До кончиков пальцев

***

Дверь с тихим щелчком закрывается, и Габриэля окутывает глухая тишина. Гладкая, словно галька, она осыпается вокруг и остывает, отдаваясь тяжестью в солнечном сплетении. Габриэль проводит рукой по волосам, зачесывая их назад, и возвращается на кухню. Ему бы собираться на работу, но он не может себя заставить сразу уйти. В висках неприятно пульсирует — он устал, но недостаточно, чтобы позволить себе отдохнуть. Габриэль не помнит, когда последний раз отдыхал, но, кажется, ему это и не нужно. Он наливает себе кофе и садится за стол, тут же прячась за телефоном. Габриэль не может позволить себе думать слишком много, да у него и не получается. Он просто немного устал, вот и всё, да и одиночество в последнее время давит слишком сильно. Но ведь Адриан не мог оставаться с ним вечно? У него своя жизнь и карьера, которая стремительно идёт в гору. Когда Адриан сказал, что поедет в Нью-Йорк, Габриэль не смог заикнуться о том, что не хочет, чтобы тот уезжал — не смог даже сказать толком, как сильно будет скучать. Как он может позволить себе эгоизм, когда он знает, как много его сын трудился, чтобы достичь того, что имеет? Нет, это против его правил, против всего, что он понимает, как правильное. Теперь Габриэлю кажется, что он не сказал что-то важное, позволив этому остаться между ними навсегда, потому что прошлое невозможно вернуть и переиграть заново. Габриэль как никто это знает. Он поднимается, отставляет наполовину полный стакан в мойку — кажется почти невыносимым продолжать сидеть здесь дальше, будто это время в тишине разъедает его разум, — и возвращается в спальню. Переодевается, методично и медленно, будто наслаждается моментом — на деле витая где-то за пределами собственных мыслей и размышляя обо всем и ни о чем одновременно. Застегивает часы на запястье, проверяет платок в нагрудном кармане, укладывает волосы — все это спокойными, педантичными движениями человека, которому не нужно даже смотреть, чтобы сделать всё идеально. Это его постоянная рутина, повторяющийся бесконечный круговорот действий, которые не кажутся ему важными и которые не дают ему чувствовать себя собой — просто позволяют выживать в этом мире. Это не кажется настоящим. Он не принимает такую реальность и не хочет думать, что ему придётся, но если думать разумно — этого следовало ожидать. Все дети уезжают, рано или поздно, но Адриан в самом деле не мог жить с ним всю жизнь, а Габриэль не мог удерживать его здесь насильно. Они провели чудесные годы вместе, и Габриэль просто очень надеется, что был достаточно хорошим отцом, чтобы его не было так просто забыть. Это эгоистично, но все люди эгоисты, поэтому он просто верит, что Адриан не поскупится на пару смсок в неделю — минимум, на который Габриэль способен согласиться, прежде чем начать звонить самому. В доме пусто. Так пусто, что тишина давит на уши, он слышит звон и закрывает глаза, когда этот звон становится невыносимым, даже если понимает, что всё это только в его голове, а из собственного сознания никак сбежать не получится — не точно так же, как он сбегает из дома, в котором теперь он живёт один. Это кажется странным — даже будучи просто мыслью, это кажется странным, поэтому Габриэль и не старается произнести это вслух. Это не страх, просто он оттягивает неизбежное — осознание и окончательное смирение. Адриан — последний его оплот, последний круг, за который он хватался все эти годы, единственный, кого он мог любить и от кого мог получить хоть что-то похожее взамен. Неправильно вкладывать весь смысл жизни в одного человека, но Габриэль не умеет иначе, совсем разучился — после смерти Эмили ему не кажется правильным пытаться искать кого-то ещё и на что-то вообще надеяться. Он касается подушечками пальцев плеча с потухшей чёрной меткой. Его родственная душа, его соулмейт — её смерть для него теперь как клеймо. Он ведь обещал ей навсегда и навечно, верно? Теперь об этом есть только воспоминания и мёртвая татуировка родственных душ. У Габриэля не будет второго шанса, он и не решается просить. Он выходит из дома, садится в машину, рассеянно просматривает ленту новостей, выходит на квартале ранее, чтобы сходить в кафе за стаканом кофе — тот, дома, он всё равно не выпил, — и идёт по залитой солнцем улице в офисе так, как будто его душа не сломлена и не разбита, как будто осколки её не впиваются ему в лёгкие и как будто он всё ещё может просто дышать, зная, что дома его теперь никто не ждёт. Может быть, он утрирует. Может быть, это всё слишком сложно, и он делает это слишком серьёзным этапом, но так и есть — это и серьёзно, и сложно, и ему больно. Пусть они с Адрианом в хороших отношениях, пусть они любят друг друга, пусть после смерти Эмили смогли не потерять связи и только больше сблизились — это всё делает их расставание только горше. Габриэль не хочет об этом думать, но сознание его не спрашивает. Его, на самом деле, никто никогда не спрашивал. — Сегодня в час встреча с поставщиками, потом в три — третий этап собеседования стажёров, а в пять нам нужно быть на площади Лувра для распланировки установки подиума, — встречает его у самого порога Натали, листая расписание в планшете, и у Габриэля начинает кружиться голова. Он делает глоток кофе, снова закрывает глаза, считает до десяти и не понимает, почему решил, что работа — лучший вариант отвлечься от переезда Адриана. Ему следовало бы остаться дома и лежать в кровати несколько суток подряд, пока бы меланхолия не сменилась отчаянием. Нет, пожалуй, работа всё же будет получше. — Хорошо, мне только нужно проверить, как идёт работа, я скоро спущусь, — он отмахивается от пары работников и заходит в лифт, снова отпивая из стаканчика. Поверхность у него гладкая, он чувствует сгиб картона где-то с краю, плотно приклеенный и почти не ощутимый, гладит пальцем крышечку и сдерживает в себе усталый, очень усталый вздох, потому что при работниках вздыхать кажется как-то совсем не престижно. Этот день будет просто бесконечным. Как и все предыдущие дни, как все время с тех пор, как он осознал, что остался один. Сын занимал большую часть его жизни, но Габриэль заранее знал, что Адриан не сможет быть с ним вечно, и строил свою компанию. Тогда одиночество не тяготило его — всё, казалось, было впереди, даже если от его души осталась только тень. Теперь он знает, что это конечная точка его жизни, с которой начинается «доживание». И не то чтобы ему есть о чем жалеть, но странное чувство не оставляет его — чувство, что он больше никогда не будет счастливым, а его это даже не волнует. Как не волнует качество ткани, совет директоров, очередной модный показ и лже-повестка, которую они пытаются впихнуть, не волнует, кто будет на него работать, будут ли это хорошие люди, смогут ли они сработаться. Он просто делает то, что умеет, и делает это хорошо, но это давно не трогает его сердце. Порой бессмысленность жжёт его не меньше, чем мертвая метка на его плече. Эмили говорила, что в жизни не всегда должен быть смысл, что его отсутствие добавляет интереса существованию, но того Габриэля, который внимательно заглядывал в рот своей жене — своей первой женщине и, сразу же, соулмейту, — тоже больше нет. И этот Габриэль не верит, что в бессмысленности есть смысл, как и в том, чтобы пить кофе с утра, от которого у него уже болит желудок. Он выкидывает пустой стаканчик, когда выходит на нужном этаже, не глядя прицеливаясь в мусорку. По крайней мере, он делал так всегда, и будет — пока ещё находит в себе силы выходить из дома. — Нет, убери эти образцы, они не подходят, — начинает с обхода столов Габриэль, устало отодвигая несколько кусков ткани в сторону и продолжая идти. — Эти цвета не сочетаются, сделай темнее. Перерисуй эскиз, подколи подол, перешей подкладку, выбери другие пуговицы. Ему кажется, что он пытается по кусочкам собрать себе жизнь, но он не учился, как строить жизнь, только карьеру. Ему всегда казалось это безумием: человека выбрасывает в реальность, совершенно неподготовленного, напуганного, и он совершает столько ошибок, не знает, как собрать себя, не может начать жить после вещей, которые невозможно принять, потому что никто не рассказал, как это сделать — и это считается правильным. Габриэль и сам так выкинул Адриана во взрослую жизнь, но ему нечего было ему сказать. — Это не в тему, — Габриэль вырывает рисунок из скетчбука, который подхватил, проходя мимо одного из столов, и пролистывает дальше. — А это нормально, спроси у Натали, когда у меня есть свободное окно, надо обсудить, — Габриэль кидает скетчбук обратно владельцу, развернувшись к нему лицом, но не переставая идти, и окидывает мастерскую взглядом, пытаясь зацепиться за что-то, что ему снова не понравится. Ему не нравится ничего. Он не чувствует, что ему что-то должно не нравиться, он просто действует по наитию, говорит с профессиональной точки зрения — и это весь максимум, который от него возможно получить. Он не замечает, как проходит день — возвращается домой на машине, заходит внутрь, снимает пиджак, закатывает рукава, ужинает, идёт в душ и ложится спать, и всё это время не чувствует, что способен остановиться и позволить себе задуматься о том, что он вообще делает. Он и не хочет об этом думать. Это опасно, это разрушит его окончательно — любая мысль о том, что он мог бы остановиться, для него табу. Не мог бы. Не может с тех пор, как нет Эмили. Бесконечная гонка, лишь бы не думать о вине, не думать о том, что у него никогда не будет нормальной жизни. Ему не страшно, пока он не задумывается, и он не хочет даже пытаться. Проснуться, сделать кофе, не допить его, поехать в офис и остановиться у кофейни — дрянной кофе, от которого у него комок в горле, — раздать указания, дела, и снова дела, обед, дела, дом, ужин, душ, получасовая передача по телевизору, сон — вся его жизнь умещается в одно предложение, если он не старается забить её деталями. День за днём, неделя за неделей; нарастающий ком тишины внутри становится настолько невыносимым, что Габриэль больше не может его игнорировать. Всего месяц с тех пор, как уехал Адриан. — Месье?.. — Да? — Габриэль поднимает голову, понимая, что всё время рассеянно рассматривал кубик-рубика у себя в руках. Зелёный квадратик всё никак не может встать на нужное место. — Прости, я задумался. Ты что-то спросила? — Заказываю машину до дома, месье? — голос Натали, кажется, сегодня звучит мягче. Или он сходит с ума? Габриэль тянет на себя квадратик с зелёной стороной, вытаскивает из кубика и переворачивает его так, как нужно. Щелчок. Он ведь всегда предпочитал идти в обход, а не делать одно и то же каждый раз, если это не помогает, так что изменилось с тех пор? Габриэль качает головой. — Нет, я, пожалуй, пройдусь, — он откладывает кубик-рубика на край стола и смотрит на Натали. Она не кажется удивлённой, но по ней вообще ничего нельзя сказать наверняка. — На улице такая хорошая погода. — Дождь? — уточняет Натали голосом без особых эмоций, и Габриэль неохотно и медленно поворачивается в сторону окна — там, в самом деле, дождь. — Мне неловко говорить об этом, месье, но… — она осекается будто бы со смущением. Габриэль отворачивается от окна. — О чём, о погоде? Да ничего страшного, Натали, у меня есть зонтик. — Нет, — голос её звучит странно, настолько странно, что Габриэль почти замечает в нем отголоски эмоций, и это не то, что он привык слышать от Натали. — Не о погоде. Он смотрит ей в глаза и неуверенно поднимается на ноги. В этот раз Натали не отворачивается. — Есть что-то, что я должен знать? — Просто хотела узнать, видели ли вы новую метку у вас на шее? — Что?.. — переспрашивает еле слышно, в два шага доходит до зеркала в пол у книжного шкафа и торопливо отодвигает ворот рубашки с правой стороны. Едва заметные белые полосы пока непонятного узора почти касаются линии челюсти и уха, и он понятия не имеет, каким образом он мог не увидеть её раньше. — Я не… Я не понимаю… У меня ведь уже был соулмейт… Он не сразу замечает, что в ушах словно издалека начинает слышаться звон. Он осторожно берётся за шкаф одной рукой и прикрывает глаза, восстанавливая дыхание. — Такое бывает, — голос Натали полон мягкости, ей не свойственной на публике, но сейчас Габриэль принял бы сочувствие даже от камня. — Что судьба дарит ещё одного соулмейта. Разве вы никогда не слышали? — Я не думал об этом, если честно… — с тихим смешком произносит Габриэль, устало проводя ладонью по лицу, и внезапно даже для себя его губы изгибаются в улыбке, когда он смотрит на Натали. — В смысле, да, я знал, но не думал, что это когда-нибудь коснётся меня, я ведь уже давно не молод. — Ну, до старости вам тоже далеко, да и это не имеет значения, — замечает Натали, чуть приподняв бровь. Ему кажется, что она рада за него, потому что и он должен быть рад, но он чувствует только пустоту и растерянность. — Разве любить могут только молодые? — Я просто не готов к этой мысли, — отвечает Габриэль просто потому, что не может не согласиться, но и сказать что-то против у него нет сил. У него голова идёт кругом, а ещё ноют лёгкие. — И я, пока что, не хочу об этом говорить. — Верно, — спокойно говорит Натали, опуская голову к планшету и что-то начиная листать, и Габриэль ещё более растерянно замирает — теперь, потому что совершенно не понимает тона её голоса. — Но зато теперь у вас есть повод подумать не только об отъезде Адриана. Габриэль отворачивается с немного нервным глухим смешком, потому что не чувствует, что сможет сейчас хоть что-то сказать. Он ощущает такую непомерную беспомощность, что даже не может её себе описать. Он не понимает, что испытывает, но мысль о новой родственной душе определённо пугает его, и пугает так сильно, что начинают дрожать руки. Габриэль достаёт из шкафа пальто, но когда собирается его надеть, почему-то тушуется, вздрагивает и едва не смахивает со стола все бумаги и ткани. Он очень давно не чувствовал себя настолько потерянным — даже когда стоял в аэропорту после того, как самолёт Адриана взлетел. Даже когда Эмили… Габриэль скомканно прощается с Натали и выскакивает за дверь. Он смутно помнит, как спускается вниз, даже с кем-то говорит по пути, но понимает, что снова в реальности только когда оказывается на улице, а капли дождя падают ему на лоб. Этого не может быть, — первая мысль, когда он снова начинает приходить в себя от холода и воды. Его начинает потряхивать от нервов, но он упрямо не надевает пальто, как будто даже не может осознать, что это вообще нужно сделать, он практически не думает о том, что происходит снаружи, пока внутри него ураган куда сильнее. Эта метка совсем не то, к чему он был готов. И тот, у кого будет такая же, не заслуживает такой его реакции — Габриэль не был готов снова любить, это кажется слишком… Просто слишком. Габриэль идёт под дождём, чувствует прохладные прикосновения капель к коже, к шее, к голым рукам, в которых всё ещё держит пальто, и наконец, теперь зная, что она в самом деле там есть, ощущает метку. Вторая его внезапная и резкая мысль, отдающаяся набатом в ушах и оглушающей пустотой в районе рёбер — он хочет увидеть её. Хочет увидеть метку. Очевидно, что проявляться она начала совсем недавно, потому что он совсем не видел её — хотя, возможно, ему было просто настолько всё равно, — значит, его родственной душе скоро исполнится двадцать пять. Это осознание настигает его настолько внезапно, что он резко останавливается, замирает посреди улицы и начинает идти ещё более быстрым шагом. Значит, она молода, значит, она едва-едва вступает в жизнь, а тут он, со своими травмами, с ребёнком её возраста, с багажом за плечами, который никому не пожелаешь. И он даже не может порадоваться за себя так, как обычно делают это родственные души. Третья мысль. Он начинает считать до десяти, чтобы справиться с таким же внезапным волнением, и проводит рукой по лицу, стирая капли. Она скоро начнёт искать его. Она будет искать его, и она найдёт, он почему-то в этом не сомневается — если она хоть немного на него похожа, она должна быть из тех, кто не останавливается ни перед чем. И что ему ей сказать? Что ему делать, если он даже не понимает, как ему на все это реагировать? Мысли, ворохом свалявшиеся в голове, давят вместе со свинцовым, набросанным пастелью небом, горящим изнутри светом, которому некуда пробиться. Габриэль прикрывает глаза, потому что от страха у него начинает кружиться голова, и снова начинает идти вперёд. Лучше не останавливаться. Приходит домой он в таком смятении, что даже не замечает, как повторяет свою ежедневную рутину — сходить в душ, поесть, сесть за серию сериала по телевизору в гостиной, и всё это — игнорируя мысли и чувства, блокируя внутри себя даже малейший всплеск, и только когда он уже ложится в кровать, он позволяет себе вспомнить, что теперь у него есть родственная душа. Это осознание накатывает почти паникой, и Габриэль закрывает глаза. Он понятия не имеет, что ему делать, потому что был абсолютно уверен, что всю свою жизнь будет любить лишь Эмили. Знать, что в его жизни будет ещё один шанс, слишком странно — либо он привык думать, что не достоин этого. Ему интересно, какие у неё глаза. Он думает об этом первые несколько десятков минут, пока продолжает упорно лежать, уставший, все ещё значительно продрогший, и не смотревший в потолок. Наверное, голубые. Яркие, как небо, и глубокие, как океан, и такие живые, что он сразу в них влюбится, сразу её узнает, сразу поймёт. Это неправильно, но он думает о ней, о том, чем она увлекается, где учится и где работает, любит ли кофе с молоком или предпочитает чай, и спит ли, обнимая подушку? Это странно, непривычно, но это чувство, новое, сильное, этот интерес, это желание узнать, кто она, заставляет его сесть на кровати и крепко зажмуриться. Ему будто снова восемнадцать, и он будто снова может верить в судьбу. Габриэль поднимается на ноги, открывает дверь ванной, включает свет и снимает ночную футболку. Он боялся посмотреть на неё, но теперь не может понять, как вообще смог терпеть этот час — метка ползёт от шеи к руке и пока что доходит лишь до плеча, она белая, как и все метки, изящная, с тонкими линиями, осторожная, будто невинная, похожая на набросок. У его соулмейта очень красивая душа. Он не знает, какой будет метка, но слышал, что чем она больше, тем сильнее связь. С Эмили было не так. С Эмили было всё совсем по-другому, они встретились, когда едва выпустились из старших классов коллежа, и сразу влюбились, и ждали своих двадцати пяти с таким замиранием, что если бы они не оказались соулмейтами, это был бы удар. Это была любовь, но это было не так — Габриэль не стоял в ванной, не зная, кто его родственная душа, он надеялся, что ей окажется Эмили, потому что убедил её поверить ему, потому что они уже были женаты, потому что у них уже был Адриан. Он не проходил тех этапов, что проходят большинство людей, ожидая, когда метка проявится. Это оказывается куда волнительнее, чем тогда, в первый раз. Метка Эмили не такая большая, она прячется чёрной фигурой на его плече, едва доходит до локтя и ключицы, не то чтобы маленькая по меркам родственных душ, но намного меньше, чем он себе представлял. Габриэль проводит рукой по белым линиям на шее, которые доходят до уха, и спускается пальцами к плечу. Линии у ключицы совсем бледные, значит, метка ещё не проявилась до конца, значит, его родственной душе ещё нет двадцати пяти. Но совсем скоро. Совсем скоро исполнится. Он опускается на пол, прислонившись к стене, и вяло притянув к себе телефон, лежавший на краю раковины, пишет Натали, что на этой неделе в офис он не придёт. Он просто не может. Это все равно, как если бы ему пересадили сердце или лёгкие — он сначала должен заново научиться дышать. А это очень сложно. И очень волнительно. И он, оказывается, очень этого хочет. Одиночество тяготит его, оно делает его человеком, которым он никогда не хотел быть. Габриэль прежде был центром каждой компании. Он много говорил, много смеялся и делал все, чтобы нравиться людям, пусть и на тот короткий миг, который их связывал. Он не знает, как так вышло, что однажды вся его жизнь сосредоточилась на работе, как так вышло, что он потерял самого себя. И ему кажется отчего-то, что новый соулмейт вернёт ему это чувство. За это Габриэлю даже немного стыдно — не такой незавидной судьбы он желает своей родственной душе. Габриэль подтягивает ноги к груди и опускает на колени голову боком, всматриваясь в сообщение Натали. «Так и думала, месье, ни о чем не беспокойтесь.» Габриэль знает, что если она так говорит, то ему и правда совсем не о чем беспокоиться. Он опускает телефон на пол рядом с бедром и проводит, не глядя, по своему плечу, там, где впечаталась в кожу метка Эмили. Габриэль знает, что она никогда не была бы против его счастья, и не переживает о том, что это могло бы значить, но ему все равно немного грустно. Прошло очень много времени с тех пор, как его кто-то любил, и ему одновременно боязно и хочется почувствовать это снова. Интересно, она, его новая родственная душа, думает о нем сейчас так же, как он о ней? Гладит свою метку с той же растерянностью и ожиданием? Габриэль представляет, как ее тонкие пальцы скользят по коже, повторяя слабые, тусклые очертания. Он очень надеется, что она рада. Это все ещё странно. И волнительно. Он боится. И хочет этого больше всего на свете. Ему кажется, что он эгоист, раз думает о том, что ему станет легче, но затем успокаивает себя, потому что, возможно, так думает большинство людей, которые получают метку. Это как делать первые шаги — тяжело, но необходимо, поэтому он идёт, пусть и не в первый раз — ощущения те же, это всё ещё страшно и всё ещё то, в чем он нуждается. Он смотрит на своё плечо и как будто чувствует на физическом уровне, пусть и не уверенный, что это в самом деле так, а не игра его воображения, что метка становится больше, тянется дальше, вниз по руке. Интересно, насколько большая она будет? Этот узор похож на ветви и цветы сакуры, а ещё на каллиграфические росчерки пера, листья, витиеватые линии слов. Это похоже на очень красивый сад и на самое буйное море, а ещё — на то, во что бы он мог влюбиться в первую же секунду встречи. Теперь он хочет её найти. Эта мысль стучит в его голове вместе с каплями воды из плохо закрытого крана. Он не понимает, как люди это делают, как находят друг друга — помнит, что обычно просто ждут, потому что судьба сама подкидывает нужных людей, но так ведь бывает не всегда. Он знает, что многие люди остаются одни, даже имея метку — и вовсе не потому, что хотят этого. Ему почти панически страшно, что его родственная душа так никогда и не найдётся. Это все равно что потерять то, чего ещё нет, но что очень сильно хочешь и ждёшь. Габриэль, до этого дня не знавший, что у него есть шанс, теперь не может его потерять. Но что ему делать? Он поднимается на ноги, с трудом распрямляя затекшую спину, и умывается прохладной водой. Уставший разум гудит, словно турбина самолёта, но позволить себе отдохнуть он тоже не может — знает, что не получится. Есть множество возможностей — например, новости. Для него это никогда не будет проблемой, он знаменитый дизайнер и модельер, но захочет ли такой известности его родственная душа? Габриэль устало прислоняется ладонью к краю раковины и проводит свободной рукой по волосам. Он не может поступить так с ней. Не может пойти на это в угоду своим желаниям. Он не знает ни её судьбу, ни её историю, не знает кто она и не опасно ли для неё такое открытие. Эта мысль немного отрезвляет его, даже больше, чем если бы он сунул голову под ледяную воду. Ему нужно набраться терпения и подождать, чтобы случайно не навредить ей. Искать можно и тайно, не открываясь, такую метку довольно сложно скрыть, если знать, куда смотреть. Он кивает своему отражению и вздыхает. Габриэль снова пытается представить, какая она. О чем думает? О чем мечтает, что хочет от жизни? Вдруг у неё есть кто-то, кого она любит? А если он всё испортит?.. Он почти ненавидит себя за эту мысль, но она бьёт слишком больно, чтобы он мог её просто проигнорировать. Что, если она не хочет его искать, что, если она не верит в родственные души, что, если вообще не ищет любви, если хочет посвятить жизнь карьере? Что, если ей не нужна такая обуза, как он, с его опытом и с Адрианом, и даже деньги не смогут купить ему её симпатию? Ему остаётся просто ждать? А если она решит, что он не хочет её найти, поэтому сдастся? — Боже, — вдруг со смешком произносит он, закрывая глаза, и снова проводит чуть дрожащей ладонью по лицу. Он не помнит, когда в последний раз волновался так сильно. Наверное, ему нужно с кем-нибудь поговорить. Габриэль поднимает с пола телефон и открывает список контактов. Достаточно близких людей у него нет, звонить друзьям после стольких лет молчания кажется эгоистичным, а говорить об этом с Натали — неправильным. Единственный близкий ему человек уехал месяц назад из Франции. Габриэль нажимает на имя Адриана и прикладывает телефон к уху. Это безумие. Но они достаточно близки, чтобы он мог спросить об этом, верно? Гудки в телефоне наконец замолкают, и Габриэль дёргается от неожиданности. — О, привет, сынок, как твой день?.. — Всё хорошо, пап, — немного удивлённый голос Адриана перекрывается шумом гудков автомобилей. На пару мгновений Габриэль чувствует себя оглушенным, но вскоре в трубке снова воцаряется тишина, нарушаемая еле слышным шуршанием. — Прости за это, я закрыл окно. Встал на автостраде ещё час назад, там, кажется, авария, мы еле ползем, и людям это очень не нравится. Плохая идея закрывать Стейт-стрит в разгар час-пик, — Габриэль снова слышит шуршание и щелчки международного сообщения в трубке. — А ты как? Всё хорошо? Ты никогда так поздно не звонишь. — Да я просто… — Габриэль еле слышно фыркает, стирая капли воды с раковины. — Просто хотел тебя услышать. Мы созванивались в последний раз довольно давно. — Ну, это было позавчера, пап, — смеётся Адриан, и Габриэль против воли устало улыбается, смотря, как вода с крана всё ещё еле слышно капает. — С работой всё хорошо, филиал юридической фирмы отличный, люди тоже, работы просто нереально много, так что всё нормально, правда. Я рад, что переехал. — Да, это здорово, — севшим голосом соглашается Габриэль и, помедлив мгновение, добавляет: — Твоя метка ещё не начала проявляться? — Нет, у меня ведь день рождения только в конце августа, а в чём дело? — Адриан, кажется, снова открывает окно, потому что слышатся недовольные вскрики и сигналки машин, а потом закрывает снова. — Прости, пришлось постучать по другой машине, или бы они нас задели. — Понимаешь… — Габриэль запинается и растирает капли воды по пальцам, пока они не становятся сухими. Он внезапно понимает, что не может сказать, ему страшно, и кажется, будто он не имеет право, будто это разобьёт ему сердце. Габриэль понимает, что не сможет скрывать это вечно, но сама мысль о том, чтобы сказать сыну, что Эмили была не единственным соулмейтом в его жизни, пугает его до паники. — Пап?.. Ты точно в порядке? Может, позвонить Натали? — голос Адриана становится взволнованным, и Габриэль заставляет себя вынырнуть из подступающего страха. Он трясёт головой и криво улыбается. — Да, конечно, всё в порядке, я просто… — Габриэль снова запинается. — Ну, знаешь, лежал, думал о тебе, о твоей судьбе, и подумал… вдруг ты уже… — Ну па-ап… — Прости-прости, — Габриэль еле слышно смеётся, снова прикрывая глаза, и чувствует, что не может этого сказать. Пусть Адриан достаточно взрослый, он всё ещё ребёнок — его ребёнок, — и сказать ему, что может быть кто-то ещё — это словно поставить ему подножку. Эмили умерла десять лет назад, но этого как будто слишком мало, Габриэль не может ему сказать, что готов идти дальше, что у него есть шанс, что есть кто-то, кто может полюбить его и кого он тоже полюбит. Пока ничего не решено, он не будет об этом говорить. — Приезжай, как будет свободное время. Без наших вечеров кино в доме довольно тихо. И никто больше не ест попкорн так, что тот попадает между диванных подушек, представляешь? — Ой, брось, я в следующий приезд накидаю тебе туда столько попкорна, что тебе хватит до моего следующего возвращения, — смеётся Адриан в ответ. Габриэль улыбается. — Всё точно в порядке, пап? — Да, да, — он говорит это, пытаясь сделать свой голос бодрым, и даже чуть разводит руками. — Всё в порядке. Я пожалуй, пойду спать, люблю тебя. — И я тебя люблю, пап. Я позвоню тебе позже. Габриэль сбрасывает звонок и прислоняется лбом к зеркалу. Он чувствует себя лгуном — он словно обманул самого близкого и любимого человека на земле, хотя на самом деле просто не поделился всей правдой. Но он не может так его огорошить, расстроить его, не может стать его врагом — он знает, как Адриан скучает по маме, и для него, наверное, это будет почти что предательство. Но Габриэль не может остановить это, не может приказать метке не появляться. Он может только отказаться от поисков, спрятаться, уехать, но даже это не изменит того факта, что судьба говорит ему — у тебя есть родственная душа и ты можешь начать свою жизнь заново. Он поворачивается, смотрит на ключицу, затем поворачивается снова и смотрит на неё уже через зеркало. С начала разговора с Адрианом она, кажется, стала немного больше?.. Габриэль натягивает назад футболку и возвращается в спальню. Он останавливается у кровати и смотрит на ближайший светильник, собираясь дать команду потушить свет, но в глубине души отлично понимает, что не сможет заснуть. Он пожимает плечами, берет со столика ноутбук и перемещается на кухню. В остальном доме немного прохладно, и Габриэль жалеет, что не взял с собой халат, но одеться сейчас — всё равно что отдалиться от своей родственной души. Должно быть, она сейчас тоже всё это чувствует. А, может, спит, не ведая, что по её руке расползается самая красивая метка, которую когда-либо видел мир. Габриэль ставит чайник, чтобы сделать себе чай, оставляет ноутбук на столе и садится на кухонный диван, устало подгибая под себя ногу. Всё о второй метке родственных душ, пишет он в строке поискового браузера и, вздыхая, упирается ладонью в щёку.

***