Вернусь сквозь ужасы войны

Любовь люди ищут годами, А мы нашли её за несколько минут, Нашли так быстро и отдали, Не зная, вырвемся ли мы из этих пут. Из пут войны, страхов, сомнений, Из пут вины и жажды мести. И пусть не хватит здесь обычных извинений. Оставить в прошлом и жить дальше вместе. Тот первый наш в машине поцелуй И обещание вернуться Сквозь ужасы войны и вихри бурь - Это не сон, а значит нам нельзя проснуться, Открыть глаза, забыть, что с нами было, Оставить в прошлом и, как раньше, жить опять. Ведь эта встреча новый смысл нам открыла. Другим нас больше не понять. Всё потеряли и нашли, Пусть даже здесь и не искали, Всего лишились, обрели Надежду. Выше стали. И мы, как дети, научились верить. И, как слепые, видеть научились мы. И этого хватило, чтоб зерно посеять, Зерно той искренней любви.

***

Марго привыкла скрывать страх, не за себя, за Лизу. Она просто привыкла скрываться, прятать истинное лицо за холодной маской, за наигранными эмоциями. Она настолько вжилась в роль, что уже окончательно запуталась, где правда, а где иллюзия. Фальшь. Марго просто хотела, чтобы всё это закончилось. Страшные картинки давно стали ночными кошмарами. Тысячи людей погибли на этой войне, тысячи женщин и детей, невинных жертв ужасной жестокости. Страшно, несправедливо, жутко неправильно. Марго не видела настоящих сражений, сожжённых деревень и усеянных телами пепелищ. Она жила среди тех, кто переставлял фигуры в смертельной партии, и это было ещё страшнее. Прижимая к себе Лизу, Марго поначалу хотела всё рассказать, открыться, сдёрнуть маску хотя бы перед самым родным человеком. А потом окончательно подавила в душе лишние эмоции, поставила крест на бездумных порывах. Лиза в безопасности, пока ничего не знает. А значит и не узнает. Минуты, проведённые с Лизой, были единственными белыми вкраплениями в бесконечной чёрной полосе борьбы. Марго вступила на этот путь, убеждённая, что сражается за мир и справедливость. Только теперь, несмотря на возвышенные цели, она призналась самой себе: она борется за Лизу, за её жизнь, её будущее. Марго уже готова была сдаться, оборвать свою роль в адском спектакле смерти и лжи. Взгляд слишком часто останавливался на пистолете, непростительные мысли проникали сквозь плотную защиту. Но Марго проклинала себя за слабость и снова выходила на сцену. Она уже сама не понимала, откуда берет силы, опустошённая, почти уничтоженная, но не сломленная. Раз за разом Марго обещала Лизе, что всё это закончится. И когда слабая улыбка появлялась на бледном лице сестры, она тоже пыталась улыбнуться. И пусть выходило слишком грустно, в горле стоял комок, а на глаза наворачивались слёзы, Лиза верила. И, обнимая сестрёнку, зарываясь носом в растрёпанные волосы, Марго снова обещала, клялась, что защитит её от внешних кошмаров. А Лиза верила, слепо, бездумно, как маленький ребёнок верит родителям, старалась быть сильной, но всё равно искала в Марго защиту и поддержку. Простого Всё будет хорошо ей хватало. Лиза глотала слезы, улыбалась и снова убегала в госпиталь, чтобы в лучшем случае вернуться на ночь. Она со всех сил старалась быть полезной, пусть и сама не понимала, что делает, за что сражается. Как и сестра, Лиза просто хотела, чтобы война закончилась. И Марго всё это понимала. Марго уже не думала, что её жизнь изменится до окончания войны. Сначала боялась, вздрагивала при каждом выстреле, заставляла себя выглядеть непринуждённо, потом привыкла к постоянной опасности, разучилась бояться. Уверенность окончательно вытеснила страх, теперь Марго была своей среди чужих, окончательно поняла: это её место. Но всё пошло наперекосяк куда раньше. Теперь Марго была главной подозреваемой, и Лиза тоже под подозрением. Именно последняя мысль заставила Шмидт снова сесть в машину и схватить руль. Страх за Лизу, не за себя, заставил её устроить аварию, а потом стрелять без разбора в каждого, кто хоть что-то видел, в каждого, кто мог причинить вред сестре. Марго больше не думала о русских диверсантах, о проваленной миссии, да ни о чём не думала. Она просто хотела спасти Лизу, спрятать её от мира, заслонить собой, отдать жизнь, если это будет необходимо. И теперь, обнимая сестру, такую маленькую и беззащитную, шепча долгожданные объяснения и уверения, Марго старалась закрыть её даже от тел, успокоить. Она знала: Лиза всё ещё верила. Не защитила. Не заметила опасности. Хлопки роковых выстрелов прервали сбивчатую речь. Марго заозиралась по сторонам, ладонь крепко сжала холодный металл пистолета. Несколько пуль, и раненый немец упал на колесо мотоцикла, выронив проклятое оружие. Марго не сразу поняла, что произошло. Пару секунд длился самообман. Марго хотела бы, чтобы эти пара секунд стали последними, хотела никогда не опускать взгляд, не видеть пустых, наполненных страхом глаз, не ощущать липкую кровь на ладонях. Она легко умерла бы сама, подставилась под чёртовы пули, если бы только знала, если бы смогла предугадать. Нелепая случайность. Если бы Марго не развернулась, укрывая Лизу от тел, если бы, сама не зная того, не подставила её под удар… Те минуты тянулись, словно в тумане. Пелена перед глазами, слёзы на ресницах и боль. Будто из сердца вырвали самую значимую часть, жестоко вырезали ржавым лезвием, всадили те злосчастные пули. Тогда Марго чувствовала, что не может больше жить ни минуты. Только оставшиеся ещё частицы разума заставили её сесть в машину. Только удача спасла её от очередной аварии. Марго не понимала, что делает, не понимала, почему затормозила перед самым обрывом, почему не спрыгнула вниз потом, почему продолжала жить, когда так хотелось всё закончить. Она не знала, сколько времени прошло, смотрела на фотографию, сжавшись на заднем сидении машины, а по щекам катились обжигающие слезы, грудь сжимало железными тисками, и в сознании на повторе прокручивались воспоминания. Тогда Лёша впервые спас Марго. Он так и не узнал об этом. Марго не сказала, даже думать об этом было трудно, не то, что говорить. Тогда в поток воспоминаний вдруг втесалось одно явно лишнее там. Русские разведчики. Задание. Госпиталь. Плен. Всё это в секунду пронеслось перед глазами. Может их уже не было в живых, может вся информация в руках немцев. Но… Марго сама не знала, что это за но. Однако оно точно было. И разум не мог объяснить его. Только чувства. Странное ощущение, что ничего ещё не закончено и долг перед Родиной. И Лиза. Лиза не хотела бы смерти Марго, даже если бы узнала всю правду. Шмидт сама не поняла, как идеально чёткий план составился в голове. Не только составился, но и осуществился в реальности. И только вернувшись в квартиру, Марго наконец выдохнула и скинула маску. Она уже и не надеялась на счастливый финал, но вдруг спиной почувствовала странное покалывание на коже. В комнате кто то есть. Поздно. Твёрдая рука легла на плечо и резко развернула, грубые пальцы коснулись лица. Марго хотела крикнуть, ладонь потянулась к пистолету, когда тихий голос прошептал над ухом: — Мы живы. Марго не показала, но внутри что-то оборвалось на этих словах, и тиски вдруг стали слегка слабее. Тогда она так и не призналась себе, что снова почувствовала себя не одинокой. Один взгляд карих глаз, тёплый, успокаивающий, и касания вдруг стали мягче. Может и показалось. Может воспалённая фантазия создала очередную иллюзию, чтобы поддержать слабую жизнь. Но Марго хватило. И пусть голос прозвучал холодно, глубокая рана в сердце вдруг начала затягиваться. Марго ещё не знала, что последует за этой встречей, но точно знала, что готова на всё. Теперь её ничего не могло удержать.

***

Лёша был уверен, что не поддастся чувствам. Просто знал, как больно терять близких. Груз ненависти и жажды мести оказался слишком тяжёлым для детского сердца. Уверяя Филатова подменить документы, Лёша думал только о Лейпцигерштрассе, представлял фрау Гельтман на коленях, себя в новенькой военной форме и ненавистое лицо под прицелом пистолета. Он не собирался привязываться. Лёнька был лишь удобным и единственным средством для достижения цели. Несложно было догадаться, что в пехоте не выжить. А Лёше жизненно необходимо было добраться до Берлина. Привязался. Невозможно было не привязаться, когда идёшь бок о бок на грани жизни и смерти, сражаешься плечом к плечу, зная, что товарищ всегда прикроет, поймёт без слов. И Лёша позволил себе дружбу, самую настоящую, самую искреннюю и верную. Дружбу, закалённую в боях. Лёша молча смотрел, стараясь сдержать усмешку, как Калтыгин ухаживает за красивыми девушками, и раз за разом обещал, что не позволит себе подобной слабости. — Странно, что памятник при бомбежках не пострадал. Не знаете, почему? Лёша не заметил, как вздрогнуло сердце, когда Марго обернулась. Он так и не признался себе в по-детски глупом желании, чтобы именно она произнесла нужный ответ. — Этот орёл станет символом нашей победы. Лёша мерил шагами комнату, стараясь не мельтешить в окне, хоть и шторы были закрыты для предосторожности. Марго вернулась точно вечером. Она говорила настолько официально и тепло одновременно, что Лёша почувствовал: он не ошибся. Марго была не такой, как все. В ней ещё жила человечность, уже потерявшая свою ценность в жестокое время. Марго была слишком искренна в своём сочувствии и самоотверженной любви к сестре. В ней словно жили два человека. Холодная и жестокая разведчица, агент на вражеской территории и простая девушка, желающая мирной жизни и не смирившаяся с ужасом, творившимся вокруг. И это неравнодушие сквозило во всём: в попытке оправдать предателя Александрова, в жалости к расстрелянной еврейской семье и до сих пор хранимой игрушке маленькой девочки. И даже за несколько минут не составило труда уловить нежную любовь сестёр. Забота. Лёша уже забыл, какого это её ощущать. Он привык рисковать и брать всё на себя. Но Марго заботилась о совершенно чужом человеке. И пусть в простом предупреждении не выходить ночью и предложении подождать до утра всё было просто и понятно, от этих слов вдруг стало теплее. Спокойнее. Лёша привык не доверять людям. Наверное, тех, кому он вообще доверял полностью, можно было пересчитать по пальцам. Фиксируя каждое действие и каждое слово Марго, Лёша прикрывался простым желанием увидеть её насквозь, чтобы вписать новое имя в список. Так и не доверился. Не в этот день. Не смог назвать настоящее имя, решил навсегда остаться для Марго Гюнтером Бремером. Лёша даже не смутился, когда Лиза высказала нескромное предположение о нём и сестре, быстро нашёл оправдание. Но уже тогда, сама того не подозревая, девушка случайно уронила крохотное зёрнышко в пока ещё не благодатную почву. Тот вечер резко перевернул всё в сознании Лёши. Марго казалась слишком близкой, тихая немецкая песня — неправильно родной. Всё так и должно было быть. И слабый запах сигаретного дыма, и её голова на его плече, и кудрявые растрёпанные волосы, щекочущие лицо. Лёша не хотел, чтобы это заканчивалось, знал, что настанет утро, и глупые желания останутся в воспоминаниях, но поддался эмоциональному порыву. Этой ночью Лёша так и не заснул, молча лежал на диване, медленно покуривая немецкие сигареты высшего сорта, которые всё равно не могли сравниться с советскими, и размышлял. Мысли путались, всё чаще перед глазами представала Марго, а в ушах звучала тихая песня. Утро вернуло здравый разум и отключило сердце. И пусть Лёша снова был сосредоточен и собран, где-то на подкорке сознания ещё фиксировалось каждое слово Марго и смех. Её смех, совсем тихий и слабый. И пусть они так и не решались говорить на ты, держали дистанцию, даже не думая сближаться, обоих тянуло друг к другу. Два человека, которые научились бороться, играть роль, притворяться, у которых осталась только единственная цель, одно самое яркое чувство, просто нуждались друг в друге, хоть и не могли пока признаться в этом. Слишком разные, но слишком похожие. Наверное, именно в плену и потом, сидя в пустой квартире, Лёша осознал происходящее. — Мы живы С этой фразы и с жёстких, но совсем не грубых прикосновений началась история настоящей любви. Холодная сцена, непонятная для немногочисленных свидетелей, но такая значимая для них двоих. — Кто это, мы? Лёша чувствовал на себе внимательный взгляд Марго и просто не мог ответить Гюнтер Бремер, не мог больше оставаться в строгих рамках и придерживаться своих же бессмысленных принципов. Пора было раздвинуть границы. — Алексей… Лёша. И Бобриков отключил эмоции хотя бы на время обсуждения дальнейших действий, хотя бы частично. Но от него не укрылся вопросительно-ироничный взгляд Лёньки. Понял. Понял, черт возьми. И Лёша едва сдержал грустную улыбку от безумной нелепости всего происходящего. Операция была слишком рискованной. Но Лёша давно привык к риску. Другого выхода просто не было. И теперь пришло его время заботиться. — Что значит идём? Ты с нами не идёшь. Лёша знал, что потеряет её навсегда, никогда больше не вернётся в Севастополь, а может и вовсе не выберется с того корабля. Но даже не думая, он восставал против того, чтобы взять Марго с собой. Она должна быть в безопасности, за гранью войны, насколько это возможно. Даже если цена этого так высока. — Иду, я отлично стреляю, — совсем детский, смешной аргумент. Но Лёша увидел в глазах Марго искреннее желание. И отчаяние. — Ты с нами не идёшь, у нас разные приказы, — вторая попытка, жёстко, строго, по уставу. Но уже не так уверенно. Лёша заранее знал, что ничего не добьётся. Взгляд, полный уверенности, боли и страха, который Марго бросила на него, уже вставая из-за стола, никак не выходил из головы даже в дороге. Лёша не мог сосредоточиться на задании, на предстоящей операции, и одна тревожная мысль никак не желала исчезать. Что-то произошло, пока он был в немецком плену, что-то ужасное. Может из-за этого плохого предчувствия Лёша и напал на Лёньку с обвинениями, знал же, что ничего уже не изменишь, что все совершают ошибки, но всё равно не сдержался. А Лёньке ведь самому в сто раз тяжелее. Он-то и сам прекрасно осознавал свою вину в смертях невинных людей и почти что провале задания. — И моя Лиза, — Марго прошептала это и отвернулась, перебирая в пальцах бинт. Лёнька выскользнул из машины с самым виноватым видом, с искренним раскаянием в глазах, но Лёша даже не сразу это заметил. Он вдруг понял, что именно пошло не так, нашёл причину боли и отчаяния Марго. Лиза. Лёша не знал её, нельзя было назвать настоящим знакомством минутную встречу. Лиза не понимала истинной сущности войны, всех её кошмаров. Может смерть стала для неё избавлением, спасением от будущих ужасных открытий. Но Лёша промолчал. И Марго молчала, устремив взгляд на окно. Лёша видел её глаза, блестящие от слёз, в отражении стекла. Марго потеряла свой смысл, свою Лейпцигерштрассу, то, ради чего она жила. И Лёша тоже потерял что-то очень важное раньше, но такое незначительное сейчас. — Ты не вини Лёню. — Я его не виню, — голос Марго дрогнул, слёзы покатились по щекам. И Лёша окончательно потерял голову. Он вдруг вскочил на ноги. Она обернулась с искренним удивлением, медленно, неуверенно поднялась… Он прижимал её к себе, зарываясь пальцами в тёмные волосы, аккуратно касаясь хрупких плеч, полной грудью вдыхая слабый запах парфюма и сигарет. Он отдавал ей всё, что только мог: силу, уверенность, надежду, всего себя. И она доверилась, расслабилась, отдалась ему без остатка. В этих почти детских объятьях было слишком много искренности для них обоих, для огрубевшего от войны мира. Он первым решился и припал к её губам. Она ответила совсем неуверенно, но этого хватило. Они слились в одно целое, совсем разные, но такие нужные друг другу. Они нашли наконец того, кто всё понял без слов. Время исчезло, секунды утонули в бесконечности. В эту минуту мир для них перестал существовать. Не было формы и маячившей впереди рискованной операции, не было войны и смертей. Были только они вдвоём, такая нужная пустота в головах, темнота под веками и буря эмоций в груди. Они оба потеряли всё, но нашли друг друга. Судьба, всю жизнь устраивавшая им испытания на прочность, наконец дала новый смысл, слабую призрачную надежду на счастье. Они отстранились одновременно, с непониманием глядя друг на друга, вернулись в суровую реальность. Лёша должен был идти, чтобы, возможно, навсегда остаться на том корабле. Марго нужно было возвращаться, чтобы снова добиться доверия немцев, разбить подозрения и продолжать выполнять приказ. Они могли никогда больше не встретиться. И они оба знали это, чувствовали в повисшей напряжённой тишине, читали в глазах напротив. Но Лёша просто не мог сдаться теперь, в шаге от счастья. — Я вернусь. Он хотел пообещать, но знал: на войне обещать нельзя. Он не мог быть уверен даже в том, что выживет, что вражеская пуля не настигнет его на треклятом корабле. Он не пообещал вслух, но про себя поклялся, поклялся всем, что у него есть, даже Лейпцигерштрассой, что вернётся. И ушёл, не оборачиваясь, но навсегда оставив в памяти каждую секунду этой, возможно, последней встречи. А незримая прочная нить навеки соединила двух людей, две песчинки в океане войны. И каким бы невероятным и безумным это ни казалось, они оба были уверены, что найдут друг друга, куда бы ни раскидали их волны океана.