем; его запахе, что отдавал яблоками и свежестью; его объятьях, жарких и манящий. О нем, и лишь о нем, чтобы заглушить вкус отчаяния, что буквально пропитывал воздух вокруг.       Особенно важно было не забывать о Джеке в день, когда пришла похоронка об отце. Они с мамой много плакали, забыв и о болезни, и о тягостях вокруг. Смотрели в пустоту и глотали горячее слёзы, не зная, что делать дальше. Куда двигаться и за, что сражатся, если верность родине забрала их единственный ориентир, опору, Уильяма Флетчера, и больше никогда не вернёт назад.       Когда привезли тело — истерики уже не было. Только жгучее недовольство, что Энн не пустили с фронта, чтобы почтить память отца. Похороны, по мнению Роуз, прошли скудно и тоскливо. Отец заслуживал, куда больших почестей, чем получил. Заслуживал, чтобы в минуты гибели рядом были родные, а не холод и вражеские снаряды.       Но они смогли простится — а это уже большее, чем получали многие.       Он умер героем, защищая слабых от ненависти, лжи и ужасов тирании. Роуз не оставалось ничего большего, чем нести память о нем сквозь всю свою жизнь.       Она пообещала себе, что, если однажды родит сына, то назовёт его Уильям. И неважно, родится мальчик евреем, католиком или кем-то ещё. Он будет носить имя самого отважного человека, которого Роуз когда-либо знала.       Но даже эти чёрные дни прошли, сменились западным ветром, и война закончилась.       Победой, пусть и желанной, но полученной слишком высокой ценой. Несмотря на тяжесть в груди, Роуз радовалось возвращению Энн. Она радовалась выздоровлению матери. Она радовалась, что Джек тоже возвращается домой, и они держат в руках их совместное будущее. Яркое, солнечное и счастливое. Роуз другого и представить не могла.       Она с мамой приготовили праздничный ужин — клубничный пирог со сливками, все как любит Энн — с нетерпением ожидая ее прихода.       Наконец в дверь постучали. Далия Флетчер бросилась к порогу, не обращая внимания на усталость в ногах. Ее ещё ждал долгий период восстановления, но рядом с дочерями она готова была его пройти с высоко поднятой головой.       Роуз не успела обнять Энн первой — мать ее опередила, заливаясь слезами радости:       — О Ханна! Родная моя!       — Мама, ты меня задушишь!       Роуз рассмеялась. Кажется, впервые искренне за последнее время. Вдруг заметила Джека, неловко мявшегося у входа.       — Джек!       Все мысли разом вылетели из головы, когда она повисла у него на шеи. Это был он, правда он. Все те же карие глава, пусть и с потухшей насмешкой; та же резкая улыбка, пусть и появилась щетина; те же черные волосы, пусть и лишенные привычных кудрей. Все равно это был Джек, ее Джек, которого она так долго ждала.       Он неловко отодвинул ее, откашливаясь, и Роуз глупо заморгала глазами.       Она слышала, что многие солдаты возвращаются нелюдимыми после войны. Неужели и его задела такая же участь?       Удивлённый возглас матери отвлёк ее от размышлений:       — Ханна, как?!       Энн улыбнулась той самой скромной улыбкой, что всегда очаровывала парней. Ее каштановые волосы отдавали рыжиной на солнце, а зелёные глаза светились от радости. Роуз и Энн во многом были похожи, если пристально не приглядываться к их повадкам. Кто-то сказал однажды, что старшая сестра — солнце, а младшая — ее тень. И по правде говоря, нe ошибся.       Роуз подошла ближе и ахнула вслед за матерью. Под цветочным просторным платьем Энн виднелся округлившийся живот.       — Энни? — неверующим голосом переспросила Роуз.       — Так вышло, — мягко, как и всегда, ответила та, протягивая руку в сторону Джека. — Знаю, сложно поверить. Но мы нашли друг друга в тяжёлые дни. Не хотели говорить до личной встречи. Мало ли, что могло там произойти.       Джек взял ее за руку, и утвердительно сказал: — Извините, что не спросил вашего разрешения миссис Флетчер. Но все так завертелось… Долго рассказать, и неважно все это! Я наконец-то рад представить вам миссис Энн Саймонс.       Далия хлопнула в ладоши, явно не зная, что больше преобладает в ней — радость или шок:       — Ох детки. Неужели я стану бабушкой?       Роуз же не понимала, что происходит. Ее, словно погрузили под толщу воду, и слова доносились гулкими обрывками.       Как же письма с признаниями в любви, что ей ее писал? Почему не сказал о произошедшем? Почему так быстро забыл о них? Как же… она?       — Рози! — Энн крепко обняла ее, вытаскивая Роуз обратно в реальность.       — Я так скучала, Рози!       — Я тоже скучала, Энни.       Она правда скучала и могла простить ей все, что угодно, раз сестра смогла выжить и снова обнять ее.       Взгляд зацепился за Джека, что распинался о чём-то перед матерью. А вот ему простить не могла.       После объятий, нервного смеха и слез, они всё-таки зашли в дом. Далия не прекращала болтать, расспрашивая старшую дочь обо всем на свете, но Роуз едва слышала их, впившись взглядом в раскрасневшегося Джека. Это неправильно — она не видела сестру так много времени, и должна заботится лишь о ней — но мысли возвращались к круглому животу Энн и самым невозможным словам. Миссис Саймонс. И носит это имя не Роуз, несмотря на все глупые мечты.       — Как я скучала! — всплеснула руками Энн, нежно улыбаясь. — Запах выпечки, солнечные зайчики на стенах… и спокойствие. Мама, Рози! Вы не представляете, как я мечтала снова вернутся домой!       Мягкий, подобно летнему ветерку, голос сёстры наполнил комната своим звучанием. Чувство стыда обожгло внутренности. Роуз не имела права злится на кого-либо, если судьба позволила Энн остаться в живых. Мертвых медсестёр, как и солдат, тоже было очень много. Хоть в этом они были исключением, не правилом.       — Энни, я так рада, что ты снова с нами, — Роуз ещё раз обняла ее, поглаживая ту по волосам. — Нам тебя не хватало. Дом стал словно безжизненным без тебя.       Их настоящий дом, с большими окнами, цветущим садом и террасой, был продан вначале войны. Этот же двухэтажный лондонский домик, расположенный в рабочем квартале много лет пустовал. Родители не любили ни шума заводов, ни дыма вокруг — всегда выбирали природу, даже несмотря на время, потраченное на длительную дорогу.       Роуз бы хотела вернуть матери их родовое гнездышко. Но сейчас хватало лишь на необходимое, и то благодаря сделке, а о большем не стоило и мечтать.       Когда-то сможет сделать запланированное. Но не сейчас.       — Я счастлива, что жизнь будет, как прежде, — Энн робко взглянула на свой живот, поглаживая его пальчиками. — Даже лучше. Правда, Джек?       — Конечно, любовь моя! Мы построим вместе новое будущее.       Роуз аж всю передернуло. А ее он так никогда не называл. Любовь моя.       Да, и как жизнь может быть, как прежде? Отца больше не вернуть. Ни его мягкую улыбку, ни успокаивающий голос, ни лучистые зелёные глаза. Замену ему никогда не найти, да и не нужно искать. Он останется жить в воспоминаниях, их сердцах, но светлая грусть не исчезнет никогда. Не исчезнет и ощущение, что чего-то не хватает. Невероятно важного, но необратимого.       Но сегодня не стоило об этом говорить. Их семья могла себе позволить порадоваться хотя бы один день без оглядки на прошлое. Даже если будущее становилось все более и более неопределённым.       Главное, что они вместе — мама и ее две дочери. Лучше бы здесь не было Джека, и тогда Роуз точно бы могла назвать этот день счастливым.       Ей удалось не обращать на него внимания во время обеда, целиком погрузившись в рассказы Энн. Она говорила много о страшных ночах и тусклых днях, не утаивая, что большую часть времени ей было страшно.       — Ты — героиня, Энни, — хмыкнула Роуз, отрезая себе ещё один кусок пирога. — Я бы так не смогла. Заботиться о солдатах, вытаскивать их из состояния смерти, не заботясь о крови, литрах крови вокруг… Меня уж все передёргивает, как думаю об этом!       — Ты поставила маму на ноги, — покачав головой, возразила она. — Я помогала на фронте, а ты — в тылу. Каждый из нас нёс свой долг.       Только какой ценой? Роуз старалась на вспоминать, но знала, что рано или поздно Соломонс придёт требовать вернуть долг. А от вариантов его возможных требований у неё мурашки бежали по спине. Было бы хорошо, если бы удалось отделаться одними деньгами.       — Роза, родная, — обратилась Далия, устало растирая затёкшую шею. — Пойди принеси с кухни цимес*. Я совсем забыла.       Роуз встала и поцеловала маму в седую макушку, выйдя на кухню. Как бы она не хотела делать вид, что все хорошо, исчезнув из поля зрения Джека, ей сразу стало дышаться легче.       По-скорее бы закончился этот длинный день. Ещё немного и она не выдержит и выкинет какую-то глупость, о которой потом еще долго будет сожалеть.       Прихватив тарелку с цимесом, что своими яркими цветами привлекал любое внимание, Роуз уже думала вернутся в гостиную, но остановилось в дверях. Путь перегородил Джек, закрывая за собой дверь.       Она не знала, что сказать — хотелось лишь кричать до срыва связок — но только посильнее сжала тарелку.       — Мои поздравления. Со скорым отцовством, — выдавила она совсем не дружелюбным голосом.       — Роуз, перестань….       — Что перестать? Перестать вспоминать, что было между нами? Сделать вид, что ничего не происходило, и это нормально, что ты, идиот, обрюхатил мою сестру?!       — Господи, Роуз, — чуть ли не прорычал Джек. — Перестань, хотя бы ради Энн, быть такой конченной эгоисткой.       Роуз поморщился. Он знал, что бил по-больному, называя ее так. Ее всегда называли эгоисткой, сколько бы она не поступала иначе. Возможно, это было в крови.       — Я забочусь об Энн. Переживаю за ее будущее. И что она будет делать с ребёнком, которого ты запихнул ей в живот, явно не задумываясь о последствиях, в этом неустойчивом мире?       Он стиснул кулаки, а глаза его полыхнули огнём. Роуз неосознанно качнулась в сторону.       —  Ты — эгоистичная дрянь, раз говоришь такое. Я буду рядом с Энн, ведь она — моя жена! Носит мою фамилию, а также мое дитя под сердцем. И ребёнок в ее животе, о котором ты так нелицеприятно отзываешься — твой племянник, между прочим. У нас будет совместное будущее, и если у тебя не хватает благородства принять нас, то хотя бы не мешай.       Лучше бы он ее ударил. Боли бы было меньше, чем от слов, что сквозили правдой которую, она не хотела признавать. Это же родится ее племянник или племянница. Почему она вообще позволяла себе устраивать разборки с отцом будущего ребёнка ее сёстры?       — Ладно, — сквозь зубы сказала Роуз, но не содержавшись обижено добавила: — А как же письма? Почему ни в одном письме ты не написал, что все кончено, а продолжал меня обманывать?       — Потому, что между нами ничего и было, чтобы его заканчивать, — он вырвал блюдо с цимисом из ее подрагивавший рук. — Нам всем было тяжело, Роуз. Я не хотел разбивать тебе сердце во время войны, рассказывая о наших отношениях с Энн. Ты должна была остаться сильной.       Джек почти вышел из кухни, снова натягивая на лицо привычную усмешку, но Роуз его остановила, обречено прошептав:       — Поэтому ты решил мне его разбить сейчас?       Его плечи напряглись, но он быстро справился с нервами, буднично бросив:       — Думай о ребёнка. Ему нужна любящая тетя, а не обиженная родственница.       Джек вышел, хлопнув дверью. Лишь когда Роуз сползла по стене и села на холодную плитку, до неё дошло, что по щекам текли беззвучные слёзы.