Вернусь сквозь ужасы войны

— Я вернусь. Обещание сквозь время и пространство. Марго помнила каждую секунду той встречи, даже мысленно избегала слова последняя, отсчитывала дни, ждала, верила. Время тянулось бесконечно долго. Однообразные пустые серые дни сменяли друг друга. Марго продолжала играть свою роль, но уже не могла ответить на самый простой вопрос. Зачем? Ради чего? И только призрачная встреча не давала Марго наложить на себя руки. Когда в квартиру ворвались немцы, Шмидт сразу поняла, что игра окончена. Она даже не думала сопротивляться, когда наручники сомкнулись на запястьях за спиной, когда лицо обожгло от первого удара. Марго больше незачем было бороться. В лагере время тянулось ещё медленнее. Минуты казались часами, но Марго продолжала ждать, отсчитывать дни по солнцу за решёткой. Сначала было больно, безумно больно и жутко страшно за себя, за собственную жалкую жизнь. Сначала Марго просто ждала, когда закончится очередная серия пыток и в бессилии падала на жёсткую койку. Но молчала. Сжимала зубы, сплёвывала кровь, глотала предательские слёзы и не говорила ни слова. Здесь, в этом аду, она снова начала бороться. Не за Лёшу, не за уже кажущуюся невероятной встречу, за себя, за Родину, за Лизу. Потом вдруг стало проще. Марго привыкла к боли, слилась с ней в единое целое, научилась отстраняться от происходящего, вовремя терять сознание, подставляться под менее жестокие удары, даже получать больше воды и хлеба. Она вдруг почувствовала себя выше, гораздо выше своих мучителей. Даже здесь она ни от кого не зависела, но от её слов зависел, быть может, исход боёв на Крыме. Сначала Марго стояла у решётки, смотрела на пустынные площадки лагеря, на вечных караульных, на забор, этот бесконечный железный забор, за которым должна быть свобода. Потом надоело. Марго перестала мечтать, перестала бояться опустить взгляд и увидеть пустой пол камеры, собственные исцарапанные руки, запачканную в крови одежду, мешком висящую на худом теле. Она больше не подходила к решётке. Теперь окно стало для Марго не выходом, единственным уязвимым местом камеры, местом, куда может влететь роковая пуля снайпера. Дни казались точными копиями друг друга. Марго уже точно знала, что последует за каждым открытием двери, различала шаги простого охранника и своих мучителей, будто провела в лагере не несколько суток, а целую вечность. Наверное, здесь время шло по другому. И только один лучик света прорывался сквозь пучину мрака. Фотография, которую Марго успела спрятать. На снимке Лиза улыбалась, ещё горели искренней радостью её глаза. Маленькое личико, совсем ещё детское, сердце, не знавшее ужасов войны, ручки, не бинтовавшие раненых немцев, не запачканные в чужой крови и взгляд, живой, не знающий настоящего страха. И каждый день Марго проводила ладонью по шершавой, потрёпанной бумаге, поднимала глаза к потолку и обещала жить, если не ради Лизы, то хотя бы за неё. На третий день вместо двоих ефрейторов, в камере появился унтер-офицер. Марго сразу почувствовала что-то неладное. Особенно когда ей не связали руки, когда за открытием двери не последовал очередной удар и проклятье на немецком. Унтер-офицер говорил спокойно, но слишком холодно, безэмоционально. Каждое его слово било по расшатанным нервам куда хлестче, чем любые крики. И тогда Марго впервые заговорила, нарочно на русском, словно это могло защитить её, чтобы доставить ещё больше неудобств проклятым фрицам. С едва заметной полуулыбкой она наблюдала, как искажается от злости лицо унтер-офицера, как пулей вылетает из камеры охранник. Он вернулся всего через несколько минут с переводчиком. Но эти несколько минут и нужны были Марго, чтобы выиграть ментальную дуэль, битву взглядов. Наверное, уже тогда унтер-офицер понял, что план провалился. А потом были угрозы, чёткие, жёсткие, произнесённые всё тем же холодным голосом. Марго всё понимала, но отвечала снова на русском с той же твёрдостью. Даже когда холодный ствол пистолета коснулся виска, она знала, что унтер-офицер не нажмет на спусковой крючок. Приказ — не убивать. Марго усвоила это ещё в первый день. В это утро унтер-офицер ушёл, ничего не добившись. Но только на следующий появился снова. И на этот раз впервые выстрелил его пистолет. Это была совсем другая боль. Она растекалась по всему телу, пульсировала в висках. Эта боль была несравнима с уже привычной. Но даже тогда Марго молчала, и только тяжёлое дыхание и блестящие от слёз глаза выдавали её боль. Руки судорожно сжимали грязную ткань, уже насквозь пропитавшуюся алой кровью. Марго не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей боли. Но даже так, на грязном полу с простреленным коленом, измученная пытками и голодом, она была выше. И один взгляд снизу вверх, но свысока, самоуверенный, холодный взгляд решил исход этой битвы характеров. И пусть тело, покрытое бесконечными ранами и гематомами окончательно лишилось сил, пусть закрывались глаза, и каждый вдох отдавался щемящей болью, Марго не сдалась. Не сказала ни слова. И вроде Марго знала, что ей осталось недолго. Когда нибудь терпение немцев лопнет, и выстрелит приставленный к виску пистолет. Когда нибудь, наплевав на информацию, они выбросят надоевший, оказавшийся слишком крепким орешек, бросят надежду вытянуть из упрямой шпионки хоть слово. И пусть Марго уже не признавалась самой себе, но знала. Лёша вернётся. Вернётся и вытащит её отсюда. Марго давно не верила в сказки с счастливым концом. Почему тогда здесь хранила хрупкую надежду? Почему тихий голос не перекрыл бесконечные крики и шум в ушах? Верила. И верила не зря. Марго уже привыкла прислушиваться к разговорам немцев, сквозь звон в ушах улавливать каждое слово. Когда её перевели в другую камеру, оставив почти без охраны, ещё ярче вспыхнул огонёк надежды. И Марго наконец услышала то, что так долго старалась уловить в пустых разговорах немцев. Русские готовят операцию. И пусть Марго понимала, что немецкий план идеально продуман, а охрана лагеря слишком плотная. Пусть внутренний голос упорно твердил, что шансов ничтожно мало. Марго просто необходимо было верить, чтобы не сдаться, чтобы бороться за жизнь. Выстрелы казались бесконечными, привычная музыка войны здесь стала ещё ужаснее. Марго сжалась в комочек в углу у стены и мысленно отсчитывала секунды. Мгновения для него, но целая вечность для Лёшки. Марго чувствовала это, словно находилась не в запертой камере, а снаружи, в эпицентре битвы. Никогда ещё она так не волновалась ни за кого, кроме Лизы. Никогда ещё так ярко не чувствовала другого человека, никогда не разрывалась между надеждой и страхом. Она потеряла Лизу, не могла потерять ещё и его.

***

Он сделал это. Он выжил. Спрыгнул с корабля за секунду до взрыва. И, отплыв наконец на достаточное расстояние, глядя, как догорают обломки, вдохнул полной грудью насыщенный дымом воздух. Раньше Лёша боялся смерти лишь потому, что просто обязан был добраться до Лейпцигерштрассы. Позже узнал, что такое бояться потерять единственных товарищей. Теперь он боялся не вернуться. И, покручивая в пальцах сигарету на борту подобравшего разведчиков корабля, Лёша наконец спросил себя: Берлин или Крым? Впервые тёмная, тяжёлая жажда мести отступила. А в душе зародилось новое, неизведанное, но совсем лёгкое, будто невесомое, чувство. Лёша так и не признался себе, что выбрал бы Крым. Щелчок зажигалки, затяжка, дым… Лёша смотрел на этот дым и ловил себя на мысли, что свои советские сигареты раз в сто лучше элитных немецких. И снова затяжка. Лёша уже слишком привык к дыму и никотиновому горьковатому привкусу в горле. Ему было всё равно на так называемый вред сигарет. С его жизнью как вообще можно было не закурить? Сигарета уже начала горчить, и Лёша ловким движением затушил её о борт корабля. Одной явно было мало. Но даже немецкие сигареты в кармане промокли, а советским откуда взяться? Лёша смотрел в бескрайнее море, туда, где маленькой точкой чернели обломки корабля, и давно за горизонтом скрылся берег Крыма. Чуть ли не впервые в жизни Лёша хотел вернуться назад больше, чем идти вперёд. Слишком быстро он понял, каким был наивным. Кто отпустит такого ценного разведчика на верную смерть? Чтобы попасть в Крым, необходима цель. Но цели не было. Лёша через ребят связных наладил контакт со своим человеком с Крыма. Но каждый день только одно и то же сообщение. Два слова. Никаких изменений. И это сообщение одновременно показывало, что всё там в порядке, что Марго жива, но лишало даже намёка на цель. И Лёша успокоился. Когда раз за разом читаешь одни и те же строки и слушаешь шутливые отговорки Лёньки, как не успокоиться. Лёша просто понял, что здесь он бессилен. Нет, не забыл своих же слов, не забыл ни одного мгновения последней встречи, просто задвинул воспоминания поглубже, чтобы не так тревожили. Один день разрушил сложившуюся систему. Одно сообщение. Объект в лагере как русский шпион. Лёша много курил, но не позволял себе и рюмки алкоголя. Зажигал сигарету за сигаретой, просто чтобы окончательно не отчаяться, чтобы не сдали нервы. Он каждый день ходил к начальству, просил, объяснял, что Марго — слишком важный кадр, обладающий большим количеством секретной информации, что нельзя оставлять её у немцев, убеждал собрать команду, чтобы уничтожить лагерь. И каждый раз получал один и тот же ответ: «Предложение слишком опасное и рискованное, мы потеряем много людей». Они говорили, что рассмотрят, что сделают всё возможное, но Лёша уже не верил. Время шло, а от него также отмахивались, как от надоедливой мухи, прикрывались другими более срочными делами государственной важности. Лёша уже не думал о безопасности. Пусть его прихлопнут, как эту чёртову муху, пусть запихнут в лагерь, может потом поймут, какую ошибку совершили. Даже перед самим собой Лёша прикрывался ценной информацией и чисто патриотическими побуждениями. Слишком сложно было признать очевидное. Любовь. Лёша уверял себя, что Марго ничего не сказала, всё ещё держится, что она жива. Но с каждым днём эта уверенность становилась меньше, прозрачнее, несбыточнее. Но предложение приняли. Испугались сверхважной информации. И пусть только спустя неделю, но создали группу и командиром назначили Лёшу. Конечно, чтобы свалить всю ответственность за будущие смерти, сделать крайним того, кто сам предложил. Задача группы — вызволить объект из немецкого лагеря… Или уничтожить. Вторую часть Лёша мысленно отмёл сразу. После слишком удачной переброски Бобриков начал искать подвох. И нашёл слишком быстро. Даже сам Лёша считал, что охрана будет менее сильной, не то, что остальные. Лёнька сгонял на разведку, но принёс только одну хорошую новость, указал на наскоро составленном другом плане точное место, где находится объект. Марго. Только мысленно Лёша позволял себе называть её по имени. Вслух нельзя не только из-за чёртовой конфиденциальности, но и чтобы просто не раскрыть свои истинные мотивы. Чувства. — Товарищ капитан, если мы не сможем пробраться на территорию врага для захвата объекта, почему объект не ликвидировать? Капитан Филатов — отличный снайпер. Нужно только выбрать подходящее место… Лёша вдруг поймал себя на мысли: хорошо, что Лёня не слышит. Он уже готовился к операции, чертил что-то на земле, то и дело поднося к лицу бинокль. Он не согласился бы ликвидировать. Лёня единственный всё понимал. И Лёша был ему за это благодарен. — Повтори задание, старшина, — Лёша вложил в эти слова злость на самого себя за слабость, за глупость, непредусмотрительность, страхи и сомнения, ненависть к проклятым фрицам, ту бурю эмоций, которая разрывала его изнутри. — Вызволить объект из немецкого лагеря или… — Вопросы есть? — пусть тихо, от одного звука голоса Лёши сержант вытянулся по стойке смирно. По бегающему взгляду Бобриков понял, что вопрос вертелся на его языке. — Никак нет, товарищ капитан. Лёня составил план охраны, пусть только приблизительный, уже хоть что-то. Силы были неравны, но два преимущества оставались на стороне отряда. Эффект неожиданности и знание точной цели. Первыми выстрелами положить основную охрану, забежать в здание, недоступное для внешних снайперов… А дальше план был не нужен. Дальше удача, мастерство и Бог… Если он есть. Лёша знал, что такое смерть, знал, какого это, когда вокруг падают товарищи, когда друг погибает, закрывая тебя спиной, знал, как пули свистят над головой, и свинец пронзает плечо, не раз чувствовал ответственность за смерти молодых ребят, винил себя, что не успел прикрыть, предупредить, научить. Здесь было по-другому. Лёша привык полагаться на разум и отвергать чувства, действовать рассудительно и точно. Теперь он не узнавал самого себя. В этом безбашенном поступке, слишком смелом, до глупости геройском поступке он видел Лёньку, но точно не себя. Уверенные, отточенные движения, каждый выстрел точно в цель. Лёша шёл впереди бок о бок с Лёней, забирая на себя основной удар. Но каждый вскрик, каждый вражеский выстрел отдавался щемящей болью в груди. Лёша отвергал чувства, заглушал голос оказывается ещё живой совести. Это война. На войне нельзя без жертв. Смерть снова летала совсем близко. Но впервые в жизни Лёша бежал под музыку пуль и снарядов, но не чувствовал на себе её холодное дыхание. Далёкий, закрытый незримым щитом, недоступный для смерти. Леша рискнул десятками жизней ради одного человека. И не жалел. Марго слишком важна для Советского Союза. Слишком важна для него. Лёша давно научился расставлять приоритеты. Но все они враз переменились, представление о мире перевернулось. Лёша размышлял об этом бессонными ночами, выкуривая сигарету за сигаретой, но теперь в голове было пусто. Лишние мысли могли убить. Когда Лёша, держа под прицелом немецкого ефрейтора, смотрел, как поворачивается ключ в его дрожащих пальцах, вдруг пришло осознание, а вместе с тем и подозрения. Всё слишком легко. Пули, словно нарочно, летели слишком высоко, снайперы не убирали противников, многочисленная охрана оказалась ложным препятствием. Лёня тоже заметил это. Одного взгляда хватило, чтобы обменяться одинаковыми догадками. Лёша обернулся на свой отряд, и пусть бой ещё продолжался, среди его ребят почти не было погибших. Наконец щёлкнул замок, и со скрежетом открылась железная дверь. Под прицелом ефрейтор первым вошёл в камеру, но ничего не произошло. Лёша уже ждал ловушки, просто привык, что ничего не даётся легко. Но мысли исчезли, стоило заметить её. Она стояла спиной у решётчатого окна, и Лёша не мог видеть её лица. Сердце пропустило удар. Секунда. Только секунду продлился самообман. Лёша сразу почувствовал что-то неладное. Девушка вдруг обернулась, и все подозрения рассеялись. Покрытое гематомами и кровоподтёками лицо, слабая улыбка, запачканная, изорванная лагерная одежда. Всё сходилось, но Лёша знал, что не мог ошибиться. Перед ним была не Марго Шмидт. — Где она? На лице девушки мелькнул страх. Лёша крепче сжал пистолет. Лёнька снова всё понял, захлопнул дверь и взял под прицел ефрейтора, давая другу свободу действий. Там, снаружи, выход наверняка защищали ребята, значит есть несколько минут. Но не больше. Пока немцы не поймут, что их раскусили. — Почему памятник при бобмёжке не пострадал? — Лёша спросил это на всякий случай, чтобы окончательно доказать самому себе и Лёне, что перед ним не Марго. Девушка не ответила, и только маска страха на бледном лице стала ещё ярче. И вдруг всё сошлось. И слишком очевидное место, и лёгкий путь, и подделка. Немцы хотели внедрить свою шпионку в советскую разведку. Одного не учли: Лёша ни с кем не перепутает настоящую Марго. — Где она? — уже громче и увереннее. Ствол прижался к виску девушки. Ефрейтор вздрогнул, но Лёнька обхватил его шею и прижал ко лбу пистолет. Лёша едва ли вслушивался в испуганную болтовню подделки, только одно понял: она не знает, ничего не знает, кроме собственного задания. И ещё одно: девушка русская. Слишком чисто она говорила. И это вдруг вызвало неконтролируемую волну ненависти. Может будь перед ним немка, Лёша сдержался бы. Но перед ним стояла предательница, диверсантка. — Где Маргарет Шмидт, фашистская сволочь? — жёстко, сквозь зубы. Лёша больше не контролировал себя, когда одним ударом сбил девушку с ног. Тихий вскрик и мольбы только заставили его закатить глаза и крепче сжать зубы, чтобы не вырвалось очередное проклятье. Один взгляд на Лёньку, и выстрел. Ефрейтор упал, не успев даже вскрикнуть. Лёша ещё надеялся, что подделка хоть что-то знает, но она только, не вставая с колен, шептала мольбы и обещания. И, глядя поверх пистолета на эту жалкую картину, на человека, который позволил избивать себя, играть собой, как чёртовой куклой, испытывал лишь презрение. — Ты продала Родину, сука, за свою жалкую жизнь. Не я тебе судья. Лёша не договорил. Хотелось ещё раз врезать, но он только отвернулся. Лёша никогда не опускался до того, чтобы убивать безоружную сволочь, которая ещё и когда-то называла себя советским человеком. И в последнем взгляде через плечо было столько брезгливого презрения, что даже Лёнька не сказал ни слова, молча распахнул дверь и первым выскочил в коридор, выставив перед собой оружие. Теперь Лёша окончательно понял, что за незримый щит закрывал его весь путь до подделки. Когда пули перестали обходить стороной, воздух наполнился запахом крови, почувствовав снова искреннюю злость и ненависть врага, желание не запугать, убить, он разгадал последнее звено коварного плана. Здесь охраны было ещё больше. Солдаты появлялись из ниоткуда. И одна только эта тщательно спланированная немецкая операция показывала всю важность Марго для обеих сторон. Лёша откинул все лишние мысли. Даже образ Шмидт закрылся плотной пеленой. Только строгая логика и холодный разум. Стоило преодолеть точку невозврата, и начался настоящий ад. Лёша знал цену времени. Но никогда ещё не осознавал это так ярко, как теперь. Ведь одной секунды достаточно, чтобы оборвать жизнь. Нет, Лёша никогда не был философом. Просто не мог умереть. Не здесь, не сейчас, не в шаге от цели. Лёша никогда так не ценил жизнь, каждый вдох, каждое мгновенье. Наверное, любовь всё же сильнее жажды мести, самой жестокой ненависти. Он распахивал двери, выискивал среди пленных её лицо, даже не позволяя себе думать, что уже поздно. Спасая людей из газовых камер, Лёша только надеялся, что её ещё можно спасти. Даже если для этого потребуется взять штурмом весь лагерь. Лёша и сам не понимал, как выжил, как группа выбилась из окружения и прорвала главный слой немецкой защиты. Когда-нибудь потом Лёша ещё вспомнит об этом, и о погибших ребятах, и о своей вине перед ними. Если сам переживёт этот день. Бесконечные двери, коридоры, толпы людей в одинаковой грязной серой одежде, благодарные запуганные взгляды — всё слилось в единый поток, в котором Лёша выискивал только одно лицо. Стоило распахнуть очередную дверь, и одного взгляда хватило, чтобы понять. Он это сделал, нашёл, вернулся. Марго сидела на полу, прислонившись к стене, ещё более бледная, чем обычно. Под глазами залегли тени. И пусть за лагерной одеждой и многочисленными гематомами сложно было узнать ту Марго, которую Лёша оставил в машине, он узнал сразу, с первого взгляда. Кривые бинты, сочащаяся кровь, синяки на почти белой коже и глаза, пустые, потухшие. Лёша готов был разорвать всех её мучителей. Не жалость, не презрение, ненависть, совсем другая, незнакомая до этого вспыхнула в груди, заставив на секунду замереть, но тут же потухла, ушла на второй план. Лёша никогда не разбирался в чувствах, вообще наивно полагал, что умеет с ними справляться. Но сейчас холодная пустота в голове представляла безумный контраст с эмоциональной бурей. А снаружи звучали выстрелы, смешиваясь с криками и грохотом шагов. Там ребята бились за каждую секунду тишины здесь. И Лёша больше не мог спокойно стоять, когда за него умирают товарищи. Один взгляд, горящий, благодарный, полный искренней веры, и уверенность вспыхнула с новой силой. Всего минута на счастье, минута тишины. Её хватило, чтобы дать новые силы, когда, казалось, больше не осталось ничего. И одна фраза на русском как олицетворение надежды, как самое настоящее признание. — Я же говорил, что вернусь. Они оба прошли через ад, чтобы снова встретиться. И теперь он под свист пуль, чёртову симфонию смерти, выскочил из камеры, чтобы перебить проклятых фрицев, своими руками уничтожить каждого, кто причинил ей боль, и вернуться. Обязательно вернуться.