Одно и тоже дважды не загадывают

      Я помню тот день так точно, будто это было вчера. А прошло уже больше пяти лет. Это был летний, очень душный и жаркий день. Воздух перед глазами буквально плавился, а к любой поверхности было очень тяжело прикоснуться. Сейчас намечалось очередное собрание старших и отец пригласил меня, как он сказал, просто послушать, посмотреть. Мне было даже отведено почётное место рядом с ним по левую руку. По правую сидел Шого — личный телохранитель Масаоми и человек державший ответ за безопасность нашей семьи. Рядом со мной лениво развалился Аомине Дайки, потягивая энергетик через трубочку и постоянно зевая. Хмурый Шинтаро расположился рядом со своим отцом и был поглощен разговором о новой больнице.       Прямоугольный длинный стол, выструганный из красного дерева через время уже был плотно забит едой, саке и бумагами. Разной масти и положения мужчины плотной стеной расселись по кругу и, кажется, что даже не обращали на нас, молодняк, никакого внимания. Один из них запомнился больше всего: худой, я бы даже сказал тростинка, с угольно-черной шевелюрой, туго стянутой в хвост и бездонно-синими глазами. Это был старший брат Аомине. Не родной, двоюродный. Наверное, потому они так разительно отличались друг от друга. Да и не особо были близки. Хаюкава всё время жевал зубочистку, время от времени перегоняя её с одного угла губ в другой. Держался ровно, солидно, в отличии от младшего брата и все время хмурился.       Разговоры о важном, которые Масаоми имел привычку устраивать, но слушать лишь на половину, быстро переросли в дебаты. Хотя, это скорее стало очень громкой руганью. Ноль конструктивности, ноль чего-то хоть отдалённо похожего на разговор людей. Молчали только я, Шинтаро, Дайки, сам Масоми, Шого и Хаюкава. Последний отчего-то очень злобно сверкал в сторону младшего брата и рычал на каждого, кто хотел пересесть за рядом стоящий пустой стул. Оно и понятно — его хозяина держат в подвале этого дома.       Смотреть на Ишиватору было больно, чуть ли не до рвоты неприятно. Тошнотворно-сладкий запах пота и крови въелся в бетонные стены, которые, я полностью уверен, и сейчас скрывали его бешеный вопль. Вырванные ногти на ногах, подгнивающие следы от раскаленного металла. Ишиватору признали придателем раньше, чем разобрались в ситуации.       Тридцать три мужика драли глотки друг на друга, пытаясь решить, что делать с Ишиваторой. Вскоре решили коснуться ситуации глубже. Дайки встрепенулся, насторожился. Жвалки на его челюсти загуляли и, кажется, я даже услышал скрип зубов.       Ишиватора Айка виновато потупила взгляд в землю вишнёвого сада. На её лице читалась лишь вина за брошенные в гневе слова. За ябидничество. И если сейчас она сделает хоть одно лишние движение в сторону Дайки и продолжит клеветать на него, то, клянусь, я вырву ей кадык собственными руками. В успокаивающем жесте кладу руку на плечо Аомине и одними губами клянусь защитить его. Дайки в свойственной ему манере дико скалится и смотрит прямо на Ишиватору.       Шого прочистил горло, — ЗАТКНУЛИСЬ ВСЕ, МАТЬ ВАШУ! — Крик, проникающий тяжёлым басом в сознание каждого, мигом успокоил толпу.       Масаоми обвел присутствующих леденящим душу взглядом и оскалился так хищно, что у меня начало сводить дыхание, — Ишиватора, ты же знаешь, что на собрании нет места женщинам. — девчонка кивнула, сжимая кулаки под столом. Её нервно дёрнуло, — Встань, это не твоё место. Да и нечего женщине сидеть за одним столом с мужчинами — Айка послушно встала, — А теперь рассказывай, как было. Но, помни, что от твоих слов зависит сразу две жизни.       Я оцепенел от ужаса. Что значит две жизни? Дайки рядом со мной заметно побелел.       Айка собралась с духом, выдохнула, — Аомине Дайки… ударил меня случайно. Мы ругались, так как он увидел меня с другим парнем. Но между мной и тем парнем ничего не было, так что Аомине начал ссору с пустого места… — голос её дрожал, раздражая ещё больше.       Аомине освирепел, вскочив со своего места и заорав дурниной, — ДУРА, Я ТЕБЕ СЕЙЧАС НЕ СЛУЧАЙНО ЕЩЁ РАЗ ЗАЕДУ! Я ЧТО ПО ТВОЕМУ СЛЕПОЙ И СОВСЕМ НЕ ВИДЕЛ, КАК ВЫ ЗАЖИМАЛИСЬ?!       — Сядь, сопляк! — Шого подскочил к Дайки первым, крепко сжав плечо и усадив обратно.       От такого бунтарский характер Дайки совсем стал неуправляемым, — А что за хуйню она несёт?! Тупорылая шлюха!       — Завали свой грязный рот! — Хаюкава, до этого молчавший и лишь державший вид спокойствия, подскочил со своего места, упираясь руками в стол. Тарелка от его резкости отскочила в сторону, закружившись, — Следи за языком, щенок! Ещё одно слово в сторону госпожи…       — Да я и тебе сейчас по ебучке съезжу, защитник хуев!       Дайки напрягся ещё сильнее и резко встал, совсем не обращая внимания на руку Шого. Тут уже стоило вмешаться мне, — Аомине, сядь и успокойся. — я даже не смотрел на него, уставившись прямиком на брюнета, — Хаюкава, — мой голос походил на тон Масаоми. Внутри круга начала разрастаться ощутимая напряжённость, — Ещё одно слово в сторону моего человека и я возьму на себя ответственность за смерть троих людей. Обойдёмся малой кровью если ты заткнешься и будешь ждать решения собрания.       — Растешь, как на дрожжах, — хмуро подметил Масаоми бросив в мою сторону короткий, одобрительный взгляд, — Шого, мы не добьёмся правды таким составом. Выводите Ишиватору.       Ишиватору не вывели, а буквально вытащили из дома под руки. Двое взрослых мужчин, шириной превосходивших двух меня каждый, держали его, постоянно пытаясь поставить на ноги. Но выходило очень хреново. Ишиватору трясло, лихорадило, он еле мог раскрыть левый глаз. Правый же посинел от самого лба и до кончика носа, гиматома грозилась оставить своего хозяина без зрения, если того срочным образом не отдадут врачам. Кончики пальцев на ногах приобрели фиолетовый оттенок и покрылись запекшейся кровью. По плечами на торс стекала темно-багровая кровь, создавая рисунок невообразимой жестокости.       Айка завизжала. Из её глаз тут же хлынули ручьём слезы. Аомине дёрнулся в её сторону, ведомый только ему известным чувством. Но осекся и крепко сжал кулаки. В его правде я не сомневался и секунды, когда услышал чёткую историю о том, как Айка зажималась по углам. Я ни разу не позволил себе усомниться в его словах. И даже сейчас, смотря на то, как искалечили Ишиватору не позволю себе дрогнуть перед лжецами и дать им защиту. Они заслужили.       Первой на крик перешла Айка, — Стойте! Стойте же! — она рванула к своему родителю, но смогла лишь дёргать ногами, обхваченная за торс Хаюкавой. Молодой мужчина жмурился, держа девчонку крепче. — Остановите эту жестокость, Масаоми-сан! Если хотите, то это из-за меня! Я, действительно, почти изменила Аомине. Мой отец лишь пытался отстоять честь непутевой дочери!       Глаза товарища наполнились болью, горечью правды. — Дура. Лучше б молчала, — Дайки сказал это одними губами, еле уловимо.       — Оставьте папу в покое! Он не заслужил! — Айка срывалась на хрип, пытаясь перекричать наступившую тишину.       Масаоми склонил голову вбок, гуляя взглядом между Айкой и её отцом. Он думал не долго, а после вынес свой вердикт, — Ишиватора Айка, ты стала личным палачом для своего отца. Все же знают, что никто не имеет права покушаться на жизнь и здоровье моей семьи? — все застолбенели, плотно сомкнув губы и ждали, — Объявив охоту за головой юнца Аомине Дайки ты подверг опасности моего сына, Ишиватора. И сделал это очень зря, стоило строже воспитывать своего ребёнка, того и гляди, проблем было меньше. Я оставлю твою жизнь, но заберу сразу все пальцы, как у предателя. Твои кисти мы сложим в сумку со льдом, может быть и спасут хорошие врачи, — Масаоми тогда пожал плечами настолько непринуждённо, что под кожей забегали насекомые. Но его взгляд быстро переметнулся к Дайки, — Аомине Дайки… Пять ударов плетью по спине. В назидание о том, что не стоит выбирать предателей. В будущем будешь более избирательным в своём окружении.       Меня затрясло от ужаса. Бросило в дрожь от того, как Аомине легко улыбнулся, почесывая за ухом. Голос его чуть дрогнул, — Ну, пять не десять. Ты, Шого, — он посмотрел на телохранителя улыбчиво, — Нежнее главное, мне ещё в баскетбол перед девчонками раздетым гонять.       Шок смешался воедино с улыбкой Дайки, криком Айки и зашумевшей толпой. Но, никто не осмелился назвать это безумством.       Никто. Кроме меня.       — Отец! Ты не посмеешь тронуть моих людей. — откуда в тот день во мне взялась эта смелость я не имею представления. Но звучал я чётко, громко и совсем не так, как хотел бы слышать меня Масаоми, — Это безумство!       Масаоми осекся, Дайки побледнел и попытался встать между нами, оттягивая меня за свою спину, — Сейджуро, ты зарываешься ногами в жир сейчас. Тебе стоит молча принять мой приказ и наблюдать.       — Я повторю громче! ТЫ НЕ ТРОНЕШЬ НИ ОДНОГО ИЗ МОИХ ТОВАРИЩЕЙ. — я запнулся, стараясь принять свое решение, — Хочешь крови — терзай меня. — и добавил уже намного тише, — Не в первый раз уже, переживу.       Его лицо раздалось неподдельной яростью. Губы задрожали и он усмехнулся так мрачно, что меня обдало холодом, — Сопляк. — наше противостояние взглядами перешло в настоящий ураган, когда он заговорил вновь, — Надеюсь, все слышали, какой у меня вырос благородный сын. Готовь спину, идиот. Шого, шесть ударов за благородство и ещё четыре за дерзость. А бить будешь вишнёвой ветвью, которую срежет Аомине во-он с той сакуры.       Я проследил за взглядом Масаоми и, клянусь, стал вмиг холоднее самой бурной зимней ночи. На той вишне, которую указал Масаоми, когда-то повесилась моя мать. То ли злая шутка судьбы, то ли изощренная ирония Масаоми, но я шёл на развязку будто воды в рот набрал.       В тот день внутри меня что-то оборвалось. Тонкая надежда на светлое будущее треснула хрупким хрусталем внутри и оставила мелкие осколки по всей душе. Шрамы, что я получил телом болели гораздо меньше, нежели раны внутри меня - гнойные и незаживающие. И не потому, что я увидел ходячий труп или сам им чуть не стал, а потому, что услышал приговор. Все побои, что я стерпел до этого показались мне в моменте укусом комара.       Первым казнили Ишиватору. Я никогда не забуду душераздирающий плачь Айки. Я никогда не забуду фонтаном хлынувшую из-под топора кровь. Не забуду с каким звуком упала на землю сначала левая кисть, а следом правая. И этот холодный, совершенно отрешенный взгляд Масаоми. Ему было плевать. Он не почувствовал ничего, никак не выразил отвращения, сожаления или хотя бы радости от своего приказа.       Я же свое наказание хотел принять с гордо поднятой головой. Первые четыре удара тонкой, хлесткой ветви я принял более, чем спокойно. Не сводил взгляда с отца, намекая, что мне совсем не больно. Я привык. Тяжелее стало с шестым ударом — ветвь прошлась наискость, распопоров уже поврежденную, горящую кожу на спине. Шого бил не слабо, скорее всего испытывая удовольствие быть палачом для мальчишки, из-за которого и сам не раз получал выговоры. Седьмой удар вызвал стон сквозь зубы. Я уже чётко ощущал, как тонкой струйкой кровь сочилась вниз. Стало тяжело и больно дышать. Солнце не щадило, вызывая волну жара по всему телу.       Вокруг меня разрослась толпа тёмными силуэтами. Мне виделись в их взглядах сожаление, жалость. А в нескольких лицах удалось разглядеть и понимание. Это нисколько не приободрило. Наоборот заставило лишний раз задуматься над тем, насколько его боятся, что даже сейчас лишь молча наблюдают за тем, как отец устроил прилюдную порку для родного сына.       На восьмой и девятый удары я уже сотню раз проклял свой длинный язык, но продолжал задирать подбородок все выше. Спина горела. Я чувствовал, как от тяжёлой руки Шого кожа разошлась в разные стороны. Это были первые два шрама, проходящие по диагонали от верха левой лопатки к низу правой. Десятый удар, самый болезненный и беспощадный, рассек прямо по центру первых двух и был чуть косым, почти соприкосался со шрамом от восьмого удара. Здесь, кажется, у Шого все же дрогнула рука. Боль, адская и всепоглощаюшая заглушила все звуки вокруг. В глазах уже давно потемнело и через несколько мгновений после окончания порки я позволил себе опустить голову.       Дышать было тяжело и больно. Каждый вдох сильнее рвал кожу, было проще задохнуться. Солнце пекло, сворачивая кровь, бодрым ручьём текшую по рёбрам, пояснице. Мне было больно не только физически, но и душевно. Я надеялся, что Масаоми хотя бы раз отведет взгляд, дрогнет. Но нет, он скучающе смотрел на меня все время, подперев подбородок кулаком.       В тот день мне было четырнадцать. Дайки через месяц исполнялось пятнадцать. Шинтаро пятнадцать исполнилось неделю назад. Это был конец первого года средней школы. Это был тот самый переломный момент, который мы пережили втроем. Этот день стал точкой невозврата.       Шестнадцатое июля — день, когда я отрёкся от своей человечности, создав вторую личность.

***

      Сон, будоражащий кровь и сознание, заставил слишком резко распахнуть глаза. Передо мной поплыли пятна, ослепляющий свет настольной лампы вынудил снова с силой сомкнуть веки. Я терялся в реальности, пытаясь нащупать телефон под подушкой, остро пахнущей старьём. Время, тянущее само себя, ползло неумолимо долго. А ведь оно так важно и столь дорого для меня.       Деревня в Киото встречала меня прошедшей ночью не развёрнутыми объятьями, а суровым, зимним взглядом. Куроко Хироши, являющийся моим родным дедушкой, заменивший родителей, медленно качнул головой в разные стороны. Он держал руки, сложа на груди, от чего мне достаточно ярко открывалась его прошлая жизнь. Я перелетел напрямую, высаживаясь в одной из портовых деревушек, а после очень долго шагая через лес. Наверно, только желание спастись от самого себя и спортивная закалка не дали мне упасть лицом в землю, сырую от дождей.       Даже сейчас, если судить по наручным часам, проспав около полутора суток и чуть отстранившись от своего второго Я — в зеркале мог увидеть лишь разноцветные глаза, не дававшие покоя. Он все никак не хотел отступать насовсем, отдавая набатом в ушах ядовитыми фразами. Напевая до боли в сердце знакомую мелодию колыбельной. Пить таблетки горстями было выше моих сил, да и помогало лишь в купе со здоровым сном и полным отсутствием натянутости нервной системы. А в свете последних событий все, что удавалось хорошо — дыхательная практика, спасающая от ночных панических атак. Всё остальное получалось лишь притягивать за уши и с неотступающим тремором в руках — пытаться ухватиться за последние нити разума.       Пучина отчаяния, всепоглощающая и бездонная, разворачивалась в груди с каждым днем все больше, едва ли не открывая с пинка врата внутреннего Ада. Сдерживаться приходилось в два раза усерднее, чаще. Столь желанный образ её непорочности, воспоминания сладости губ давали хоть какой-то смысл для сопротивления самому себе. Но, с каждым днем находиться рядом, стараясь отдалиться, становилось всё тяжелее и тяжелее. А в те секунды, которые давали надежду хоть на какое-то просветление в её глазах, я был искренне счастлив, прогоняя по кругу их позже раз за разом в своей голове. И давая этим лишь очередной повод укусить самого себя за руку. Как там говориться: «Не кусай руку, которая тебя кормит»? Он же делал это с особой изощренностью.       Я чуть не задохнулся, окутанный чужим, но столь родным, тембром голоса, — Ты же сам вечно подкидываешь мне всю самую сочную грязь. — насмешливо раздалось эхом по всей комнате.       Я не смел поднимать глаз, плотно зажмурившись. Я не хочу видеть своё собственное отражение в зеркале, — Заткнись! — еле разжимая губы, цежу сквозь зубы, — Заткнись, пока я не раздолбал это чёртово зеркало.       — Какой забавный, утю-тю!       Я всё же поддался любопытству и стал наблюдать за тем, как реальность исказилась в очередной раз, выдавая ложную картинку. С той стороны отражения Я стоял, скорчив гримасу и сомкнув губы уточкой. — Да что б тебя! — отвернувшись, добавляю чуть более задумчиво, — Где мои таблетки?       В среднем привычка вырабатывается за двадцать один день. Но, стоит помнить, что триггер нуждается в действии, а после в сладком подкреплении. Моя же привычка заедать его появления горстью нейролептиков, а после пытаться уснуть была подкреплена лишь страхом в один прекрасный день сигануть с крыши. Не совсем сладко, правда?       Свет тусклой лампы на тумбочке освещал едва ли половину кровати. Искать что-то в таких условиях было просто не выносимо. Учитывая, что эфирный образ Меня слонялся вслед по комнате, раздражая изнутри нелепыми высказываниями. В целом, совершенно безобидный, если не впадал в состоянии неконтролируемой агрессии. Провокацией могло стать что угодно и кто угодно — вплоть до неправильно подвязанных шнурков. Каждый мой день превращался в каторгу, я делал одни и те же действия — выполнял с невообразимой точностью и превращал свою жизнь в один сплошной день сурка. Лишь бы вновь не очутиться зажатым в угол комнаты в очередном приступе.       Долгие три года начальной школы, проведенные дома под присмотром врачей. Долгие три года, проведенные в компании одних и тех же лиц: Шинтаро, его родители, Масаоми, психиатр, поселившийся у нас в доме на первом этаже, прислуга. Я усваивал и впитывал всё, что с остервенением вдалбливал в мой детский разум Масаоми. Он не жалел ни времени, не сил, ни моего здоровья — сам, верно, слетел с катушек, пытаясь хоть как-то заполнить пустоту внутри от потери жены. По крайней мере мне искренне хотелось верить в это, пока в один прекрасный день я не вступил в баскетбольный клуб. Это было чисто моим желанием и ничьим больше. Наконец-то тяжёлая рука мужчины в костюме ослабила хватку на шее и почти даже перестала бить.       Вот только Шинтаро потянулся за мной. Изначально мне казалось, будто бы Масаоми приставил ко мне молчаливого, очкастого парнишку. Но, когда этот самый парнишка прикрыл меня от разъяренного отца — я понял, что ему можно верить. Вот так вот и появился в моей жизни первый человек, которому я доверял процентов на девяносто пять, предпочитая опускать некоторые моменты домашней жизни.       — Эх, ностальгия, — томно протянул Он.       Ощетинившись, стараюсь не смотря в его сторону, ответить максимально холодно, — Исчезни, плод больной фантазии.       — Ты такой злой последнее время! — он стоит за моей спиной. Его присутствие слишком явно ощущается, но обернувшись вижу лишь мрак за окном, — А ведь раньше ты даже любил меня. — добавляет уже чуть задумчиво и настолько близко, что перехватывает дыхание.       — Угу, — я киваю самому себе, шарясь по карманам сумки, — До тех пор, пока ты не решил, что быть плохим заебись и тебе это нравится.       — А может до тех пор, пока ты не зассал показывать меня Ёширо?       Я болезненно сморщился. Будто бы внутри что-то зажглось, раздавшись пожаром по всему телу. — Ты причиняешь ей боль. — в отражении стеклины Он стоит, оперевшись о противоположную стенку. — А ещё ты причиняешь боль всем, до кого можешь дотянуться.       — Что-то похожее на правду в этом есть, — невесело кривится на одну сторону, вызывая новую волну пожара в груди, — И поэтому ты так старательно упихиваешь меня поглубже. А потом просишь помощи и скулишь, наблюдая за тем, как я веду дела.       Заветный коробок лежит на подоконнике, заваленный вчерашней одеждой, — Я тебя не просил о помощи. — отрезаю, вновь пытаясь не слушать.       Он не останавливается, продолжая распевать так злобно и саркастично, находясь слишком близко, будто бы внутри меня самого, — Да, и именно потому, что ты никогда не просишь у меня помощи, дела твои идут слишком уж хреново. Тебе, наверно, не хватает отцовской хватки…       Я не выдержал. Вытянувшись стрункой перетянутой гитары, наотмашь кидаю за спину горшок с цветком. Глина звонко разбивается об стену, чуть оглушая. Я попал? Интересный вопрос, попал ли я в своё собственное воображение. Да почему я вообще вижу то, чего не существует?!       — Теряешь прицел!       Трясущимися руками открываю банку с таблетками. Раздражение волнами бьётся внутри, выражаясь сбитым дыханием. Хочется хотя бы на секунду закрыть глаза и ощутить полное одиночество. Но, увы, я слишком четко и слишком ясно вижу свой собственный образ рядом. Он идеально похож на меня. Совершенная, точная копия, которая редко когда ошибается. Но, разве ж это человек? Эфирный образ того, кем мне не стать. Не потому, что я недостаточно хорош. Наоборот, я слишком хорош для того, чтобы становится им. Я принял его лишь единожды, о чем впоследствии очень пожалел. И жалею, к слову, по сей день.       — Сей?       Меня пробило током. Дедушка, живой и вполне реальный, стоял в дверном проеме, подсвечивая всё вокруг фонариком от телефона. Он осмотрел меня, сбитого, напряжённого, а после и горшок с цветком. Образ его исчез, оставив за собой лишь запах чего-то горького.       Я отлепил присохший к нёбу язык, заговорив, — Да, дедушка?       — Ты чего не спишь? — он добродушно улыбнулся мне, щёлкнув по включателю. Свет ослепил на доли секунды, — Время-то четыре утра.       Я огляделся. За окном всё ещё было подозрительно темно для этого времени, — А по виду всего два.       Хироши пожал плечами, проходя вглубь комнаты ближе ко мне. Он всё еще с некой досадой косился на разбитый цветок, — Так циклон! Ты посмотри какие тучи!       Я подошёл ближе к окну. Там, на небе, действительно, собрались чёрные, разряженные тучи, — И вправду, циклон.

***

      Уже ближе к обеду, когда солнце чуть выглянуло, дед вытащил меня на улицу. Про утреннюю уборку мы старались не говорить, лишь немного хмурился дед, наблюдая за мной краем глаза, — Ты иди, дровишек чуть поколи, а то прохладно вечером будет.       Делать было особо нечего, да и не хотелось напороться на допрос с пристрастием. Дед громко цокнул, когда я снял бесформенную футболку и повернулся спиной. Дедушка осел на хрустящей лавке возле дома и продолжил наблюдать. Всё его негодование можно было прочесть не то, что по глазам — на лбу бежала строчка. Хироши всегда был против того, чтобы я или Куроко вступали в ряды якудза. Как и был против того, чтобы Масаоми продолжал это дело. Когда-то построенная им и его лучшим другом, ныне покойным Нагисой, империя должна была наконец поднять белый флаг. Именно так считал Хироши, наблюдая за тем, как Масаоми губит себя, меня, да и всех вокруг в погоне за идеалами отца.       Борозды шрамов на спине загудели. Старые раны, уже почти и забытые мною, вновь дали о себе знать, когда оказались под тяжёлым взором дедушки. Когда-то меня выпороли по приказу Масаоми. В назидание о том, что не стоит перечь старшим. Это была прилюдная экзекуция. История проста, как белый лист. Я был глупым подростком, максималистом, который очень любил преувеличить свою значимость. После того дня, когда мою спину буквально сшили по кусочкам, а сам я провалялся месяца два в больнице и чуть было не вышел в окно, растроганный публичной поркой, и начались проявления второго Я.       Первый достаточно чёткий в памяти случай пришёлся на долю Атсуши. Я тогда чуть из штанов не выпрыгнул, когда понял, что способен на большее и пройдёт время — этим большим станет Масаоми. Я взращивал в самом себе монстра. А потом, когда слава от побед, достижений и признания обществом, как лидера, совсем вскружили голову — появилась она. Та, чей голос был подобен пению птиц, та, кто острым и колючим взглядом могла осадить сразу двух монстров. Ёширо стала чем-то более совершенным, чем мы оба вместе взятые.       Наши отношения развивались в геометрической прогрессии. Было сложно скрываться от отца, на всякий случай ещё и от товарищей. Но, чем дольше и я находился рядом, тем сложнее было отказать самому себе и уйти. Такая нежная, но очень грубая, стойкая и очень ранимая одновременно. Она будто бы отражала меня самого, казавшись с виду хрустальной, а внутри будучи железной. В Ёширо не было и грамма чего-то лишнего, порочного, неправильного. Идеальная во всём: внешне, внутренне, да даже в учёбе она могла оказаться выше, если бы так часто не уступала мне. Её уступки бесили, раздражали. Но, после она обязательно очень мило улыбалась и щёлкала меня по носу, приговаривая, что в следующий раз точно уделает.       А может, я просто идеализировал её? Ёширо была первой из девушек, кто не дрогнул подойти и узнать, как прошёл мой день. Не побоялась остаться наедине после уроков и даже с радостью простояла со мной около часа у школьных ворот, дожидаясь водителя. Уроки тогда закончились раньше, а я совсем забыл предупредить об этом. Может, оно было и к лучшему.       — Мелко колешь, Сейджуро! — громом пробасил рядом со мной Хироши. — Сам будешь потом бегать и постоянно докидывать.       Я дёрнулся от неожиданности и чуть не выронил тяжёлый топор. Оглядел небольшую кучку дров под ногами, — Действительно, мелкие какие-то получились, — прозвучало, как мне показалось, чуть отрешённо и слишком тихо.       — А ты чего это понурый такой, а, щегол? — Хироши больно ущипнул за бок под ребрами, хитро щурясь.       Спорить с дедом на счёт моего настроения оказалось сложнее, чем рулить пятью баскетболистами. Если последние возмущались изредка, то у дедушки был целый арсенал замудрёных словечек и на моё одно он выстреливал десять.       Чуть позже, когда за окном раздались первые раскаты грома, а ливень закрыл всё в радиусе двух метров плотной стеной, мы с Хироши разожгли камин. Плитка на нем, мраморная, привезенная из Италии мною, потрескалась в некоторых местах — особо близких к горящим дровам. Железные дверцы уже совсем сильно покрылись копотью и сажей. Стоило бы навести здесь небольшой ремонт. Дом Хироши был для меня вторым оплотом спокойствия, домашнего уюта. Здесь всё было простым, невычурным. Разве что кое-где виднелись мои проделки, вопреки всему ворчанию деда. В резеденции Масаоми этого не было. Было лишь тупое, ноющее чувство пустоты. Даже великолепный вишневый сад, что так прекрасно цвел каждый сезон — это лишь безмолвная пустошь скорби. В его доме прочно осел смрад смерти и одиночества. Стены впитали в себя слишком много боли. Родительский дом, некогда наполненный жизнью и радостью, стал для меня преисподней. Каждый раз, находясь там, я чувствовал тревогу. Ждал, когда Масаоми подойдет с новой порцией скверны. Словно личный палач — он заставлял меня вздрагивать каждый раз, когда мы оставались наедине. Напряжение росло с непомерной скоростью. А после я бился в истерике, зажавшись между кроватью и стенкой.       Хироши прочистил горло, отвлекая меня от мыслей, — Сей, так ты чего приехал, даже не предупредил?       Я задумался над тем, что ответить, — Скоро шестнадцатое июля.       Хироши протянул что-то невнятное, а после уставился на мелко горящий камин. Стало в разы легче, что мне не придётся рассказывать всё, что произошло. Я был просто не готов к тому, чтобы сделать это именно сейчас. Чуть позже, когда чуть поуспокоюсь и сам смогу пережить волну ненависти к себе — да.       Чайничек опустел примерно через час неторопливой игры в сёги. Мы начали спонтанно, дед сам притащил их из другой комнаты. Выигрывал я. Это была бы уже десятая победа, которую я смог одержать путём невыносимого мозгового штурма. Напряженная победа, когда не знаешь, чего ждать от противника. Ведь именно дед научил меня играть. Научил читать и предсказывать действия противника. Впоследствии, когда я раскрыл в себе возможности второго Я — это стало моим козырным оружием.       Глаза Императора. То, что по сути являлось не какой-то маной небесной или магией, а набором из стратегии, знаний тонкостей человека и его поведения, желания побеждать и умением плести сети вокруг людей. Всё донельзя просто, а было возведено до какого-то божественного уровня. Да я и не жалуюсь — мнение общества сыграло мне на руку.       — Вот ты и попался! — Хироши радостно хлопнул себя по коленям, разулыбавшись.       Я усмехнулся его детскому азарту в глазах, переставляя слона. — Не-а, это ты попался.       Он завис на пару секунд, округлив глаза до размера чайного блюдечка. — Вот, что значит: «Ученик превзошёл своего учителя.»? — он задумчиво погладил подбородок, разглядывая свой проигрыш на доске.       — Примерно так это и выглядит, да.       Для меня игра в сёги с Хироши уже давно стала просто приятной забавой. Он никогда не поддавался мне, лишь первое время сворачивал игру, если я вдруг мог начать проигрывать. Хироши умело читал мысли противника, видел каждый ход и мог просчитывать свои на сто шагов вперед. Человек, чей уровень интеллекта мне до сих пор не был известен. Собственно, знать мне было уже и ни к чему — ведь я совершенно точно знаю, что за последние лет пять он ни разу не поддался, считая меня равным себе.       О том, что к нему можно сбегать я узнал ещё лет в семь, когда в гости приехали Юмико и Тецуя. Масаоми нужно было уехать на пару недель, а оставлять единственного, как думала большая часть, кровного наследника лишь на домашнюю прислугу он не мог. Слишком трясся за то, что кто-то кроме него может попробовать прибить меня. Но, уже тогда я был достаточно смышленым и увёртливым ребенком. Ехать с отцом отказался, сославшись на желание учиться. Вот и пришлось ему, переступив через себя, звать в гости Юмико.       Две недели мы провели вдали от родительского дома. Хироши уже тогда видел слишком явное сходство в наших с братом чертах, называя близнецами. Юмико упрямо молчала и не говорила совершенно ничего и никому. А лучше бы дала мне попробовать пережевать историю в более раннем возрасте. Возможно, я бы отреагировал менее остро, чем через несколько лет, став уже более жестоким. Да и тогда она призналась не сама, а с помощью Куроко.       Это случилось в годовщину ее смерти. Этот злополучный день пришёлся на третий год обучения в Тейко. Тецуя, не придумав варианта получше, всучил мне в руки тест на ДНК, в котором чёрным по белому было написано об их родстве с Масаоми на девяносто девять и девять десятых процента. И молчал до тех пор, пока я пытался переосмыслить произошедшее заново. Он не то, что день выбрал неудачный, он и вариант самый дерьмовый подобрал. Молча ждал, пока меня накроет. Хотя, думается мне, что и ему было не совсем сладко осознавать полную картину происходящего. Тогда-то я ошибочно и подумал, что причиной был не я сам, как мне казалось, многие годы, а Куроко. Я взорвался вулканом через пару минут шока. Орал, как бешенный, проклиная его и виня вообще во всех смертных грехах, которые смог вспомнить. Но, стоит отдать должное — Куроко и слова против не сказал, а на следующий день я узнал, что он ушел из баскетбольного клуба и перевелся в другую школу. Тогда мне это показалось решением всех проблем, будто бы даже легче дышать стало…       Я аккуратно опустил чашку на подлокотник, бездумно всматриваясь в доску для сёги. За окном прогремел раскт грома и комната на мгновение оказалась белой. В такой обстановке лицо деда стало будто бы злее, по-зимнему суровее.       — Кстати, — Хироши прокряктел, потянувшись к своему остывшему чаю, — Мне тут Тецуя звонил. Говорит, что ты пропал. Спрашивал не у меня ли ты? — дедушка посмотрел на меня свойственным только ему, осуждающим взглядом.       Я напрягся, собравшись в кучку на кресле, — А ты ему что ответил?       — Сказал, что ты пока не появлялся. — он выдержал паузу, в которой мне время показалось вечностью, — Так что ты или говоришь, что учудил или решаешь свои проблемы сам.       В моменте я ощутил себя нашкодившим щенком, которого схватили за шкирку и ругают. Стало неловко от того, что мне придется рассказать деду. Человеку, который один единственный знал про мои отношения с Ёширо и всячески берег их от глаз Масаоми.       — Так и будешь молчать?       Я шумно выдохнул, стараясь хотя бы мысленно убежать от его взгляда, — Я помню всё очень смутно…       Я говорил тихо, собрав ноги в кольцо собственных рук и уронив подбородок на колени. Со стороны я, кажется, выглядел как провинившийся школьник. Но здесь, в этом доме, я мог выглядеть хоть Чупакаброй — все равно бы приняли. Через пару минут рассказа Хироши шумно выдохнул, хмурясь от моих слов.       — Ты что, идиот, повёлся на дешёвый трюк Масаоми? — я молча кивнул, готовясь к словесной выволочке.