Цитадель сатисфакции

Лёшка Иванов вдруг выдумал новую шалость: просто так и запросто начал травить пошлые голубые анекдоты. Он всегда начинал внезапно, с ходу: — Ебёт один гомик другого, а тут… Или в тесном лифте выдавал нечто подобное: — Заходят как-то два гомосека в бар, а бармен им и говорит… Или прямо на улице бахал совсем уж несносное: — Сосёт один у другого и вдруг замечает… И все анекдоты в таком духе, из самых пошлых пабликов. И всё бы ничего, но Пашку эти истории смущали просто до потери сознания. Приступы стыда были почти как панические атаки. Щёки его пылали, искрились жаром. Сердце давало перебои. Дыхание сбивалось. В глазах темнело. Но это только еще больше подзадоривало хулиганистого Лёшку. — Ебут как-то одного гомосека, а он и спрашивает… Пашку это всё так измаяло, что он уже начал рефлекторно зажимать уши ладонями. Лёшка при виде этого ликовал, не скрывая! — Нет! Ты послушай! Ну смешно же! — И начинал отдирать Пашины ладони от пылающих ушей. Это не то чтобы мучило Пашу, просто чувство стыда в таких случаях было совсем уж невыносимым. Помучившись одну ночь бессонницей, Паша пришёл к выводу, что это не анекдоты мучат его, а Лешка мучит. А значит — нужно мучить Лёшку в ответ. Нужно сотворить с ним нечто такое, от чего он сам задохнётся от стыда. На следующий день душную жару вместе с людьми смыл сильный ливень. Они забежали в подворотню. Спрятались под козырёк. Когда поутихло, в глазах Лёшки заиграли хулиганские искорки и он начал: — Собрались как-то гомосеки в поход… Пашка схватил его за шиворот и впился в губы. Хорошо так, смачно, с языком. Чтоб уж наверняка. Ему всё казалось, что Лёшка его оттолкнет, обругает, даже ударит… Но тот только прилип ошарашенно к мокрой стене и захлопал глазами. И тут же, тут же — о, этот сладкий миг возмездия! — уже Лёшкины щеки заполыхали огненным румянцем. Домой они возвращались в полном молчании, и только когда проходили тихий закуток у гаражей, Лешка опять заикнулся: — Старый педик ебёт молодого… Пашка тут же кинулся на него, но Лёшка наклонил голову и сжался. Они начали бороться, и поцелуя так и не вышло, только Пашка обслюнявил Лёшке щёку и ухо. Взлохмаченный, тяжело дышащий Лёшка взглянул на Пашку, но тот только хищно облизал губы. Так они и разошлись по домам. На следующий день Лёшка не появился. Не позвонил и не пришёл. Пашка сам звонил ему и оставил несколько сообщений, но все они остались без ответа. Это было странно. Без Лёшки было непривычно скучно и тихо. И ещё Паша вдруг ощутил, что никак не может расслабиться. Что-то тоскливое и душное сжимало сердце, и он никак не мог сбросить это ощущение. Он совершенно не мог отвлечься. Ни сериалы, ни книги, ни музыка — ничто не лезло в него. И вдобавок эта изматывающая, сводящая с ума потребность каждые десять минут проверять почту: не объявился ли, не ответил? Но Лёшка не объявлялся и не писал. Это бесило. Хотелось разбить телефон. А ещё лучше — Лёшкину голову. А ещё лучше — самому… Лёшка заявился сам, собственной своею персоною. Стоял в дверном проеме и улыбался, как будто ничего и не было. — Привет! — радостно заявил он. — Привет, — хмуро и недовольно буркнул Паша. — Пойдём погуляем. Место одно прикольное покажу. Хотелось послать его куда подальше с его местом, но Паша не выдержал, не утерпел. Согласился. У Лёшки была шапка густых, золотисто-солнечных волос, до самых бровей. Детские, светлые, открытые голубые глаза, впрочем, с хулиганскими искорками. И тонкие губы, которые охотно превращались в настолько яркую и обворожительную улыбку, что на него, сволочь, невозможно было злиться. И вот эти золотые локоны, и эта улыбка намертво впились в самое сердце Паши. И Паша мучился чем-то страшным и сладким, дурманящим, ненавистным и обворожительно-милым. И ему хотелось мучить Лёшку в ответ. Как сам он мучился и изнывал. О, какое это было невыносимо сладчайшее желание! С любопытством оглядев Пашу снизу доверху, Лёшка улыбнулся и спросил: — Чё такой кислый? — Пошёл ты на хуй! Вот так и поговорили. Нужно было ещё накинуться на Лёшку и связать его в узел так, чтобы он взмолился о пощаде, но Лёшка улыбнулся так широко, весело и солнечно, что всё зло и недовольство выветрилось из Пашиной души. Тёмная удушливая корка отвалилась от сердца, и оно задышало жизнью. Как только появился Лёшка, сразу захотелось всего: жить, говорить, смеяться, ругаться… Ругаться хотелось особенно. — Дебил ты кривой! На хера тебе телефон?! Я тебе звоню, пишу. Где ты? Что ты? Уехал? Может, в больницу попал? Или умер?! — Я пропал всего на три дня. Я был занят. Я хотел… — Ты, блядь, сообщение одно не мог отправить?! Одно грёбаное сообщение! Лёшка моргнул. Задумался. — Прости… Я не знал, что это так важно… Теперь я всегда буду тебе писать. Паша тоже представить себе не мог, что это так важно. А это оказалось важно. — Ну вот это место! — объявил Лёшка. Они были в капитальных кирпичных гаражах. Достав длинные ключи, Лёшка открыл дверь, и Паша заглянул внутрь. В гараже стояла «Марк 2» в сотом кузове, большая, как бассейн. Только двигателя у машины не было. Внутри их ждал просторный тёмный велюровый салон. В машине было сумеречно, тихо и загадочно. Интимно. Лёшка включил планшет. — Вот. Можно кино посмотреть. Или сериалы. Я эти дни тут все убирал, разгребал, мыл, пылесосил. Приводил в порядок. А ты ругаешься. А ещё… Тут на планшете порнуха есть. Если хочешь, можно подрочить. На экране появился голый мужик и баба с огромными титьками. — Тебе надо, ты и дрочи! — отмахнулся Паша почти уже беззлобно. «Чё он удумал? Ведь затевает что-то! Но я обязательно его раскушу! Я даже кое-что знаю. Если завтра он притащит порнуху с какими-нибудь трансгендерами — я знаю, к чему это всё приведёт!» — Вот ещё… — И Лёшка достал ведёрко спелой черешни. — Мать вчера целый таз притаранила. Тут уж Паша не выдержал и взял пригоршню сочных ягод. На следующий день Лёшка не принёс порно с трансгендерами. Он закачал порно с трансвеститами. — Мужики переодетые, — пояснил он. — Бабы как будто. А ведь даже и не отличишь. Вот эта так вообще красавица. Трансвеститы, как и натуральное порно, Пашу не прельщали. Не вызвали у него интереса и трансгендеры, которыми Лёшка потчевал его на следующий день. Он ждал финального акта. Ждал окончания этой многоходовки. И он дождался. — Вот… — объявил Лёшка. — Прикольную нашёл. Тебе понравится. На экране планшета появились голые мужики. — Ой! Не то! Чёт не то закачалось. Удалить? — И он своими невинными детскими голубыми глазами посмотрел на Пашу. — Да ладно уж. Оставь… — махнул рукой Паша. Всё получилось именно так, как он и предполагал. Окольными путями от гей-анекдотов Лёшка приволок его к гей-порно. Поначалу он сидел спокойно. Расслабленно. Салон машины был укромным и надёжным местом. Только щёки немного горели. Загорелые мужики в татуировках совокуплялись около бассейна. Паша не спеша ел черничное мороженое из пластикового ведёрка. Он и сам не заметил, что́ с ним случилось. В какой-то момент он ощутил, что сердце разбухло в груди. Воздуха стало маловато. Лицо горело. Во рту пересохло. Член жарко зудел и сочился липким. На соседнем сиденье был Лёшка. С умным видом смотрел в экран. Загар у него был просто волшебный. Пашка загорал плохо, но Лёшка всегда покрывался ровным сочным загаром. Таким красивым, что хотелось откусить от него кусочек. А ещё лучше — съесть Лёшку всего целиком. Паша сам не уследил, как рука его пробралась в шорты и сжала член. Было жарко, и трусов он не носил. Футболка, шорты и шлёпки — вот и вся одежда. И уже через минуту он сидел тяжело дыша, сжимая полный кулак спермы. Лёшка с самодовольным видом швырнул в него упаковкой салфеток. Они начали ржать. Дурачиться. Был самый разгар лета. Каждый день Лёшка старался притащить новую порнуху. Он любил оргии, где всей толпой набрасываются на одного. Паше такое было непонятно. Ещё он любил русское, с разговорами. А Паша русское терпеть не мог. Ему нравилось с парнями, близкими ему по возрасту. А ещё ему нравилось порно на улице, где-нибудь в подворотне, парке или в лесу. Нередко они проводили в машине весь день. Брали клубнику, черешню, дыню или арбуз. Большую упаковку мороженого. Гигабайты гей-порно летели без остановки. А устав от онанизма, они смотрели сериалы или новинки кино. Это было так приятно и так легко. Паша не видел в этом ничего предосудительного. Душа его была спокойна. Как-то раз он сказал: — У Супермена была Цитадель Одиночества, а у нас это будет Цитадель Сатисфакции. — Чиво? — Ну помнишь же, Мик Джаггер пел: I can't get no satisfaction. «Я не могу получить удовлетворения». А мы тут типа можем… — Слушаешь такое старьё? — спросил Лёшка. Сам он слушал какой-то русский панк-рок. Паша поднял ладонь, чтобы шлёпнуть его по голове, но Лёшка так просиял улыбкой, что Пашка промахнулся и влепил ему по колену. Они начали ржать, бороться. Салон был большой, места для борьбы хватало. Японцы построили эту машину на совесть. Так проходили их беззаботные летние деньки. И Паша мечтал, чтобы так было вечно. Но нет ничего вечного под этой луной. Всё меняется. Изменился и Лёшка. Паша понял это, когда заметил, что тот стал меньше улыбаться. Паша чувствовал — это не оттого, что Лёшка устал или ему надоело. Нет. Просто человеку жаждущему не до улыбок. Страсть не терпит легкомыслия и ребячества. Лёшка вынашивал какой-то план. Паша понял, что ошибся: гей-порно в Цитадели — не финал. Это была просто очередная глава. Финал ожидал впереди. И Лёшка опять пропал. Хоть на этот раз ему хватило ума послать пару сообщений и быть на связи. Слово своё он сдержал. Сидя в квартире, как узник в одиночной камере, Паша вдруг осознал, что без Лёшки у него нет нормальной жизни. Мысли, чувства, желания, потребности и интерес — всё это потухает без Лёшки, рассыпается, становится безвкусным и ненужным. Это было неприятно, но он не знал, как это исправить. Это было безграничное чувство, грозное и завораживающее, как гроза на горизонте. Всё, что он мог — только подставить своё лицо небу, ожидая дождя. Лёшка заявился невыспавшимся и помятым немного. Чувствовалось, ночью он спал плохо. Много в его сердце было огня и борьбы. — Ну как ты? Пойдём погуляем. Привычным шагом Паша направился в Цитадель, но Лёшка остановил его. — Ты куда? — В гараж. А куда ещё? — Что, понравился гараж? Но нет, сегодня не туда. Пойдём, покажу тебе место поприкольнее. Паша согласился. Он согласился бы, даже если бы Лёшка предложил ему пойти ограбить банк. За домами было озеро. На ближнем берегу стояла детская площадка и ходили люди, но на дальнем — никогда никого не было. До домов и людей далеко. Хоть голышом скачи — никто не заметит. Они сели на траву у берега. Было жарко. Паше мучительно хотелось взять его за руку и просто сидеть молча и смотреть на озёрные кувшинки. Лёшка тоже молчал. Смотрел то на дома, то на воду… то на Пашу. У Паши были тёмно-каштановые волосы. Длинная чёлка с правой стороны до самых губ, скрывающая глаз и половину лица. Карие глаза и пухлые, красиво очерченные губы. Тонкие пальцы и белая кожа, такая нежная, что были видны голубые жилки. Вот эта-то голубоватая голубизна и мучила Лёшу больше всего. И ещё — хрупкие пальцы, которыми Паша раз за разом убирал чёлку с лица на затылок. И ещё… Да много чего ещё в нем мучило Лёшу, не давало покоя. — Я хочу тебя спросить, только ты ответь честно… — Угу… — согласился Паша, наблюдая за тем, как его левая рука выщипывает травинки. — Ты хочешь большего? — спросил Лёшка, замерев. — Чего? — Большего. — Большего чего? — Блядь, задрал тупить! Отвечай на ебучий вопрос! — Я туплю? Я не понимаю, что значит «большего»! Лёшка нервно огляделся. — Блядь! Ты хочешь секса, тупица?! — С кем? — тупо сморгнул Паша. — С Джонни Деппом! Вон он идет сюда, видишь?! Со мной, идиот! «Вот оно! Начинается! Развязка! Финал!» — глухо ударилось сердце. — Не знаю, как тебе, а мне уже надоело просто дрочить. Я хочу секса. С тобой. По-настоящему. Ты согласен? Глядя в траву, Паша кивнул. Сердце сжималось очень сильно, говорить было проблематично. — Скажи голосом, вслух! — Да. — Посмотри на меня, мне в глаза и скажи. Собрав остатки сил, Паша поднял голову и посмотрел на Лёшкины золотые волосы. — Да. Я согласен.