До кончиков пальцев

***

Габриэль упирается подбородком в ванну и смотрит из-под опущенных ресниц на свою руку. Перед глазами маячит сияющая капелька, почти закрывая рисунок, но Габриэль за эту неделю выучил его наизусть. Теперь его метку невозможно не заметить — она оплетает всю руку до самых кончиков пальцев. Прекрасная, удивительная, как волшебный лес, и великолепная. Он улыбается своим мыслям, но улыбка сама по себе растворяется на его губах. Габриэль чувствует себя немного уставшим — от сомнений, с которыми не может справиться. И чем дальше, тем больше этот ком, превращающий его жизнь в путаницу. Но всё же это самое прекрасное и удивительное, что случалось с ним за последние десять лет, и он ни за что это не променяет. Эта прекрасная метка вьётся теперь от самого уха, иногда ему кажется, что он ослепнет от того, насколько она белая, но этого всё не происходит и не происходит. Габриэль уже так влюблён в свою родственную душу, что ему даже становится немного неловко, ведь они даже не виделись. Он чувствует, что в одном шаге от того, чтобы начать с ней говорить, но это будет совсем безумием. По крайней мере, тем безумием, к которому он пока не готов. Габриэль на мгновение опускается под воду, в последний раз позволяя горячей воде скользнуть по коже, и выбирается, поспешно вытираясь. Давно не было так, чтобы ему не хотелось идти на работу, но сейчас все его мысли заняты совсем другим, так что сосредоточиться на деле намного сложнее. Может, недели было маловато, но он ведь не может прятаться вечно, верно? Он поправляет рукав пиджака и смотрит на свои пальцы, а затем встречается взглядом со своим отражением. — Все ведь сразу поймут, что это был за отпуск, — говорит он самому себе. — Может, начать носить перчатки? И трость, чтобы все говорили, что основатель корпорации Агрест все-таки сходит с ума. Отражение, конечно же, ничего ему не отвечает. Он всё же неохотно открывает дверцу в гардеробную и находит взглядом полку с перчатками. Это не будет слишком странно, потому что сейчас только начало весны и всё ещё достаточно прохладно, чтобы это можно было оправдать. Он почти достаёт их, но замирает на середине движения — потому что понимает, что не хочет прятать её. Рано или поздно ведь все узнают, сколько бы он не скрывал. Он может отрастить волосы ещё длиннее, может носить только скрывающую одежду, может всего бояться и опасаться сделать шаг, вот только начать жить ему это никак не поможет. Он ведь хотел что-то изменить. Габриэль опускает руку и закрывает шкаф. Ему нужно попробовать — по крайней мере сделать первый шаг навстречу тому, что действительно изменит всё. Едет до работы он в таких же смешанных чувствах, как и уходил с неё в последний раз — он понятия не имеет, что его там ждёт, но это, наверное, не имеет значения, пока на его руке есть метка человека, который может быть ему близок. Он рассеянно касается пальцами, разрисованными узорами, шеи — там, где они начинаются, — и вздыхает. Ловит взгляд водителя, смотрит ему в глаза несколько мгновений, пока тот не отворачивается обратно. Габриэлю нечего скрывать, на самом-то деле, и он просто надеется, что журналы не будут полны его фотографий, которые будут снимать из-за угла папарацци, или хотя бы это будет не так скоро — сначала ему нужно поговорить об этом с Адрианом. Возможно, ему стоило надеть перчатки хотя бы ради того, чтобы никто не поймал его с узорами на улице, но думать об этом уже поздно. К счастью, этим утром он никому не интересен, поэтому он спокойно входит в здание через чёрный ход — пользуется своим положением, чтобы как можно дольше не смотреть в глаза своим сотрудникам, — и проскальзывает по коридору к общему лифту. Габриэль старается вести себя естественно, но все вокруг странным образом кажется не таким. Как будто не только он изменился изнутри, но и это здание, и коридоры, и люди — всё, что его касается, стало иным. Габриэль чувствует себя так, будто входит в свой дом, но оставленный на несколько столетий, и это ощущение не покидает его, пока он не входит в свой кабинет. — Какой у нас план на день? — как ни в чём ни бывало спрашивает Габриэль, снимая пальто и вешая его на вешалку у двери, и Натали, зашедшая вслед за ним, пролистывает расписание на планшете одним изящным движением. Габриэль задерживает взгляд на её руках. — Красивый маникюр. — Красивая метка, — парирует та таким будничным тоном, что Габриэль замирает и заинтересованно смотрит в её сторону. Натали поднимает на него глаза. — Что? Мы не должны были об этом говорить? — Ну да, верно, Натали, я… — он указывает себе на грудь, сдерживая улыбку, — и метка, — показывает на руку. — Хорошо поговорили, мне понравилось, но давай так больше не делать. — Хорошо, — будто сквозь смех внезапно произносит Натали и снова опускает взгляд на экран планшета. — Я рада, что вы в порядке. — Да, это было странно, но воодушевляюще, — признается Габриэль со вздохом, опускаясь в своё кресло и поправляя платок на шее. — Так что с расписанием? — Постаралась не забивать его ничем лишним, — говорит Натали вновь привычным, знакомым тоном, но ему все равно кажется, что и она теперь не такая. Словно он теперь видит больше, чем мог раньше. — В двенадцать вы должны быть на примерке, в три часа встреча с инвесторами, а в половине шестого вас ждёт совет директоров — возникла небольшая проблема, пока вы отсутствовали, которая требует вашего участия. — Не сильно забивать, да? — Габриэль зачем-то берет в руки ручку и опускает взгляд, глядя на часть метки на тыльной стороне своей ладони. Повисает долгая пауза, но он быстро стряхивает с себя это ощущение. — Эта проблема… что-то важное? — Ничего, что может вас взволновать, — Натали опускает планшет и смотрит на него ровно в тот миг, когда он поднимает голову. — На компанию подали в суд, какие-то мелкие предприниматели из Луара, но у них нет на это оснований. Вам нужно просто подписать бумаги, чтобы юристы могли этим заняться. — Скукота, — соглашается Габриэль и невысоко подкидывает ручку. — А там в расписании есть время на творчество или его нужно заслужить? — Четыре часа, если исключить обед и ужин, — говорит Натали, в последний раз взглянув планшет, и поправляет очки привычным жестом. — Напомни мне как-нибудь посмотреть твои таблицы, — Габриэль взмахивает рукой в сторону планшета и опускает голову, пряча улыбку. Он убирает с брюк собственный волосы и смахивает его на пол. — Не могу поверить, что ты включаешь туда время для творчества. — Можно перенести примерку, — игнорирует его слова Натали, не реагируя на его очередную попытку вывести её на эмоции. — А много моделей будут участвовать? — Все, с кем уже подписали контракт, — Натали бросает быстрый взгляд на часы над головой Габриэля. — Не очень много. Могу прислать вам видеоотчет. — Да, — соглашается Габриэль довольно рассеянно и чуть крутится на стуле, поднимая пальцы с зажатой между ними ручкой. — Было бы отлично, Натали, спасибо. — Что-то ещё, месье? — Скажи, чтобы меня не беспокоили, я буду в своей мастерской, — говорит Габриэль, глядя немного мимо Натали, как бы не пытался сосредоточиться. Когда она выходит, он сам поднимается на ноги и беспокойно проходит к шкафу, пытаясь понять, что он может сделать прямо сейчас, чтобы сгладить это неприятное скребущее чувство необходимости действовать. Он всё ещё не может найти себе места, ему хочется прямо сейчас выйти из этого кабинета и начать искать свою родственную душу. Но кто бы ещё знал, с чего начинать искать. Он абсолютно растерян, и это чувство так и не покидает его даже по истечении этой недели, которую он провёл дома, следя за тем, как увеличивается метка. Когда последние бледные линии наконец стали ярко-белыми на кончиках пальцев, он понял, что сегодня его родственной душе исполнилось двадцать пять — тринадцатого марта, суббота, с утра и до ночи которой он сидел в ванной и, не дыша, смотрел на свою руку. Это кажется безумием, всё ещё кажется. Ему всего лишь надо найти кого-то, кто родился позавчера и кому исполнилось двадцать пять, разве может быть в этом что-то сложное? Габриэль берет ноутбук и планшет и открывает внутреннюю дверь, входя в мастерскую внутри кабинета. Он опускается на диван у окна, небрежно сбрасывая на подлокотник пиджак, стесняющий движения, и ставит на колени ноутбук, но замирает, не понимая, что делать дальше. Он мог бы посмотреть чаты и приложения, но ему почему-то страшно — он не боится её найти, он боится, что она его не ищет. Но и он, в конце концов, даже не пытается, разве может он её осуждать или обижаться на неё? Он откладывает ноутбук почти сразу. Это было бы нечестно, прошёл всего день, возможно, она даже искать его не хочет, ему нужно дать ей немного времени или подождать, пока судьба не сведёт их вместе, как делает это в половине случаев. Он мог бы просмотреть анкеты в мессенджерах, мог бы анонимно сфотографировать свою метку, но всё это всё ещё кажется абсолютно не честным по отношению к человеку, у которого это будет в первый раз. Он может показаться безумным в своём желании найти её как можно скорее. Габриэль очень старается держать себя в руках. Но это сложно, когда ты столько лет был потерян, когда всё в твоей жизни было серым и чёрным, а теперь вновь начинает обретать цвета. Этим утром Габриэль впервые за долгое время вновь заметил — и порадовался этой красоте, — как цветёт сакура. Он чувствует себя уже влюблённым, и не важно, что он ещё не знает свою родственную душу. Он смотрит на свои руки, на изящные линии метки, и снова думает о том, какая она. Ему это совершенно не важно, но он уже словно видит её прямо перед собой, словно уже знает, всматривается в её небесно-синие глаза — с ним никогда такого не было, потому что он всегда знал, как выглядит Эмили, задолго до появления метки. Игнорировать реальность намного сложнее, когда он погружается в неё почти полностью, не переставая думая о том, как они с родственной душой встретятся, что будут делать, как начнут разговор, поэтому, чтобы избавиться от навязчивых мыслей воображения, он рисует эскизы на планшете, набрасывая платья и костюмы, вдохновленные узором его метки — он не думает, что когда-нибудь это выйдет за пределы его мастерской и черновиков его планшета, но это помогает упорядочить всё в голове. Он почти успокаивается, почти перестаёт так сильно волноваться, так много думать о том, что сейчас он получить не может. Он создаёт почти невероятные вещи, которые никогда не решился бы открыть публике — это ведь всё равно что раскрыть свою грудную клетку и извлечь душу на всеобщее обозрение. В конце концов он находит себя рисующим узор метки. И не может остановиться. После обеда, который он пропускает с мыслью о том, что Натали снова будет смотреть на него тем самым недовольным взглядом, от которого ему не по себе, он погружается в рабочие вопросы, но мысли о родственной душе все равно витают на периферии сознания. Он не может о ней не думать. Он будто болен, только это хорошая болезнь. Он почти не думает о проблемах, их словно и нет, и все то, что волновало бы его прежде, теперь кажется вполне решаемым. Габриэль чувствует себя сбитым с толку, но все же таким радостным, таким восхищенным этим миром — у него есть второй шанс и он может по другому, иначе взглянуть на все, что его окружает. — Вы за сегодня не сделали ни одного замечания, месье, — замечает Жан, когда Габриэль рассеянным шагом заходит в лифт. Габриэль без особого интереса смотрит в его сторону. — Хороший день? — Простите? Габриэль почти неосознанно улыбается от нелепости ситуации и этого внезапного вопроса, который обычно никто не осмелился бы задать. Он чувствует, как растягиваются его губы, и не может остановить эту реакцию. Как давно первая его реакция — не раздражение? — Ну вы… улыбаетесь чаще обычного. — Ах это, — с нарочитым пониманием тянет Габриэль и со смешком проводит ладонью по волосам. — Да, Жан, знаешь, просто хороший день, вот и всё. Как твой кот? — О, операция прошла хорошо, так что всё нормально, спасибо, что спросили, — улыбается ему в ответ Жан, складывая перед собой руки, и Габриэль несколько раз кивает. — А ваш сын? — Всё отлично, — еле слышно фыркает он, даже не зная, от чего именно ему смешно — от неловкости, нелепости или обыденности этих вопросов. — Приятно слышать, — говорит Жан и неловко переминается с ноги на ногу. — У меня сестра в Нью-Йорке, у неё сеть кафе по всему городу, так что если… Ну, если там что-то нужно будет, могу дать её номер или можете позвонить мне. То есть, знаете, как говорят, что хорошо, когда в городе есть кто-то знакомый… Габриэль смотрит на него с лёгким удивлением. Обычно его сотрудники никогда себя так не ведут, но это ему нравится. Ему нравится этот неформальный диалог без страха, ему нравится, что кто-то готов позаботиться о его ребенке — это всегда было для него важнее всего на свете. — Спасибо, — отвечает он с улыбкой, и лифт наконец останавливается на первом этаже. — Это взаимно. Габриэль скомканно прощается, радуясь, что этот неловкий, пусть и невинный разговор можно не продолжать, и выскакивает из лифта, притворяясь, что у него уйма важных дел. На самом деле из дел у него только зайти за тако в ресторан и засесть за сериал, чтобы разгрузить мозг. Этим он и собирается заняться. И не думать о своей родственной душе и о необходимости её найти. Естественно, этот пункт плана он мгновенно проваливает: не думать о ней — всё равно что не дышать. Уже у калитки с огромным пакетом еды — по большей части ненужной, но Габриэль просто не мог устоять, — у него вибрирует телефон, оповещая о входящем сообщении. Адриан: Пап, я приеду через несколько часов, надеюсь, ты дома. Адриан: Готовь попкорн;) Габриэль начинает улыбаться, наверняка, очень довольно и весьма глупо, но не собирается держать в себе это чувство — он слишком любит Адриана и слишком дорожит им, чтобы держать в себе хоть какое-то из этих чувств, поэтому, найдя в себе силы, отвечает. Габриэль: У нас дождь, надеюсь, ты взял зонт. Он счастлив ровно до той минуты, пока не заходит домой, и в момент, когда рука опускается на ручку двери, не замечает метку. Он смотрит на нее с опустошающим чувством тревоги, и ему становится немного обидно, потому что он хотел бы радоваться приезду Адриана, а вместо этого думает о том, что расстроит его. Габриэль совершенно не готов потерять то, что есть между ними. Это глупо, но он думает, что ему стоило всё-таки сказать тогда Адриану о метке. Впрочем, он тут же себя успокаивает, решив, что Адриан достаточно взрослый и достаточно любит его в ответ, чтобы с ним можно было поговорить вот так сразу. Он заставляет себя выкинуть из головы все глупости и просто ждёт, когда Адриан приедет. Он очень соскучился за последний месяц, это был самый долгий, самый странный месяц в его жизни, и ему необходимо обнять сына, чтобы убедиться, что все на своих местах и прошлое ему не приснилось. Успокоившись, оставшееся время он проводит за подготовкой к приезду Адриана — после шести часов перелёта ему нужно будет как следует восстановиться. — Не могу поверить, что ты готовил, но запах просто божественный, — раздаётся голос Адриана в прихожей, и Габриэль, готовящий стол, мгновенно всё бросает и устремляется к нему. Он не успевает ничего ответить, потому что тут же оказывается заключённым в объятия, и утыкается в мягкие волосы, пахнущие незнакомым парфюмом. — Привет, пап… — Ты весь мокрый, — еле слышно фыркает Габриэль, стискивая его так крепко, что сам едва дышит, и отпускает, проводя ладонями по его плечам. Адриан улыбается ему так счастливо и ласково, что Габриэль поверить не может, что сомневался в его понимании. — Я всё же забыл зонт. Габриэль улыбается ему в ответ, гладит его по спине и влажным волосам, и забывает обо всем на свете. Он может думать только о том, какой славный у него сын и как сильно он его любит, и как, оказывается, скучал — намного сильнее, чем он думал до этого. Ему больше не страшно ничего, открыться ему сейчас кажется так же естественно, как дышать, ведь это Адриан, человек, который никогда и никого не осуждал в своей жизни, и в котором света столько, что Габриэль греется каждый раз, когда смотрит в его глаза. — Хорошо, что ты приехал, — вырывается у Габриэля. Адриан касается его щеки, мягко гладит и опускает голову ему на плечо, довольно улыбаясь. — Как перелёт? — Клянусь, завтраки в самолёте могут существенно сократить продолжительность жизни, — фыркает Адриан и отстраняется, разглядывая его лицо. — Выглядишь, кажется, даже лучше, чем когда я уехал. Что ты здесь делал без меня? — Ну, я, кажется, немного помолодел и начал сходить с ума, но… — Габриэль чуть отодвигается, преодолевая невероятно сильные по своей сути смущение и страх, и выпрямляет руку, чуть расправив пальцы. Адриан тут же опускает взгляд, и Габриэль всё же чувствует, как всё внутри него замирает от ощущения неправильности и, одновременно, предвкушения. Кое-как найдя в себе силы, он добавляет, когда Адриан долго молчит. — В общем, вот. Адриан осторожно берет его ладонь и чуть поворачивает её, разглядывая ту часть узора метки, которую можно было увидеть. Габриэль не видит выражение его глаз, и от этого ему ещё страшнее, даже если он почти уверен, что все будет хорошо. От мысли о том, что он может причинить боль Адриану, его сердце колотится где-то в горле. — Значит, ты у меня счастливый, — наконец говорит Адриан и проводит большим пальцем по узору на запястье. — Я очень переживал, что после мамы ты так и останешься в одиночестве. — Да?.. — еле слышно уточняет Габриэль, и Адриан тут же поднимает голову, смотря ему прямо в глаза. — Прости, просто я боялся, что ты будешь переживать. — Вообще, тут такое дело, — почти перебивает его Адриан, и внезапно Габриэль понимает, что он очень волнуется. — Я знаю, кто твоя родственная душа. — Что? — Габриэль нервно усмехается и прикусывает губу, чтобы успокоиться. Слова Адриана кружат ему голову, он едва способен держать себя в руках, потому что, пожалуй, это слишком — он хочет этого так же сильно как тревожится. — Как это, знаешь? Откуда? — Ну, понимаешь, — голос Адриана звучит как-то издалека и это тоже скорее расшатывает метафорический мост над пропастью паники, на котором он до сих пор остаётся лишь чудом. — Это моя лучшая подруга. Габриэлю кажется, что у него пол уходит из-под ног, когда до него доходит смысл этих слов. На него накатывают страх, непонимание, волнение, отторжение, ожидание, у него в голове так много вопросов, что ему становится сложно контролировать дыхание. — Фух! — в тот же момент, когда он наконец собирается подать голос, раздаётся бодрый девичий голос со стуком вновь распахнувшейся двери. Габриэль медленно поворачивается в ту сторону. — Прости, Адриан, пришлось возвращаться в такси, потому что я забыла сумочку, вот растяпа, представляешь?.. — он замирает. Глаза у неё ярко-синие — он замечает это, когда она поднимает голову, встряхивая своей сумочкой. Он столько раз с ней встречался, сталкивался случайно в этом самом доме, но представить себе не мог, что она его родственная душа. И все же, когда он смотрит на нее сейчас, спустя столько времени после их последней встречи, он ощущает почти невыносимую необходимость узнать её, дотронуться до неё, быть с ней всю свою жизнь, начиная с этого момента. Ему приходится стиснуть ладони, чтобы сдержаться и не кинуться к ней. — Ой, а что такое? Почему такие лица? — спрашивает Маринетт, удивлённо приподнимая брови. — Я невовремя? — Нет-нет, просто я забыл предупредить, что со мной гости, — Адриан делает это за него, бросается к ней, забирает сумочку, помогает снять мокрую куртку, пока Габриэль просто стоит и не может поверить, что его судьба в самом деле только что перешагнула порог его дома. Когда он надеялся, что они столкнутся, он и не думал, что это случится так скоро, ведь он так и не смог разобраться, что думает обо всём этом, помимо желания увидеть её. — Давай, раздевайся, и пошли на кухню, расскажем папе о том, как мы встретились, о нашем коллабе, твоей новой работе, и всё такое. Габриэль не слышит, что она отвечает Адриану и что он вновь говорит ей — всё вокруг словно сжимается до крохотной точки в его солнечном сплетении. Он видит её метку, так отчётливо, словно она прямо у него перед глазами. Он знает каждый завиток рисунка и каждую линию — и безошибочно понимает, что Адриан прав. Маринетт замечает его пристальное внимание, но Габриэль не успевает отвернуться. Она тоже опускает взгляд, замирает — они все замирают, как в немом кино, — и снова поворачивается к Адриану, как ни в чем ни бывало. Он не понимает, что это значит. Он не понимает практически ничего, пока она смеётся, убирая назад влажные волосы, пока поправляет воротник едва сырой кофты, пока снимает обувь, с благодарностью принимая от Адриана домашние тапочки — он не понимает ничего, потому что уверен, что она поняла. Значит, она недовольна выбором?.. — У нас есть любимый чай Маринетт, тот, который с шиповником, я сейчас поставлю чайник, — произносит Адриан, обращаясь как будто к ним обоим и при этом ни к кому, и сжимает в руках куртку Маринетт, неловко хлопнув себя по руке. — И положу нашу верхнюю одежду сушиться. — Спасибо, Адриан, — Маринетт улыбается ему, кивает и, когда он отходит, поворачивается к Габриэлю. Они встречаются взглядами, и сердце его начинает биться ещё быстрее. Она такая красивая. У него захватывает дыхание, когда она смотрит на него так — мягко, ожидающе, но не испуганно, а с лёгким любопытством. Может, всё не так плохо, как он подумал?.. Маринетт подходит чуть ближе. — Давно вас не видела, месье Агрест, и очень рада встрече. — Вы… — Габриэль начинает говорить и понимает, что не может продолжить. Повисает неловкая пауза. — Можно по имени, если вы не против. — Вовсе нет, я уже не ребёнок, это будет даже мило, — она протягивает ему руку, правую, как раз ту, на которой у неё метка, и Габриэль растерянно протягивает свою руку тоже. Маринетт крепко сжимает его пальцы, хотя в ином случае он бы поцеловал её ладонь — в этот раз он даже думать не может о том, чтобы коснуться её так без разрешения. — Тогда просто Маринетт. Вы же будете пить вместе с нами чай, верно? — она показывает в сторону кухни, выпуская его руку, и снова спокойно улыбается. — Да, — непонимающе соглашается Габриэль и опускает голову, внезапно тихо фыркнув. — Да, конечно, Адриан ведь хотел нас познакомить поближе. — Так и есть, — подтверждает она. Повисает новая пауза. Габриэль совершенно ничего не понимает. Неужели всё так и должно быть?.. — Ну, — вмешивается Маринетт, чуть разведя руками, — пойду помогу Адриану. Он провожает её взглядом, окончательно растерянный. Габриэль совсем не так представлял себе их встречу, и теперь немного сожалеет, что о чем-то фантазировал, потому что реальность оказалась совсем не такой — не хуже, просто иной. Реальность была… сложной. Наполненной эмоциями, которым Габриэль не может дать определение. Странной, непонятной, вводящей в растерянности — Габриэль совершенно не понимает, что ему дальше делать. Очевидно, что Маринетт всё поняла, что её это не испугало, но она все равно не хочет говорить вслух очевидное. Потому что здесь Адриан? Или она пытается подобрать слова, чтобы отказать ему? Габриэль не может перестать думать о том, как всё неловко и странно, и не может в глубине души не расстраиваться, ведь это не то, что он себе напредставлял. Он заталкивает эти чувства как можно глубже, решив разобраться с ними в одиночестве, и идёт на кухню, чтобы закончить сервировку и добавить ещё одну тарелку. — Вы ведь голодны? — спрашивает Габриэль, невольно обращаясь только к Маринетт, потому что его взгляд прикипает к ней почти мгновенно. — Я поела в аэропорту, хотя Адриан очень упорно пытался меня убедить, что тайная корпорация, настроенная против модных дизайнеров, хочет от меня избавиться, — отвечает Маринетт довольно бодро, но, поймав его взгляд, как будто тушуется. — Но я-я с удовольствием поем снова!.. Пахнет очень вкусно. — А я голодный настолько, что откусил бы себе руку, если бы папа не приготовил ужин, — вклинивается Адриан, торопливо накладывая себе в тарелку как можно больше картошки с подливой. — Еда за границей совсем другая, не то чтобы невкусная, просто ну, понимаешь, другая. Такф вфот, — продолжает он, уже жуя, когда Маринетт, сдерживая смех, садится на соседний стул, — Мфавинетт позвфали разфрафботфать логофтип моей кампфанииф. — Что? — улыбаясь, переспрашивает Габриэль, потому что не понимает ни одного слова из того, что он сказал. — Адриан, я люблю тебя, но прожуй сначала, пожалуйста. — Пфости, — Адриан едва не выплёвывает картошку, начиная хихикать, и Габриэль с улыбкой опускает взгляд. При Маринетт делать замечания как-то неловко, поэтому он молчит, но Адриан и так все понимает. — Так вот, я говорю, что Маринетт позвали разработать логотип для моей компании. Так что теперь мы будем очень много работать вместе. — Ты поэтому приехал так внезапно? — Габриэль поднимается и начинает заваривать чай, чтобы чем-нибудь занять руки. — Ну не совсем, просто хотелось сделать тебе сюрприз, — говорит Адриан с лёгким смущением. — Но да, плюс меня отправили в дочерний офис, чтобы разобраться с одним делом, но там эта… — Адриан взмахивает вилкой с насаженной на ней картошкой и щёлкает пальцами другой руки. — Как её?.. — Корпоративная тайна, — отвечает Маринетт за него. — Может, вам помочь, Габриэль? — Да… почему бы и нет? — он улыбается против воли, но даже так чувствует, что улыбка его натянутая. — В том шкафу есть печенья, можете достать их. — В общем, помимо прочего, ещё Маринетт попросили придумать какую-нибудь общую форму или типа того, — продолжает Адриан, снова жуя, но на этот раз говоря довольно медленно, так, что его слова можно разобрать. Габриэль оборачивается, но Адриан смотрит себе в тарелку. — Ну что-то вроде одного и того же галстука или, может, броши. Ну, чтобы наша корпорация была узнаваема. — На самом деле, это не такой уж большой заказ, но я рада любой работе, — поддакивает Маринетт, послушно доставая упаковки с печеньем и пастилой. — К тому же, Адриан мой лучший друг, и он очень настоятельно меня рекомендовал. — Вы тоже живёте в Нью-Йорке? — интересуется Габриэль, и Маринетт, коротко рассмеявшись, смущённо отмахивается. — Что вы, вовсе нет. Сейчас я живу в Токио, но это совсем ненадолго, я, вроде как, немного путешествую, — она раскладывает на тарелке сладости и, будто что-то вспомнив, подскакивает и вскидывает руку. — Вот пару месяцев назад, например, я была в Италии — в Риме. Габриэль очень старается не расстроиться ещё сильнее, но чувствует, что начинает терять связь с реальностью. Он не понимает, как так вышло, но осознание пробивает его в один миг — даже не зная, кто его родственная душа, он успел себе что-то придумать. И сама мысль, что Маринетт он может быть неинтересен, что она живёт так далеко, что все это заставит её выбирать — и, возможно, не в его пользу, — причиняет ему боль. Но он, конечно же, ничего не говорит, и ничего не скажет, даже если она спросит. — Как здорово, — искренне говорит Габриэль, находя в себе силы для радости за неё, потому что это и правда прекрасно, когда человек живёт полной жизнью. Он думает, что, если она захочет, то он отправится жить с ней в любую точку земного шара, и такое сильное чувство немного пугает и отрезвляет его. — Я в молодости тоже много путешествовал. Жил в Шанхае, кстати, и в Осаке, а вот Токио мне не подошёл по духу. — Вы просто не были там со мной, — авторитетно заявляет Маринетт и садится обратно на стол одновременно с Габриэлем. Они смотрят друг на друга, но Габриэль не чувствует, что это тот самый взгляд. Он знал, что не будет, как с Эмили, но надеялся, что это чувство будет куда сильнее. Пока что ему кажется, что чувства есть только у него. — Определенные люди заставляют посмотреть на него по-другому, понимаете? То есть, я хочу сказать, вы говорите, что Токио пришёлся вам не по душе, но, может, вы не пытались заглянуть в его душу? — Думаю, вы правы, — Габриэль отвечает, почти не задумываясь о том, что говорит, не понимая этого, потому что все его мысли заняты Маринетт и их связи, которая обрушилась как гром среди ясного неба. Он очень старается не переживать и убедить себя, что это просто ощущение от первого впечатления, но выходит довольно скверно. — В Токио я был очень одинок, наверное, поэтому город показался мне слишком огромным и громким, словно он только и делает, что поддерживает одиночество всех этих миллионов людей. — Может быть, — Маринетт пожимает плечами, придвигая к себе свою кружку. — В общем, через пару недель я возвращаюсь обратно в Париж примерно на год, потому что контракт с фирмой Адриана довольно длительный — они хотят, чтобы я разработала едва не каждый стул, — а потом, наверное, продолжу путешествовать. Габриэль невольно начинает улыбаться и опускает голову, потому что ловит на себе взгляд Адриана, который он не понимает. — А ты останешься, Адриан? — спрашивает Габриэль, рассматривая маленькие чаинки, плавающие в чае. Ему становится немного досадно за то, что заварить его не получилось идеально, но он сразу понимает, с чем на самом деле связаны эти чувства. — Боюсь, что нет, пап, — виновато говорит Адриан и опускает руку на его предплечье. Он ласково гладит его и задерживает ладонь на пальцах, крепко сжимающих кружку. — Но я останусь на некоторое время, пока решаются дела. А потом приеду на свой день рождения. — Много же попкорна тебе придётся уронить на мой диван, — бормочет Габриэль, пытаясь скрыть грусть за шуткой, но Адриан всё равно смеётся, устало и с любовью, и он улыбается ему в ответ. — Останешься у меня? — Да, так будет намного проще, — тут же откликается тот, но почему-то моментально тушуется и поднимает голову. — В смысле, если ты не против, конечно… — он внезапно довольно выразительно смотрит в сторону Маринетт, заинтересованно складывающей из конфетного фантика бабочку, и Габриэль чувствует, как начинает задыхаться. — Почему я должен быть против? Я всегда очень рад тебе, — отвечает Габриэль довольно тихо и тоже смотрит на Маринетт. Он, кажется, вовсе не может на неё не смотреть; это забытое чувство охватывает его, сжимает его душу — он смотрит, как двигаются её пальцы, как чуть подрагивают её ресницы, как она убирает волосы за ухо, как улыбается каким-то своим мыслям, и влюбляется с каждым мгновением всё больше. Теперь, когда он видит её, она кажется именно такой, какой и должна была быть — и это так правильно, так естественно, что он воспринимает реальность как продолжение собственных мыслей. — Твоя комната всегда в твоём распоряжении, когда бы ты ни захотел.

***