Зловредный захватчик будет повержен

      Сцепились они на третий день после возвращения из Мэйшаня, когда Вэй Ин залез в зачарованный мешочек. Личный мешочек Цзян Чэна, между прочим, матушкой подаренный. Не то чтобы там лежало что-то важное. Если уж по-честному, он вообще ещё был пустым, поскольку Цзян Чэн его уже почти с месяц никак не мог открыть — то, что у матушки и отца выходило будто само, ему пока что давалось только напряжением всех телесных, умственных и духовных сил разом... То есть случалось до обидного редко. А Вэй Ин просто покрутил мешочек в руках, двинул запястьем и сунул загребущую лапищу внутрь сразу по локоть. От обиды у Цзян Чэна защипало в глазах, будто уксусом умылся, и он, едва видя за размывшими всё слезами разом ставший ненавистным силуэт чужака, раз за разом отбирающего у него всё, что Цзян Чэн привык считать только своим, бросился вперёд.       Слёзы высохли ко второму удару. Осталась только злость — на то, что какой-то пришлый пацан вот так запросто смог вскрыть зачарование, на то, что отец почему-то решил не растаскивать их, когда Вэй Ин так же запросто провернулся в хватке, как-то непонятно двинул ногами и перекатил их из прохладной тени комнаты на пышущий полуденным жаром настил, да так, что оказался сверху, и вовсю мутузил Цзян Чэна в ответ. И особенно — на то, что матушка выглянула на них в окно, осуждающе качнула головой и снова пропала где-то у себя и не видела, как Цзян Чэн, наконец-то разобравшись, что именно и как Вэй Ин сделал, повторил движение и уронил их с настила в мутную илистую заводь, распугав сонных рыб и лягушек.       Только когда Вэй Ин, внезапно обмякнув, напугал Цзян Чэна до полусмерти — ведь злобный мертвяк, случись непоправимое, обязательно придёт за своим убийцей, — а потом вскинулся и заехал ему лбом по носу, отец наконец выдернул их обратно на доски настила, расшвыряв в разные стороны как заигравшихся щенков.       — Что ж, на первый раз неплохо, — непонятно чему порадовался отец. и добавил совсем уже непонятно: — Никто из вас даже уже не плачет.       Цзян Чэн был уверен, что его слёз в самом начале точно никто не видел, он и сам-то их едва почувствовал. И чтобы Вэй Ин плакал, он тоже не заметил, хотя большую часть драки смотрел ему прямо в глаза.       — Цзыдянь по нему плачет…       Цзян Чэн буркнул себе под нос, но отец всё равно услышал. Он всегда слышал.       — Наследник клана считает, что вся эта непоседливость — не от природного любопытства, а из-за одержимости чуждым духом? — Или от колючек и блох под одеждой, — пробормотал Цзян Чэн чуть смелее.       — От колючек и блох Цзыдянь точно не избавит, — отец уже в открытую смеялся, и Цзян Чэну почему-то казалось, что именно над ним. — Но на всякий случай устроим ему внеочередную помывку. Да и тебе не помешает, вы же вплотную были, вдруг блохи перепрыгнули.       Тело под одеждой зачесалось ещё до того, как отец завершил фразу. Не от блох, тут-то Цзян Чэн был уверен: нет ни у него, ни у этого недоразумения ходячего никаких блох. Просто Цзян Чэн единым махом понял и что вспотел, пока Вэй Ин валял его по раскалённому настилу, и что одежда местами насквозь пропиталась жидкой грязью из почти высохшей заводи, куда они потом свалились — Вэй Ин, конечно же, приземлился поверх Цзян Чэна и запачкал только колени... Поначалу — потом-то Цзян Чэн его скинул и тоже вдосталь извалял.

* * *

      Одежду от грязи Цзян Чэн выполаскивал сам. Рядом натужно сопел Вэй Ин: место он выбрал неудачное, и жадное течение постоянно пыталось не то отобрать у него потяжелевшее от воды тряпьё, не то утащить вместе с ним. Цзян Чэн испугался было, что и мыться им придётся тоже вместе, но отец сжалился и расщедрился аж на две бочки согретой за день солнцем воды.       Ни блох ни колючек ни на ком из них не нашлось, Цзыдянь матушка для пришлого оглоеда пожалела, и спать Цзян Чэн ложился в абсолютной уверенности, что Вэй Ин — точно одержим злобными духами.