В жемчужной заводи

Заполненная грохотом посуды, кухня вопила вот уже пять минут кипящим чайником, в подпевку которого пришелся звонок телефона, дребезжащий через весь этот гул отрывками песни Бритни Спирс «Toxic». Где-то на фоне пропищала и стиральная машинка, оповещающая об окончании стирки, в то время как за окном рупор в очередной раз вещал о штормовом предупреждении. Дазай так и не взял трубку, из-за чего телефон перестал трезвонить, не открыл стиралку, ставшую причиной унылых писков, и лишь выключил чайник, в то время как вода продолжала литься в раковину, забрызгивая весь кафель фартука из-за попадания на ложку. Осаму знал, что он — идеальная хозяйка и никто не спешил с ним спорить: у них дома не бывало гостей, потому и свидетелей этого безобразия не находилось, как и не могло отыскаться адекватного объяснения подобной безответственности. Шумное пространство разрезал второй звонок, заставив молодого человека ответить на вызов: — Зачем ты мне звонишь, если придешь через пару минут? — приукрасив свой тон раздражением, студент в конце концов открыл машинку и вывалил белье из неё в пожеванный таз. — Я уже стою под дверью. Открой. — Пренебрежительно и ровно отчеканил Доппо, голос которого, казалось, был или осипшим из-за простуды или пропитым. — Ключи? — как бы невзначай вопрошает у соседа, сразу замечая чужой ключ на полке под зеркалом. — Забыл. — Откисай. — Отключившись, парень успел подумать, почему же его сосед по квартире такая бестолочь, но нашел тому разумное объяснение: не спавший ночами человек будет всё забывать даже вопреки своим умственным способностям, находившим перекрест с повседневностью в математике. Куникида выглядел более, чем помятым: во-первых, на нем не было очков, что ранее хоть чуть-чуть могли перекрыть его хроническую усталость, отражающуюся на худом лице через легкую бледность и синяки под глазами, во-вторых, с него стекала вода и на пороге уже успело образоваться мокрое пятно. Его вид вызывал жалость, накатывающую на Дазая в порыве заботы, несмотря на его умозаключения ранее. — Срочно переодевайся, — подхватив с плеча чужую сумку, студент бросил её на пол и помог снять пальто, промокшее насквозь, как и идеалы самого Доппо, который ещё двумя годами ранее планировал жить с девушкой. Ответом послужила тишина, а точнее, отсутствие слов, ибо как таковой тишины здесь не бывает, пока Дазай дома. Последний уходил куда-то крайне редко и даже пары не были для него весомой причиной оставлять квартиру пустой, что могло сказать о безалаберном отношении в принципе, ко всему, включая свою собственную жизнь. В противоположность своему непутевому соседу, блондин был чересчур ответственным, вплоть до синдрома отличника, а проявлялось это в заполненных «от» и «до» лекционных тетрадях, что буквально кричали о его идеальной учебе и недосыпе, видном «налицо». Скидывая с себя остатки одежды, подобно латам, прилипшим к телу рыцаря, Куникида идет в ванную, игнорируя как и поток вопросов от сожителя, так и правила приличия, оставляя всё белье подле тумбы с обувью. После выхода из душа мало что поменялось: всё тот же грохот отчаянно навевал воспоминания о ещё более шумном универе, разве что, источники звука были разные: сейчас гремела посуда, а в университете — люди. Доппо, позабывший о необходимости поесть, подобно змее проскользнул в спальню, надеясь, что Осаму его не заметит и не направит на и без того загруженный ум поток новой информации, подкрепляемой своим мнением вперемешку с бредом. Шторы неприветливо задернуты в мятом сером нечто, которое, если выгладить, будет представлено в образе выгоревшего атласа, хотя, быть честным, математик не понимал, как шторы могли выцвести в столь мрачном дождливом городе, и уж хотел было напомнить Дазаю о всех его проколах и заставить посетить текстильный, чтобы взять новенькие портьеры. Куникиду давно забавляла мысль о выходе своего друга из квартиры, подкрепляемая желанием немного проучить, она будет гудеть напоминаниями о всех грешках. В какой-то момент парня посетила мысль, что их бюджет уже год общий, следовательно, проучит он лишь свои нервы, коих осталось, как неперебитых ламантинов. Переведя замученный взгляд со штор на незаправленную кровать, молодой человек почувствовал слишком отчётливое биение сердца: нет, ну такого беспорядка даже алкашня себе не позволяет, а поверьте, алкоголиков Доппо лицезрел часто и в их естественной среде обитания, пусть было страшно пыльно и зловонно, все равно присутствовала какая-то упорядоченность. Временами сожитель напоминал как таковой Хаос, обузданный законами Вселенной, но не всецело, ибо оставшаяся частица беспорядка оскоминой разнеслась по миру и большая её часть перепала на и без того больную голову Дазая. Словно подлитое в огонь масло, она заставляла шестеренки мыслей крутиться со скоростью Физо , успевшего тридцать три раза перевернуться в гробу из необходимости сломать крышку и тотчас же навешать тумаков гиперактивному филологу. Грохот сердца перекричал дверной звонок, который шатен, конечно, проигнорировал, как и часом ранее звонки Куникиды. — Иди открой дверь, — дрожащую от обилия звуков квартиру разнес ещё более громкий, чем шум, грозный голос Доппо. — Сам иди. — Послышался ответ, сказанный нахально в приказном тоне. — Тогда я встречу его в трусах. — Ладно, иду. — В конце концов, парень сдался, лениво проходя к двери в своей типичной манере «весь мир подождет». Наверное, Дазай в жизни столько раз не открывал входную дверь, сколько открывал её с сегодняшнего утра: проводил Киду, встретил курьера с посылкой, принял доставку продуктов, открыл хозяйке квартиры, чтобы отдать квартплату, запустил сожителя после занятий, и сейчас совершенно не торопясь прокручивал защелку замка. Осаму не ожидал увидеть соседей, живущих напротив. В принципе, чтобы их увидеть, пришлось слегка наклонить голову вниз. Молча ожидая услышать причину визита, он пялил на незванных гостей. Минута. Две. Долговязый что ли? Позднее зажигание, как у потрепанных советских жигулей? Не обратив никакого внимания на «блеклую мышь», молодой человек продолжал внимать молчанию со стороны, перебитое шумом воды с кухни и вновь визжащим чайником. — Будьте тише. — Единственное, что бросил юноша, прежде чем молча удалиться в свою обитель напротив, не забыв прихватить с собой очень испуганного белобрысого мальчишку, больше похожего на подростка. Дазай будет тише. Хлопнув дверью как можно громче, он расшатал и без того хлипкие стены дома, построенного около ста лет назад, чем вызвал дрожь потолка, выплюнувшего ошметки штукатурки прямо на лестничную клетку, измазывая белесой пылью изящные стальные перила, опорочив крошками известки темное железо, сплетенное в особом мотиве. Глухой, но громкий стук частично обвалившегося потолка был слышен из обеих квартир, но филологу было так всё равно, что хотелось даже плакать: он-то и на лестницу не выйдет, потому и спотыкаться лишний раз не будет. — Дазай, ты совсем ополоумел? — повышая тональность, вопрошает к зашедшему блондин, заваривающий чай. — Да. — Обняв со спины соседа, шатен мазнул кончиком носа по чужой гладкой щеке, оставляя будто незримый поцелуй. Полностью игнорируя приступ нежности, Куникида, с видом гордого, сильного и независимого, умело выпутывается из объятий, будто преступник, не первый раз снимающий кандалы, и садится за стол, заставленный посудой и книгами. Его лицо выражало серьезность и ничего кроме, но Дазай, знающий, что мимика соседа искажается в подобном выражении во время раздражения, лишь тихо хмыкнул: ему до дрожи в пальцах нравилось раздражать сожителя, а ещё больше полюбилось это кирпичное лицо, точно выделанное гарью спокойствия, чтобы показать свою возвышенность над чем-либо. Отпуская прежние ощущения, Осаму переводит тему, разворачивая диалог на 180°, чтобы самому отвлечься и не переборщить, да и парня надо как-то заинтересовать. — Кида, а ты слышал про утопленника? — Даже видел. — Попутно сделав глоток чая, студент смотрит будто сквозь шатена, притупляя взгляд на вчерашней яичнице, растекшейся, а после застывшей в сковороде. — Это я посоветовал Федору сходить к психиатру. — Говорит так, будто ни разу не причастен к убийству; ухмыляясь по-лисьи, оголяя жемчуга зубов в полумраке кухни, заставляя Доппо всё-таки посмотреть на него самого, Дазай приковывает взгляд, акцентируя внимание собеседника на улыбке. Это очаровательное выражение лица он строил, когда хотел лишний раз посветиться или заиграть, но позволял себе такое только в обществе сожителя, который, к слову, всегда по достоинству оценивал эту попытку сломить самоконтроль. — Молодец. О последствиях, ты, конечно, не подумал? — слова, пропитанные легкой грубостью проникли прямо в сознание шатена, на что тот только фыркнул. — Подумал. За кого меня принимаешь? — Обычно ты не заботишься о мнении других людей, как и не думаешь о последствиях. — Куникида выкачивает остатки терпения оппонента, однако, спокойное выражение лица не сходило ни разу и ни один мускул не дрогнул, пока Осаму думал над ответом. — О тебе забочусь, идиот. Лишь слабо улыбнувшись, молодой человек ничего не ответил, поставив точку в этом затяжном словесном поединке, основанном на высказываниях о качествах друг друга. Внемля острым переглядываниям, характеризующимися передачей заряженных импульсов, внутри которых запечатаны слова и чувства, кухня впитывала в себя эту напряженную атмосферу, однако же, для соседей это было сродни разговору по душам, нежели отяжеленной немой перепалки.

***

Френсису казалось, он сам охладеет в морге, подобно трупу в морозильной камере. Заблекли и сереющие ангелиты глаз, выцвела кожа, став подобием бумаги, иссушилась кожа рук, захлестнувшись цыпками и шелушениями у пальцев, поникло всё тело из-за горбатой позы над столом. Его утомляло сотрудничать с полицией ещё более, чем вскрывать «подснежников» — думаешь, как бы самому под облаву не попасть, и этот Рампо… мутный тип, если так можно выразиться. Фицджеральд ненавидит изучающие глаза, цепкие до каждой косточки и сосудика, а у чересчур любопытного детектива зрачки ловкие и падкие — схватит взглядом и не заметишь, как окажешься в обезьяннике. Сам он мечтал инвестировать, вкладываться в бизнес, но единственное место, куда он успешно инвестировал — иногда прикрывать своих коллег. Ему нравились деньги: разноцветные купюры сладко пахли, а их марки и цифры так и манили на совершение очередной необдуманной покупки. Собственно, Скотт оказался в морге, когда потерял деньги отца и прошляпил семейный бизнес. Не вынеся позора, отказавшись от наследства, пошел в самую далекую для него степь — медицину — поддавшись влиянию слепой старухи, выкусывающей толику здоровья и жизни в качестве налога за каждый прием у врача, за таблетку, за помощь. Иными словами, медицина ещё более скупа, чем сам врач, оказывающий помощь, в то время как самый щедрый и честный — врач-патологоанатом. Ввиду небольшого количества амбиций и отсутствия «живого общения», именно этот доктор мог похвастаться отсутствием жалоб и врачебной ошибки. Жуя печенье и попутно запивая чаем, он молится на последнее вскрытие за сегодня, лишь бы распрощаться с делами детективов и поскорее посетить ломбард, дабы совершить давно запланированную покупку — золотое кольцо. Твен что-то рисовал на краю поврежденного документа, точно так же, как и коллега, подверженный влиянию скуки и желанию поскорее уйти. Рампо ворвался в морг, будто собирался оживить всех присутствующих, в том числе и медработников. Его оптимизм и жизнерадостность тут же окрасили серо-белый интерьер отделения в яркие краски, а вместе с тем едва не вызывали рвотный позыв у Френсиса, подавившегося печеньем. Быть честным, Скотт подумал, что по коридору в морг по ошибке бежит какой-то ребенок, отбившийся от матери, но нет, это был тот человек, которого меньше всего хотелось видеть. — Здравствуйте, — допив чай, врач поднимается со своего места и глядит на зашедшего с толикой тепла, появившегося не весть от чего. — Здравствуйте. В общем, как вас уже оповестили, я пришел, чтобы забрать заключение с анамнезом, после чего труп можно будет передать родным. — В диаспорах больших глаз промелькнула некая искра, какая обычно возникает в случае, если работа действительно доставляет удовольствие. Ну, или человек просто выспался, что тоже являлось верным предположением. — Да, конечно, — тут же подсуетился Твен, доселе занятый лишь своими мыслями и бумажкой с кофейными отпечатками от кружки. Протягивая следователю папку, заполненную бумагами, молодой человек слегка улыбается, в осознании скорого прибытия домой. — Здесь собраны медицинская карта с историями болезней, в том числе карта от стоматолога, психиатра и нарколога. Важно отметить, что погибший посещал психотерапевта последние три месяца жизни. Заключение судмедэкспертизы и морга так же присутствует. Принимая документы, Эдогава обводит их заинтересованным взглядом, изучая некоторые данные с вытянутых в разброс листов. Не желая задерживаться в морге, он сложил бумаги обратно, кивнул и попрощался. Вылетев за железные двери, он громко топал, идя по коридору, чем вызывал у Фицджеральда усмешку: — Человек-праздник. Думал, он будет ещё сидеть и сидеть, а оказывается, вот оно как. Ещё и без напарника сегодня, странно. — Стягивая медицинский халат, Скотт, подобно богомолу, вытягивает свои длинные руки, потягиваясь вверх. В целом, Френсис Скотт Фицджеральд, изящный от природы, тонкий и стройный, точно струна, напоминал этих насекомых больше, чем кто-либо ещё в жизни Твена. Прическа, черты лица, и даже выражение лица вызывали у медбрата смешные ассоциации, которые он пока что не решился озвучить. Кинув короткое формальное "до свидания", Фицджеральд стартовал на пути к дому, в надежде не потерять даже те самые пару йен, цена которым — пять листов бумаги или его морали.