Считаю своим долгом сообщить

      Цветущая бузина свой вонюче-сладкий запах нагоняла волнами. Иногда ветер уносил её «аромат», и тогда возле школы пахло обычно — масляной краской, едой из столовки, — её окна выходили в школьный двор, — аммиаком с ближайшей фабрики, гудроном — неделю назад козырек над актовым залом взяла в работу бригада кровельщиков, и лексикон младшеклассников обогатился новыми словами. У старшеклассников лучше всех прижились слова «гнида» и «ендова», матерные они и так знали. Кровельщики уехали, а запах горячей смолы и «ендова» с «гнидой» остались. «Ендовой» сразу окрестили директрису, хотя ничего общего с узкой полосой рубероида она не имела — наоборот, Вера Петровна была баба высокая и широкая, властная и грубая. Такая и коня на скаку остановит? и куда надо войдёт, открыв дверь ногой, хоть в РАНО, хоть в исполком. Директрису в школе боялись, но любили. Она хоть и была хамка, а не злая и не жестокая. Не гнида, в общем. Детей любила на свой, простецкий, манер. А «Ендовой» её прозвали, наверное, за деревенские словечки и общую неотесанность, которая всех забавляла. А может, и за что-то другое, кто этих подростков разберёт. Чёрт с ней, история-то не про неё, и не про вонючую бузину в сквере у школы, а про Таньку Синицыну и Васю Комарова. То, что Танька в Комара влюблена, все знали. Вот так бывает. Иногда они такого туману напустят, девчонки эти, что нипочём не разберёшь, кто ей нравится, а кого она ненавидит, а в этот раз получилось иначе: Синицыну и вожатой пионерской дружины седьмого «Бэ» выбрали за честность и принципиальность, так куда уж ей с такими качествами чувства свои прятать. Даром не болтала, конечно, но то, что неровно к нему дышит, всем было ясно. А ей и хоть бы что. К сплетням Синицына относилась с брезгливостью, на ответное чувство (которого, кстати, не было) как будто и не рассчитывала. Любила своего Васю серьёзно (она всё делала серьезно), безответно, молча. Как Родину.       Синицына, кстати, была бы красавицей, кабы не эта серьезность, очень уж она девчонку портила: брови вечно нахмурены, взгляд строгий — как с агит-плаката про суровую годину. Походка, как у солдата. Одевалась она аккуратно, чисто, но без всякого намека на кокетство — аскетично. А мальчишки ведь в тринадцать лет дураки, им скажи, что девочка красивая, они и поверят. Бантик, там какой-нибудь, блузочка, ещё что-нибудь. Да хоть и сережки с колечками даже! А у Синицыной поверх вечной школьной формы, коричневой с черным фартуком, одно украшение — галстук пионерский. Скучно, в общем.       Была, конечно, у Синицыной помимо общественной нагрузки и своя девичья гордость — коса. Русая, длинная, толстая, как палка «Краковской». Да только, что коса — Комаров-то не косец, чтобы за косу её любить, а больше было особенно и не за что.       Васька, кстати, хоть и был негласно записан в хулиганы, а с Синицыной и её чувством поступал по-джентльменски: не смеялся, не издевался, а если кто и начинал при нем про Синицыну зубоскалить, мог тому и по зубам дать, хоть никаких высоких чувств она у него самого и не вызывала. Мужик — одно слово.       Чувства свои Синицына держала при себе, словно бы в кармане тщательно отутюженного фартука, никаких взглядов или, там, записочек не позволяла. А проявлялись они у неё странно — суровой заботой и покровительством. Например, Синицына взялась улучшить Васькину успеваемость, спрашивала, сделал ли он домашнее задание, хлопотала, чтобы ему, как отстающему, задавали побольше. Одергивала за неряшливый вид, недостаточную включенность в работу пионерской ячейки. Словно ей мало было того Васьки Комарова, которым он был сам по себе, а хотелось его подтянуть по всем параметрам если не до своего уровня, то хотя бы поближе. Тяжело было, в общем, Комару ходить в её избранниках. Тяжко.       Хорошо, хоть парень был незлобливый. Другой от такой заботы уже стал бы дуре первым врагом, а Комар ничего, терпел.       — Опять у тебя, Вася, стрелки на брюках не запаренны! И где твой галстук? — встречала обычно Синицына Ваську у школы. Тот, повязывал вынутый из кармана, скомканный галстук, отряхивал штаны.       — Кто мне брюки будет отпаривать, я без матери живу. — Оправдывался Комар.       — Ты мог бы и сам научиться. Ты ведь взрослый! В четырнадцать лет Аркадий Гайдар уже полком командовал, а ты в тринадцать брюки гладить не умеешь! — Синицыну было не переспорить. У неё на всё был ответ.       — Я умею. — Отвечал обычно Васька. «Но не считаю нужным» — этого уже не добавлял. Такие были времена, что даже дети жили с фигой в кармане.       Украшенная к майским праздникам школа алела знамёнами, а на дом напротив натянули огромный транспарант — портрет генерального секретаря ЦК КПСС товарища Брежнева с каким-то даже мутным изречением — то ли кого-то перегнать, то ли что-то колосится — спроси у прохожих, без подсказки никто не вспомнит. Ветер трепал транспарант, и по чуть улыбающемуся весенним денькам лицу Вождя то и дело пробегала рябь, кустистые брови шевелились волной, словно Леонид Ильич игриво кокетничал.       Настроение у Васьки Комарова было отличное. Учебный год заканчивался, двоек в аттестате не намечалось, а за тройки отец не наказывал. По поведению, правда, едва не вышла двойка — за драку. Здорово навалял тогда тощий Комар жилистому Кольке Оплеухину, сильно, до кровавых соплей, за дело, конечно, но кому это объяснишь. Крепко тогда классная вцепилась в Ваську, отца хотела в школу вызывать — вот была бы радость, — но Комар так рьяно взялся помогать школьному завхозу — и классы убирал, и столы таскал, и агитацию вешал, что проехали. Про драку забыли, а про помощь помнили, и нарисовалась тройка.       Была даже смутная надежда получить от отца в подарок велосипед. Васька эту надежду стараться особенно не разгонять, велик денег стоит, мог отец и передумать, но радость в сердце жила, росла, как растет в гнезде птенчик.       Правда, на классном часе вдруг всплыла неприятная тема, — не без участия Синицыной, конечно, — на собрании пионерской ячейки следовало обсудить и, конечно, осудить всем отрядом недостойное поведение Васи Комарова и некоторых других, которых Синицина по именам почему-то не назвала. Проступок был всё тот же, за который регулярно «разбирали» и раньше — курение. Не то чтобы пацаны совсем страха не знали и смолили у всех на виду, но не особенно таились — убегали за школу в уголок, где никто не видит, и ладно. Но были в дружине и сознательные ребята, которые о таком недостойном пионера поведении расскажут.       Черт бы с ними, с этими «разборами», не в первый раз, в дневник не занесут, но Тамара Ивановна, которая на классном часе присутствовала обычно для мебели, вдруг при слове «курение» ожила, встрепенулась и, обведя притихший класс цепкими, как вязальные крючки, глазами, строго уточнила:       — Это кто курил? Тимофеев? Или Васильков? Кто ещё?       Класс замер. Стукачей среди своих не было. Так во время бури затихают вдруг кроны деревьев, и кажется, что и не было никакого суетливого движения, никто не шумел, не вертел головой, не плевался бумажкой из трубочки, не щёлкал ручкой.       Классная встала, ткнула в эту тишину острое: «Так!» и полилась песня.       — А вы понимаете, ребята, что оказываете своим товарищам медвежью услугу? Что покрывая хулиганов, вы сами становитесь хулиганами? Что ответственность за ваших оступившихся товарищей сейчас лежит на вас! Ваша обязанность, ваш пионерский долг протянуть им руку... Родители этих ребят должны знать...       Никто и никогда таких речей не слушал. Фальшью эти выспренные слова были пропитаны так жирно, что одна только назидательная интонация отключала слух. Одно дело, вынести хулигану выговор, «поставить на вид», «взять на контроль», в конце концов даже «объявить бойкот» среди своих — в пионерской дружине, совсем другое — донести учителю. Никто на это не купился бы. Подумаешь, курение! Нашли хулиганов!       Класс молчал. Только Синицына вдруг обернулась, посмотрела пристально на Ваську и подняла руку:       — Тамара Ивановна! Я, как пионер и староста дружины, считаю своим долгом сообщить...