До кончиков пальцев

***

Невыносимость рутины становится почти камнем на его душе от того, что теперь Габриэль знает, что может быть иначе. Судьба говорит ему, что он может обрести счастье, но он упрямо закрывает глаза и уши, не желая её слушать — он боится, и этот страх охватывает каждую клеточку его тела, стоит ему только подумать о том, чтобы сделать первый шаг. Ей это не нужно. В этом всё и дело, это всё решает. Возможно, ей нужен кто-то другой. Возможно, она хочет побыть наедине с собой прежде, чем решится на такие глубокие и яркие отношения, которые бывают только у соулмейтов. Габриэль не осуждает её, но сердце его всё же сжимает тоска, к которой он не хочет привыкать. Дни сплетаются в одно полотно: возвращаться к реальности намного сложнее, когда почувствовал надежду на счастье. Мысли его блуждают где-то за пределами его жизни, пока он покорно ложится спать, завтракает, едет на работу, покупает свой кофе, выполняет всё необходимое и возвращается домой, даже не понимая, что делает. Он не чувствует вкус жизни, не может открыть глаза, — все его мысли открыты только Маринетт, которой нет рядом. Он не уверен, что это правильно, что так зависеть от другого человека — хороший выбор, поэтому старательно абстрагируется от всех подобных мыслей и пытается работать. Он живёт осознанно и прекрасно всё понимает, но сердцу не прикажешь — оно самостоятельно тянется к любому подобию спокойствия. — Привет, папуль, — Адриан обнимает его со спины, обхватывая руками шею, пока Габриэль сидит на кухне и без особого интереса разгадывает судоку. Каким-то образом против его воли вместо черепахи у него получается бабочка. — Ты сегодня ел? — спрашивает он, когда Габриэль рассеянным движением гладит его по ладони, так и оставшейся на его плече. — Мгм, — Габриэль откладывает ручку и поднимает голову, немного растерянный вопросом, суть которой доходит до него с опозданием. — Возможно, что-то ел, кажется, это было в обед. Или, может, завтрак? Прости, очень много работы в последнее время. — Почему у меня такое ощущение, что ты пытаешься соврать, но не успел подготовить ложь? — хмыкает Адриан, быстро целуя его в макушку. — Похоже, мне все-таки нельзя было уезжать, ты снова за старое. — Это не я? — слабо предполагает Габриэль, но Адриан только фыркает, отходя к плите. Габриэль смущённо проводит ладонью по шее, снова опуская голову, и, смотря в судоку, тихонько бьёт концом ручки по столу. — Кстати, сегодня к нам придёт Маринетт, надеюсь, ты не против? И ты так и не сказал, поговорили ли вы о ваших метках. Габриэль прикусывает губу. Он смотрит бессмысленным взглядом на рисунок судоку, и едва заметно пожимает плечами — даже самому себе он не может объяснить, что чувствует. Ему кажется, сначала ему нужно привыкнуть к мысли, что ему необязательно привязывать себя к человеку цепями и веревками, чтобы любить и быть любимым — всем людям нужно личное пространство, а Габриэль совершенно не умеет его планировать. — Мне бы хотелось этого, — с тяжёлым вздохом признается Габриэль, поднимая на Адриана взгляд, потому что чувствует, что он снова на него смотрит. — Но нет, мы ни о чем не говорили и не виделись с тех пор, как ты приехал. Не думаю, что ей вообще это хоть сколько-нибудь интересно. — Может, ей нужно время? — осторожно интересуется Адриан, снова поворачиваясь к плите и раскладывая сковородки. — То есть, она только вернулась, только начинает строить карьеру, а ты самый известный модный дизайнер, и всё такое… — Думаешь, я стал бы для неё помехой? — слабо усмехнувшись, спрашивает Габриэль. Он все понимает: и про время, и про необходимость подождать прежде, чем расстраиваться, но чувствам он приказать не может, что порой очень его раздражает. — Я имею в виду: я мог бы помочь, стать для неё буфером. Разве это плохо? — Может, и плохо, — уклончиво отвечает Адриан. — Представь, что скажет общество о девушке, которой помогает с карьерой её мужчина, пусть и соулмейт? — И правда, — бормочет Габриэль с интонацией, которую и сам не может толком интерпретировать, но тут же вздыхает и добавляет: — Я понимаю её мотивы, я бы и сам так поступил в её возрасте. Всё в порядке, Адриан, не переживай. — А что насчёт тебя? — Адриан обеспокоенно хмурится, и Габриэль тут же понимает, что только прибавил ему тревог. — Я в порядке, — поспешно говорит Габриэль. — Не всё в мире крутится вокруг отношений, так что я готов ждать столько, сколько ей нужно. Я ведь понимаю, что не могло всё быть просто, да и у неё есть своя жизнь. — Она была к этому готова, — осторожно возражает Адриан и ставит сковородку с едой подогреваться. — А ты нет, и не знал, что это может с тобой случиться. Так что мне просто… Если хочешь, ты можешь поделиться со мной своими чувствами, я ведь не оттолкну тебя. — Я знаю, — Габриэль слабо улыбается, и Адриан, отставив сковородку, подходит к нему и снова коротко обнимает. — Просто я и сам пока не понимаю, видимо, в этом дело. Он обнимает его руки в ответ и прикрывает глаза. Когда Адриан так его обнимает, он чувствует себя слабым, растерянным и уставшим. Он почти сдаётся, почти позволяет себе почувствовать то, что так долго держал в себе — все страхи под той тоской и волнением, которые владели им. Он боится, что его больше никто не полюбит, боится, что его жизнь так и останется во всём этом вихре ежедневной рутины — дом, работа, кофе, сон, работа. Боится, что дело, в которое он вложил так много своей души, станет для него обузой, и что он потеряет и те толики радости, которые держали его в реальности. Он очень боится, что не сможет контролировать свою жизнь, поэтому старается делать всё так, чтобы чувствовать хоть какую-то власть — если уж он не смог удержать возле себя жену и сына, — но теперь это всё кажется особенно бессмысленным. Теперь, когда у него есть что-то ещё, что-то, не входящее в его рутину, он снова теряет контроль, снова не чувствует, что имеет власть над своей жизнью, раз кто-то выше решил дать ему ещё один шанс против его воли — Габриэль одновременно не уверен, что сможет дать столько любви, сколько от него может потребоваться, и что будет любить слишком сильно, потому что не умеет по-другому. Он привык отдавать всего себя. Габриэль уже отвык от такого вороха чувств, и ему даже начинает казаться, что он зол, что его и его чувство одиночества потревожили новой попыткой в любовь. — У тебя есть время разобраться, — тихо говорит Адриан и целует его в висок. — Если хочешь, я могу попросить Маринетт не приходить. Мы можем встретиться в другом месте, если тебе тяжело. — Ну что за глупости? Я ведь взрослый человек и буду рад её видеть, — искренне произносит Габриэль, улыбнувшись и погладив Адриана по руке. — Не стоит так сильно переживать об этом. Это просто метки. — Это твоя жизнь, — возражает Адриан и садится рядом, не выпуская его из объятий. Габриэль очень скучал по его присутствию, и старается не думать о плохом, чтобы не портить моменты рядом с ним. — Так что это важно, — Адриан тянется к нему, одним лёгким движением ерошит ему волосы, портя укладку, и поднимается. Габриэль наблюдает за ним из-под ресниц и просто радуется, что он здесь и сейчас, и что все складывается так, даже если ничего не просто — да и не могло быть просто, если уж на то пошло. — Когда ты найдёшь свою родственную душу, ты поймёшь это чувство, — усмехается Габриэль. — Какое чувство? — Ну, знаешь, когда хочется видеть человека каждую секунду своей жизни, — говорит Габриэль. — По крайней мере, так было со мной оба раза. — Пока что я хочу видеть тебя и своих друзей, — фыркает Адриан и отходит к плите, поспешно помешивая что-то в сковородке. Пахнет очень вкусно, так вкусно, что Габриэль, не евший, кажется, несколько дней, наконец чувствует голод. Когда Адриан ставит перед ним тарелку, Габриэль почти готов молиться на то, чтобы Адриан готовил ему еду и отправлял её экспресс-почтой из Нью-Йорка. Он начинает есть и думает, что, возможно, так ценит этот момент именно потому, что Адриан с ним больше не живёт. Это чувство постоянности, бесконечного круговорота жизни, ставшего почти тошнотворным, на мгновение разрывается — и ощущение это такое, словно воздух ворвался в затхлую комнату. Он почти доедает, когда раздаётся приятная трель звонка. Габриэль вздрагивает и поднимает голову на Адриана, который начинает подниматься. Он снова начинает волноваться. Это чувство преследует его, преследует последние несколько дней, но это приятное волнение, хорошее, совсем лёгкое. На самом деле, он успокоился почти сразу после того, как встретил Маринетт, потому что её присутствие, само её существование приносит ему невероятных размеров спокойствие — знание, что, даже если они не будут общаться так, как ему хочется, она всё ещё его родственная душа, а связь их, как бы они ни отнекивались, намного больше, и это видно по их метке. — …лучше уж дождь, чем жара, — доносится до Габриэля голос Маринетт. Он улыбается, потому что звук её голоса для него приятен. — Ты видел, что творится на улице? — Уже намного лучше, чем утром, — отвечает Адриан. Габриэль поднимается на ноги и выходит в коридор им навстречу, почему-то заволновавшись, что они не зайдут поздороваться на кухню. Он очень хочет её увидеть, и ему хорошо от одного взгляда на неё. — Добрый вечер, Габриэль, — улыбается Маринетт, сразу его заметив, будто она искала его взглядом, и это приятно отзывается внутри — она внезапно смотрит на него так, будто он что-то значит. Это короткое ощущение, исчезающее почти сразу, как она отводит глаза, почти полностью завладевает им. — Как прошло подписание контракта? — Всё замечательно, условия довольно хорошие для начинающего дизайнера, так что я согласилась, — Маринетт улыбается, приветливо и нежно, и они как-то синхронно заходят обратно на кухню. Габриэль задерживается на пороге, пропуская вперёд её и Адриана, и снова по наитию ставит чайник, только спустя мгновение подумав, что этого, наверное, не стоило делать, не спросив её, но Маринетт наоборот благодарно кивает. — Ну и, конечно, теперь я остаюсь в Париже. Пока что я снова живу у родителей, но, если вдруг планы поменяются, и я захочу остаться ещё на год или больше, то буду снимать квартиру. Будете постоянно натыкаться на меня на улицах, — она тихо фыркает. — Ну, тогда я буду стараться чаще гулять, — улыбается Габриэль, и, когда Маринетт отворачивается, Адриан вскидывает брови и показывает ему большой палец. Это до-нелепого смешно, но он чувствует себя намного лучше от этого движения. Он чувствует себя молодым. Одухотворённым. Он не чувствует себя человеком, которому так долго было больно, который почти разучился радоваться, который уже забыл, что такое смеяться настоящим, счастливым смехом. Он — не тот, кто просыпался с мыслью, что в этом нет смысла, не тот, кто проживал день в надежде, что он скорее пройдёт; но он все ещё чувствует это, все ещё несёт в себе отпечаток этих чувств, таких сильных, что на несколько лет он забыл самого себя. Но сейчас он радуется — её взгляду, её улыбке, посвящённой ему, её сомнению, делающему её настоящей в его глазах, ведь только настоящий, не придуманный человек способен сомневаться. И эта девушка — его родственная душа. Возможно, дело не в романтической любви, а в любви совсем иного толка — возможно, она станет его вдохновением, его новой музой, благодаря которой он снова сможет просто творить и любить то, что делает, без посторонних отвлекающих мыслей. Возможно, она уже стала. — Ну, вам не обязательно надеяться на случайность, — говорит Маринетт спокойным тоном, который Габриэль не может понять. — У меня ваш номер остался ещё с тех пор, как мы с Адрианом учились в одном лицее. — Да, а у меня с тех пор остались ваши наработки в сообщениях, — фыркает против воли Габриэль, и Маринетт вдруг широко распахивает глаза, наклонившись к нему через весь стол. — Боже, удалите, я даже знать не хочу, что там! — Ни за что! — почти возмущённо произносит Габриэль и даже отодвигается на стуле, прижимая ладонью лежащий в кармане телефон к себе ближе, как будто она могла выхватить его и начать удалять фотографии набросков, и чувствует, что еле сдерживает смех. — Вы были очень амбициозной, они должны остаться на память. — Ну-ка дайте сюда вашу руку, — требовательно и нарочито серьёзно произносит Маринетт, и Габриэль, растерявшись, протягивает ей руку с меткой. Маринетт переворачивает её ладонью вверх и тыкает в неё пальцем. — Хм, линии вашей жизни говорят, что вы очень упрямый соулмейт, который не хочет удалять ужасные наброски своей родственной души. Что скажете в своё оправдание? — Виновен по всем статьям, — отвечает он патетично, и через мгновение Маринетт уже весело прыскает, отпуская его пальцы и садясь обратно ровно. — Мне в самом деле нужно их удалить? — Нет-нет, пусть будут, — она хихикает и вяло отмахивается. — Просто не хвастайтесь ими на работе, я абсолютно не помню, насколько там всё плохо по шкале от одного до миллиона. — Они хорошие, — говорит Габриэль. Он в шаге от того, чтобы признаться, что рассматривал их всю ночь после того, как узнал, что его соулмейт — Маринетт. Это все же больше, чем ничего. Он знает её, точнее, ту девочку, которой она была. Теперь она совсем другой человек, но у него есть что-то от неё, что-то кроме метки. — И то, что я написал вам в ответ тогда, всё ещё правда. — О да, я помню, — улыбается Маринетт и подпирает голову рукой. Габриэль невольно и немного смущённо трёт ладонь, к которой она прикоснулась, и чувствует себя ещё более влюблённым, чем пару минут назад. Тогда он, в самом деле, ответил ей, совсем юной девушке, лучшей подруге его сына — всего одно сообщение, довольно ёмкое и даже несколько патетичное, ведь ему не было никакого интереса отвечать ей как-то иначе — знал бы он тогда, что эта девушка будет его родственной душой… Он не хотел как-то выделять её среди других молодых дизайнеров лишь потому, что она училась вместе с Адрианом, но судьба довольно прозаична и, очевидно, очень любит пошутить. — Вы меня очень вдохновили в тот момент. Я чувствовала себя невероятно важной, почти добившейся успеха, ведь сам Габриэль Агрест сказал, что у меня есть шанс стать великим дизайнером. Кто таким мог похвастаться? Я собиралась вписать это в резюме. — Она и вписала, — внезапно сдаёт её Адриан, поставив перед ней тарелку с едой и кружку с чаем, и, спустя ещё минуту, кружка достаётся и Габриэлю. — Спасибо, что сдал меня, друг, — фыркает Маринетт, пихнув его ногу. — Вы правда сделали это? — он улыбается, потому что видит, что её это не задевает и не смущает. Он не знаток человеческих чувств, но Маринетт улавливает с лёгкостью. Он и забыл, как это бывает. — Ага, и, кстати, мой первый работодатель нашёл это дерзким и забавным, — говорит Маринетт, беря в руку вилку. — Не думаю, правда, что он поверил. — Вы ведь могли попросить у меня рекомендательное письмо, если на то пошло. — Я хотела, но это стало слишком неловко, — Маринетт опускает голову, рассматривая свою еду с вниманием, с которым обычно смотрят на людей. — Мне казалось, что меня и так слишком много в вашей жизни, чтобы мешать вам ещё и этим. Да и это выглядит как-то… нечестно. Мне хотелось добиться всего самостоятельно. — У вас отлично получается, — не сдержавшись, хвалит её Габриэль, и Маринетт, бросив на него быстрый взгляд, улыбается. — Будет интересно посмотреть, что выйдет из вашего сотрудничества с компанией Адриана. К слову, я бы никогда не подумал, что юридическая фирма решится нанять дизайнера для чего-то такого, мне казалось, их это не особо интересует, — добавляет он, обращаясь уже к Адриану, и тот, сев рядом с ними, пожимает плечами. — Я сын самого знаменитого модного дизайнера в мире, бывшая модель, хороший юрист и просто супер очаровательный, так что смог убедить их, что нам это необходимо, — отвечает он как ни в чем не бывало, и Габриэль смущённо фыркает. — Моя рабочая версия — он угрожал им, что они никогда не увидят больше его лик, если не согласятся, — говорит Маринетт, негромко рассмеявшись, и подталкивает Адриана в бок локтем. — Хотя, если так подумать, выходит, это не то чтобы моя заслуга. — Вряд ли мне удалось бы кого-то убедить, не будь ты так хороша, — возражает Адриан. — К тому же, я не успел предложить им тебя. Креативная группа нашла твои контакты раньше, чем я успел закинуть следующую удочку. — Врунишка, — смеётся Маринетт, и Адриан поднимает взгляд к потолку, делая вид, что ничего не слышит и не понимает, о чём вообще идёт речь. — Ладно-ладно, я верю тебе. — То-то же! Я никогда тебе не лгу, а ты самая лучшая, — говорит Адриан, пряча довольную улыбку, и смотрит на Габриэля, который наблюдает за ним с очень нежным чувством. Теперь ему кажется странным, что он боялся рассказать ему, даже зная, какой у него сын. Когда Адриан поднимается на ноги, устремляясь к шкафу, чтобы найти свои любимые батончики — он знает это наверняка и сделал запасы заранее, — Габриэль склоняется чуть ниже к столу, опуская взгляд в тарелку, но тот то и дело снова скользит к её руке. Теперь, когда она прямо сказала, что они родственные души, он чувствует себя чуть более уверенно. — Кажется, вы хотите поговорить, — замечает Габриэль, когда её пальцы немного нервно дёргаются. Он и сам хочет, очень сильно, но боится надавить. — Этого в любом случае не избежать. Мы хоть и соулмейты, но я не умею читать ваши мысли. — А жаль, — с задержкой отвечает та, будто бы стушевавшись. — Может, хоть вы бы поняли, что творится в моей голове. Но вы правы, я не могу вечно от этого бегать. — Вы ведь буквально в моём доме, — чуть улыбается он, и Маринетт коротко смеётся, смущённо отворачиваясь. — Нахожу смелость прийти, но поговорить — нет. Габриэль кивает. Он понимает в этот миг, что она не готова, что он снова поторопился, и ему становится неловко за свои слова. Он отворачивается, опускает голову и смотрит на свои руки, очень надеясь, что не расстроил её. Сам он вновь чувствует грусть, как и понимание, что не стоит ждать всего и сразу, не стоит так напирать, если она не желает пока идти вперёд. — Это нормально, — говорит он, внезапно подумав, что Адриан ну уж очень долго ходит за своими батончиками. — И совсем необязательно. Я не давлю на вас и ничего не требую — надеюсь, вы не подумали… — Что вы, совсем нет, — Маринетт улыбается кончиками губ, чуть качая головой, и, будто наконец осмелившись, протягивает к нему руку и касается его ладони кончиками пальцев. Габриэль смотрит прямо на неё, не в силах опустить взгляда, и она улыбается ему чуть шире и увереннее. — Конечно, я знаю, что вы не давите — вы чуть ли ни самый тактичный человек на всей планете. Вам не о чем волноваться, просто для меня это в новинку, понимаете? Мне нужно немного собраться с мыслями, вот и всё. Но вы правы, это следует обсудить сразу. — Хорошо, — Габриэль чуть улыбается. Он чувствует облегчение, прилив сил от осознания, что не все потеряно. Он знает это наверняка, когда смотрит ей в глаза, просто не может до конца поверить, боится сделать ошибку, которая разобьёт его. Он так привык к бесконечной серости своей жизни, к тишине в голове, к способности просто жить, передвигая костяшки на счётах — вправо, влево, методичный звук ударов его сердца, шаги вперёд, не оглядываясь. Он привык к механической жизни, привык ко льду, которым были покрыты его чувства, которые предназначены кому-то, кроме Адриана. Габриэль боится сделать шаг на этот хрупкий мост. Невидимая рука поворачивает куб его жизни и меняет местами цвета. Их заедает, этот кто-то достаёт один из цветов и меняет их местами обходом. Теперь Габриэль может это видеть, теперь ему нельзя не чувствовать. Он может затолкнуть неверные мысли глубже в свое сознание, он может спрятаться, притвориться, но от реальности убежать не может. Есть что-то, перед чем он бессилен. Видимо, кому-то просто надоело, что его жизнь такая абсурдно рутинная. Кончики пальцев Маринетт соскальзывают по его ладони в замедленной съёмке. Её руки — он видит их, даже если закрыть глаза. Он готов ждать столько, сколько нужно, хоть целую вечность, если это будет необходимо — потому что он чувствует прилив сил и вдохновения. Ему кажется, он готов взяться за карандаш прямо сейчас, готов создать сразу целую коллекцию, но сидит на месте только потому, что не хочет уходить, и не уверен, что это было бы правильно. — Хорошо? — Конечно, я понимаю, — говорит он, поднимая взгляд и встречаясь с морем в её глазах. — Вам нужно разложить все по полочкам, и я ни в коем случае не стану вам мешать. Маринетт молчит несколько минут, наблюдая за тем, как Адриан в отдалении старательно раскладывает по форме и начинке печенье, прежде чем добавляет спокойным тоном голоса, опустив взгляд в стол: — Может, вы хотели бы встретиться вне вашего дома и посмотреть мои наброски? Я была бы не против свежего и профессионального взгляда. — С удовольствием взглянул бы, — говорит Габриэль, оживившись. Ему нравится мысль о том, что она просит его совета, даже в такой малости — это приятно. Габриэль не думает, что на самом деле может привнести что-то в её работы, он видел некоторые из тех, что показывал ему Адриан, и они всегда были безупречны, но он и правда хочет посмотреть. Хочет быть к ней ближе, пусть и таким образом, через работы. — Правда, не сказал бы, что мой взгляд будет свежим — скорее, устаревшим. Вы видели, что обо мне пишут в газетах? — Всякие глупости, вы ведь гений, — говорит Маринетт довольно эмоционально и возмущённо. — У вас есть свой стиль, мода циклична, а ваши идеи невероятны, поэтому не могут быть устаревшими. Поэтому будьте со мной честны, даже если вам покажется, что они никуда не годятся — для меня это очень важно. — Как скажете, я бы и не смог солгать. В вопросах нашей профессии я очень щепетилен, — честно отвечает он, пригладив неловким движением волосы, и как раз в этот момент Адриан садится рядом с ним. — Какие планы на завтра? — У меня завтра две встречи с утра, — говорит Адриан и смотрит на Маринетт, делясь с ней своей привычной теплой улыбкой. — И потом я спущусь в архив и пропаду там, пока с меня самого не придётся смахивать пыль. — А я, видимо, буду пытаться совершить невозможное и придумать эскизы по желаниям, которые мне сегодня выкатили, — говорит Маринетт, улыбаясь ему в ответ, и смотрит на Габриэля. — И прогуляюсь по городу. Странно, как быстро можно отвыкнуть от места, где ты выросла, если научиться жить в другом менталитете. Хочу увидеть Париж новым взглядом. Габриэль замирает. Он давно не гулял по Парижу, давно не смотрел на город — у него не было для этого ни сил, ни желания. Он как будто ослеп, его существование сузилось до одного пути — от дома до работы, и обратно. Крошечная точка жизни, в которую он вперился; он столько лет смотрел себе под ноги, что забыл, как выглядит небо, забыл, что есть свобода, что существует нечто большее, чем бесконечное страдание по тому, что он не сможет вернуть назад. Этот второй шанс — больше, чем просто любовь. Это возможность найти новую дорогу, непривычную и странную, но не ограниченную монотонностью бытия. Габриэлю страшно. Ему очень страшно, но в то же время волнительно, и он никак не может никак сделать следующий шаг из привычной монотонности, даже если очень хочет. Он смотрит поверх плеча Маринетт на медленно капающий, плохо закрытый кран. Габриэль слышит этот звук на периферии сознания всю свою жизнь, но предпочитает притворяться, что его нет. Звон — он потерялся; звон — у него осталась только одна дорога, только одна жизнь, превращенная в существование; звон — тишина внутри такая громкая, что причиняет боль. Он не может больше оставаться в этом капкане. Маринетт смотрит на него своими ясными глазами — это его новые оковы, которые ведут к свободе. — Вы там хотели встретиться? Во время прогулки? — спрашивает Габриэль с замиранием сердца. — Если вы не против, — с улыбкой отвечает Маринетт, чуть выпрямившись. — Было бы замечательно прогуляться по городу в вашей компании. — Я спрошу у Натали, какое у меня расписание на завтра, и подойду к вам в свободное окно, — произносит он, сдерживая порыв сказать что готов отменить ради этой встречи все свои планы — но ему кажется, что этого не оценит ни сама Маринетт, ни, тем более, Натали. У него всё ещё были обязанности и работа, и, что бы ни происходило в его личной жизни, он не должен забывать об обязанностях. — В любом случае, обед у меня всегда свободен. — Отлично, тогда примерно на это время я и буду рассчитывать, — Маринетт смотрит на Адриана, очень увлеченно обкусывающего печенье по краям вокруг начинки, и тихо фыркает. — Адриан, а ты не пообедаешь с нами? — Не, мне некогда будет, — тут же откликается тот, заинтересованно отламывая последний кусок печенья с краю и отправляя его в рот. — Поэтому придется вам самим как-нибудь. Габриэлю не нужно читать по лицам, чтобы понять, что Адриан лукавит и что в любой другой момент он с удовольствием провел бы с ними время. Но его мальчик вырос очень тактичным — ему не было шести, когда он проявил эту черту, и с тех пор она никогда его не подводила. Габриэль гордится им, каждым его выбором и решением, гордится тем, каким он стал, почти не верит иногда, что это его кровь — слишком хорош, — но тут же вспоминает, что кровь Эмили все также течёт в его венах. Габриэль почти хочет попросить Адриана присоединиться, но смотрит на Маринетт, улыбающуюся ему с мимолётной благодарностью, и теряется. Он улыбается тоже, наблюдая за ней, за тем, как она откидывает назад пряди волос, упавшие на глаза, как она потирает ладони, неосознанно касается кончиками пальцев виска и щеки — волшебная метка растекается белым по коже от каждого движения мышц, становясь почти живой. Наверное, в мире должно существовать время только для них двоих, даже если это будет полтора часа — и больше не останется ничего. Иногда и этого достаточно, чтобы снова нащупать дорогу жизни. Маринетт поворачивается к нему, встречается с его улыбающимися глазами и на мгновение опускает голову, неловко касаясь кольца на указательном пальце. — Думаю, мы справимся, — говорит Габриэль, чтобы нарушить тишину, грозящуюся заключить их в неразрывную цепь недомолвок. — Но не рассчитывай, что ты сможешь избегать меня весь день. Я твёрдо намерен провести с тобой время. — Я бы не посмел, — смеётся Адриан и едва не давится печеньем. Он смотрит на оставшийся в руках кусочек, как на врага, и отпивает из кружки большой глоток, чуть морщась. Габриэль качает головой и отворачивается, пряча улыбку. Он, кажется, снова тонет — он не представлял, как глубоко въелось в него одиночество, он думал, что отлично справляется, пока не оказался в этом безусловном тепле присутствия близких по духу людей, и теперь сталкивался с неприятным осознанием, что вернуться назад уже не сможет. Но Габриэлю почему-то кажется, что и не придётся — ни сегодня, ни завтра, ни через месяц, — даже если Маринетт уедет, не ответив ему взаимностью, даже когда Адриан вернется в Нью-Йорк. Даже если он останется в своей прежней жизни, это не сделает её прежней — в том самом смысле, что ничего и никогда больше не будет таким, каким было до метки. Он знает это, потому что уже однажды испытал с Эмили. Он знает это, потому что, даже когда она умерла, за всей своей злостью и отчаянием он чувствовал благодарность к миру за то, что она была с ним этот короткий миг между рождением и смертью. А теперь он отпускает её, чтобы позволить новому стать его якорем — стать его новой благодарностью, вернувшей к жизни после стольких лет небытия.

***