Молчание

Что, в сущности, может быть ещё печальнее, чем видеть то, как самая близкая тебе душа превращается в твоё проклятие? — Я ме-е-дленно схожу с ума, — покачивался молодой парень в белой ночнушке, обхватив колени обеими руками. Он наклонялся то вперёд, то назад, а на его лице не отражалось ни единой эмоции. Абсолютная пустота. Чон Чонгук — 25-летний молодой человек, волею судьбы оказавшийся в психиатрической больнице. Диагноз: шизофрения. — Да принесёт ли мне кто-нибудь водички?! — завопил больной, хлопнув ладонью по чистому полу. Юноша тяжело задышал и поднялся с пола со сжатыми в кулаки руками. — Я хочу гулять, — спокойным голосом вновь начал Чонгук, вращаясь вокруг своей оси. Ему было тяжело. Он понимал, что происходит, а с другой стороны — всё, что он видел, что чувствовал и о чём думал — чуждо ему. Словно это не принадлежит ему. Это не он. Хроническое заболевание дало о себе знать в то время, когда Чонгук учился на первом курсе университета. Он стал меняться. Чон Чонгук, ранее известный, как душа любой компании, вдруг стал замкнутым, отторженным; блеск в его глазах исчез, его улыбка навсегда пропала с его лица, а тепло от одного только взгляда на него, стало холодом, способным убить. Его интересы сменились. Нет, они и вовсе пропали. Успеваемость скатилась на самое дно, а сам студент лишь лежал на кровати в своей небольшой квартирке и смотрел в потолок. Санитаров к нему отправили его одногруппники, а идея принадлежала его лучшему другу, Пак Чимину. Парень время от времени навещал Чонгука, но ни одна встреча не прошла спокойно. Пациент понимал — Пак предал его. Чимин, с которым Гук делил горшок в детском саду, буквально сдал его на съедение персоналу этого ужасного места. Но другая часть больного была благодарна другу. Лучше так, чем то, как я жил раньше. И то, как бы я жил дальше. Они приехали к студенту вечером. Чонгук отчётливо помнил лица санитаров. Женщина средних лет подсела на кровать к пациенту и стала разговаривать с ним. Чонгук лишь мотал головой, то положительно, то отрицательно. В конце концов, ему предложили госпитализацию, а тот неохотно согласился. Всяко лучше, чем жить в таких условиях. В доме Чонгука царил хаос: посуда разбросана; остатки еды, казалось, вросли в пол, покрывшись плесенью; на всех поверхностях лежал толстый слой пыли; вокруг валялись трупы насекомых, а мыши грызли целлофановые пакеты. Сам Чонгук почти не сдвигался с места. Он практически не менял свою одежду и не ходил в душ. Он вообще не выходил из комнаты, вне которой голоса преследовали его всё больше и больше. В больнице к Чонгуку обращались как к дикому животному, даже хуже. Его толкали, пихали, плевали в лицо и грубили. На больного напялили смирительную рубашку и затолкали в палату, выкрикнув напоследок: «Ты псих, это чтобы ты себя не убил. Хотя, ты бы облегчил всем нам жизнь». Местных пациентов называли мясом, а за любое неповиновение, шум или действие, не прописанное в режиме дня, больных привязывали к стульям. Чонгука пару раз привязывали на всю ночь. После этого он понял: лучше молчать и слушать их. Но так ему становилось лишь хуже. Он не мог освобождаться словесно. Освобождаться от самого себя. Он не мог убежать от мыслей в своей голове или дать им выйти на волю. Его голова готова была взорваться, но он держался, и поэтому его состояние ухудшалось. — Здравствуй, Гуки, — словно обращаясь к ребёнку, начала молодая работница больницы. — Я пришла к тебе за… — Прочь! — завизжал парень, резко повернувшись в сторону девушки. Его глаза были широко раскрыты. Казалось, глазные яблоки вот-вот выпадут. Его руки замерли в воздухе, словно он колдовал над чем-то маленьким, невесомым. — Я сказал, вон отсюда! — Чонгук, это необходимо для тво… — Да твою мать! — крикнул Чонгук и схватил в руку книгу, которая попалась ему на глаза. Он швырнул её в работницу больницы, но не попал, потому что та с визгом успела закрыть дверь. В палате юноши не было почти ничего: кровать, средства личной гигиены и пара книг, одна из которых теперь валялась перед дверью со смятыми листами. — Три… Послышался гул со стороны двери, ведущей в палату. Парень зажмурился до боли в глазах. Стали появляться белье пятна и он. Чонгук и Чимин стояли на тротуаре и ждали, когда загорится зелёный свет на светофоре.

А что, если ты пробежишь прямо перед машиной?

А какого это, когда тебя сбивает машина?

Может, полежать на асфальте?

Сделай шаг. Сделай шаг. Сделай шаг.

— Чонгук! — схватился за рукав друга Чимин, выронив пластиковый стакан с лимонадом из рук. Его лицо исказила гримаса ужаса. — Ты что делаешь?! — Иду, — спокойно ответил Гук, пожав плечами. — Т-с, — цокнул прохожий. — Что за молодёжь. — Перестань, что происходит? — шепнул другу Пак, после чего опустился и поднял полупустой стакан с лимонадом. — Сделай шаг, сделай шаг, — повторял себе под нос Чонгук. Чимин ничего не ответил, лишь взглянул на друга и нервно сглотнул. Он все ещё держался за рукав чёрной куртки Гука, вцепившись в неё пальцами. — Два… Куча шагов. Они становятся все громче и громче. С каждой секундой выражение лица Чонгука менялось: становилось злее; брови сдвигались к переносице, нос слегка морщился, а губы подрагивали от того, как ему хочется кричать. — Один… Дверь в палату отворилась, в неё вбежало несколько врачей, тут же схватив пациента и повалив его на пол. Тот барахтался, пытался высвободиться из хватки крепких рук, но все попытки оказались тщетны. Чонгук кричал. Он снова срывал голос, а на его шее выступали вены от напряжения. Его руки были напряжены так, что мышцы и кости были видны под кожей. Одно мгновенье — тело Чонгука обмякло, а сам он погрузился в сон. Врач вынул шприц из-под кожи и облегчённо вздохнул. — До следующего раза, Чонгук.

***

— Сынок, мы… — несмело начала женщина средних лет, мать Чонгука. Она на цыпочках подошла к двери, ведущей в комнату сына. Прижавшись ухом к светлому дереву, она пыталась услышать, что происходит в комнате. Она хотела услышать сына. Услышать, что он жив. Ответа не последовало. Слышен был лишь шорох листвы за приоткрытым на кухне окном. — Он все ещё лежит? — послышался тихий мужской голос. — Да, — грустно вздохнула женщина. — Он всё придумал, — с раздражением в голосе вновь сказал отец Гука. — Сколько лет жил спокойно, а тут, видите ли, депрессия. Ему просто стыдно, что он ничего не добился! — Прекрати, — громким шепотом ответила мать больного студента. Чонгук всё слышал. Он лежал под одеялом в своей комнате, свернувшись комочком. Он боялся даже моргнуть. Голоса в голове грозились прикончить его, если он сдвинется с места. — Была бы у него болезнь — он бы бегал за нами с ножом, — скрестил руки на груди мужчина и последовал к выходу из квартиры. — Перестань заниматься ерундой, симулянт, вернись в университет! Дверь громко захлопнулась, но через минуту с тихим скрипом открылась и тут же закрылась вновь. Теперь Чонгук точно один. Или не совсем. С его глаз текли слёзы, подушка становилась мокрой, а он все ещё боялся закрыть глаза. Шизофрения показывает, насколько хрупок человек и его жизнь. — Ты будешь гнить, как последнее животное, если закроешь глаза. — Голос в голове Чонгука с мерзким смехом повторял эту фразу вновь и вновь.

Вновь и вновь.

Когда Чонгук открыл глаза, его на секунду ослепило. Яркое солнце, белоснежные стены с серыми проплешинами. Он лежал на кровати, связанный, а всё тело болело так, что Гук выбрал бы и вовсе не чувствовать ничего до конца своих дней. Он отчаянно желал, чтобы этот момент наступил как можно скорее. Звуки в голове отзывались эхом. Молодой парень слышал шум тележек, катающихся в коридоре. На их поверхности звенели шприцы и пилюли. Крики других больных и ругательства из уст персонала оглушали. Голоса. Они тоже не умолкали.

Ты больной, ты ничтожество, ты калека, идиот, бездарь!

Чонгук, Чонгук! Посмотри на меня! Я же стою прямо перед тобой!

Гук, это Чимин, привет.

Чонгук, перестань врать! Ты не болен!

Да ты псих, парень, уйди от меня.

Чонгук, это лекарство.

Чонгук! Чонгук!

Гук, я не сделаю тебе больно. Не кричи ты так! Крови нет!

Кровь. Кровь. Кровь.

Чонгук, ты животное.

Да разве вы заслуживаете ходить по земле, как все нормальные люди?

Чонгук. Чонгук. Чонгук. Чонгук.

— Хватит! Я не могу! Прекратите! — визжал парень. Из его глаз ручьём текли слёзы и он не видел ничего, кроме образов, что представали перед ним. — Уйдите, пожалуйста! — Чонгук. Свет. Пациент замолчал в одно мгновение. Гук шмыгал носом и хватал ртом воздух, которого ему так не хватало. — Вот так. Тише. Что-то тёплое. На лоб больного мягко упала чья-то рука. Она поглаживала голову Чонгука. Так медленно и успокаивающе. — Что… — всхлипнул пациент. — Открой глаза, Чонгук. Приложив массу усилий и стараясь заглушить тихие голоса в голове, он сделал это. 25-летний парень крепкого телосложения сейчас казался таким маленьким, будучи в смирительной рубашке, и свёрнутый клубочком. Он открыл глаза и увидел его. Тёмно-каштановые волосы. Пара прядей спадали на лоб, но мужчина умело смахивал их одним движением руки. Звук пишущей по бумаге ручки, тихое дыхание. — Кто… — вопросил Чонгук, вглядываясь в лицо того, кто сидел перед ним. — Я — твой врач, — мужчина закинул ногу на ногу и прижал к колену свой планшет с бумагами. — Меня зовут Ким Тэхён.