Считаю своим долгом сообщить

      Подумаешь, двойка за поведение в четверти, она и в аттестат-то не шла. Некоторые умудрялись все десять лет из «параш» не вылезать. Вот только с отцом был договор — четверти без двоек. Итоговые без двоек. Всё равно за что, всё равно как — без двоек и всё.       Отца классная вызвала в школу — это было хуже всего. Не за курение, конечно, формально — на разговор.       — Я понимаю, Владимир Петрович, воспитать сына одному — это подвиг! — лила елей классная, — но обратите, пожалуйста, внимание на такие факты...       Отец сидел с постной миной, кивал в нужных местах головой. Васька скрестил ноги, сунул руки за спину, словно специально такую искал позу, чтобы было неудобно. На столе у классной стоял на подставке набор ручек — с синими чернилами и с красными. Подставка было вырезана из янтаря, в виде морской волны, свет играл на куске золотого камня, переливался — Васька разглядывал блики и узоры, вполуха слушая учительские причитания.       — Мальчик неплохой... Вопиющий случай... Старается... Никакой дисциплины... В его возрасте уже пара браться за ум... Чем это закончится?       — Я понял, Тамара Петровна. Выводы сделаю. Приму меры...       — Я — Ивановна, Владимир Петрович... — поправила классная, — Ведь мой учительский долг — направить... Ведь, если сейчас не пресечь... Было бы жаль потерять...       — Обращу внимание... Ивановна ... Приму меры...       Комар всегда думал, что умение так многословно, витиевато говорить о простых вещах — признак большого ума, таланта, начитанности. Только потом, во взрослой уже жизни, он понял, что эта словесная шелуха сыпалась из взрослых голов, как мусор со дна пустой сумки. Тамара Ивановна могла говорить, говорить, а думать при этом о чем угодно: что старость не за горами, что детей она не любит, что замуж вышла неудачно, что учитель — профессия неблагодарная, что у Васьки Комарова противное, своевольное выражение лица, что бобровый воротник на пальто моль поела, что на такси она не ездила ни разу в жизни, что в «Молокосоюзе» выбросили сосиски, а она взять не успела — да мало ли о чем ещё, о чем угодно. Речь её лилась как ручей, который камни точит, отец сутулился, словно его эта речь точила.       Что было говорить. С отцом Вася никогда не спорил и оправдывался редко. Брежнев с транспаранта удивлённо приподнял бровь, словно спрашивал: «Вот как?», Комар в ответ кивнул: «Да, дорогой Леонид Ильич. Вот так».       Ремня отец не носил, штаны на его круглом животе держали подтяжки. А тот ремень, что для сына, хранился в комоде, в нижнем ящике. Давно он там лежал, с осени. Васька как чувствовал, что встреча со старым знакомым не за горами, хоть и старался рандеву избежать, а заранее отварил его в кипятке, чтобы помягче стал, — так, на всякий случай. Батя, ремнем пощелкав, удивился его неожиданной гибкости, хмыкнул, но промолчал.       Зачем было каждый раз раздеваться догола, Васька не спрашивал. Ритуал был отработан годами — надо, так надо. Школьную форму он аккуратно повесил на стул: брюки расправил, куртку накинул на спинку. Рубашка отправилась в шкаф — на «плечики». Майка, носки... На последнем оплоте обороны — трусах сатиновых — пальцы вдруг споткнулись. Не от страха, скорее от смущения — всё-таки он, Вася, уже взрослый, в четырнадцать лет Гайдар полком командовал, а он в тринадцать должен без трусов под ремень ложиться...       — Ну? — поторопил отец.       Васька пожал плечами. Надо, так надо.       Было одно негласное правило: после слова «больно» отец притормаживал, лупил ещё раз пять-шесть и сворачивался. Только вот говорить это слово было неловко, Васька каждый раз терпел до последнего — стыдно мужику в слабости признаваться. Гайдар, вон, целым полком командовал...       Слезы на последнем ударе потекли сами собой, не от боли, — от боли Комар не плакал, а выл, — а от жалости к себе, что про велик теперь точно можно забыть. Отец слез не любил, ушел, убрав в комод ремень. До следующего раза.       Слезы высохли, а нос опять заложило. Васька за столом хлюпнул пару раз, отец рявкнул: «Иди умойся!», а толку-то умываться да сморкаться, все равно до утра уже не отпустит.       Отец ел молча. Он вообще болтать не любил. Вася заметил, что люди делились на тех, кто говорил много и тех, кто больше молчал. Что это значило, он ещё не решил — и среди тех, и среди других были люди как плохие, так и хорошие.       — Сам виноват. — Буркнул отец, глядя, как Васька ерзает на жёстком стуле. Он выловил из кастрюли со щами кусочек говядины и положил сыну.       Отец был из тех, кто больше молчал.       

***

      Даже в школе, месте проклятом, в преддверии каникул поселилась радость. Пустые коридоры сияли золотым солнечным светом, маета и безнадёга из них исчезла. Сквозь распахнутые огромные окна весна вдыхала в опустевшие классы тепло.       На субботник перед закрытием школы на лето ребята пришли одетые кто во что: кто в спортивном костюме, кто в шортах, кто в штанах погрязнее — все равно испачкаешься — надо было вымыть окна, отмыть парты и столы, освежить цветник и клумбы. Работы много, работа грязная. Одна Синицына была в школьной форме, нарядная, в белом переднике — как на праздник пришла. Девчонки на неё поглядывали, пряча кривые ухмылки, а та носилась из класса в класс, из школы во двор — руководила.       — Доску нужно вымыть два раза, Савельев!       — Сначала поднимите на парты все стулья, мальчики, а потом сдвиньте их в конец класса!       — Газетой нужно протирать стекла, пока они мокрые! Комаров, не халтурь!       Комаров и не халтурил. Стоя на подоконнике, он стирал в жестяном ведре серую тряпку и протирал ею старые окна, а когда основная грязь размазывалась, насухо возил по стёклам скомканной газетой.       Синицына наверняка не считала, что филонит — наоборот, её фронт работ был самый ответственный, самый тяжёлый — она командир, ведущий в атаку своё войско, она на переднем фланге трудового фронта. То здесь нужно одернуть разгильдяев, то там приструнить. Никак не хотели ребята проявить сознательность, никак не могли понять, что школа — это их второй дом, храм знаний. Уборку делали кое-как, порядок наводили, словно из-под палки.       Староста класса, вожатая дружины, ответственный и взрослый человек — так про нее говорили учителя. Одна она в вашем седьмом «бэ» серьезная — хвалила Синицыну Ендова.       Зад у Комара ныл. Не той горячей, жгучей болью, которой тело пылает сразу после ремня — хоть вареного, хоть копчёного, если отец взялся, выпорет до пунцовой красноты, — а той, глубокой, тянущей, которой болят с усталости мышцы. Васька потому и на окна полез, чтобы поменьше двигаться — правда, нагибаться к вонючему ведру все равно приходилось. Тряпку полоскать, тряпку отжимать. Лето в городе цвело уже вовсю — хотелось кинуться в эту зелёную траву, солнечное тепло, долгожданные каникулы. Вот отмучиться только субботник и всё. Свободен.       А как было бы здорово иметь этим летом велосипед! Хорошо, что Комар не давал этой мечте разгуляться. Правильно.       Со школьного двора доносился скрежет грабель по газону — Светка Пенкина сметала остатки прошлогодней листвы. В клетчатой рубашке с закатанными рукавами и даже в джинсах она с веерными граблями смотрелась нелепо, потому, наверное, и работала с оттенком усталой обречённости. Собранные кучки мусора и листьев ветер тут же разгонял обратно. Пенкина на разлетавшуюся листву смотрела равнодушно, то и дело поправляла за ухо прядь каштановых волос, может быть, лишь для того, чтобы показать надетые мамины сережки.       — Пенкина! Ты знаешь, что такое «мартышкин труд»? — Синицына стояла прямо под окном, уперев руки в бока. Она в школьной форме против Светки в крутом прикиде смотрелась девочкой против взрослого. Нелепо и смешно.       Пенкина знала, что это такое и уже раздумывала, не обидеться ли на «Мартышку», да только смысл на Синицыну обижаться, она всё равно ничего не поймёт.       — Труд, Пенкина, это фундамент нашего коммунистического общества! — Синицына закинула косу себе на грудь и, теребя завязанный резинкой конец, принялась разглагольствовать, — а ты, Пенкина, относишься к своим обязанностям спустя рукава! Тебе делают замечание, а ты не делаешь никаких выводов! Вот, возьми пример с Комарова!       Синицына задрала голову и взглянула на Ваську.       — Да, нам всем было неприятно, что Тамара Ивановна решила вызвать в школу его отца, это бросило тень на всю нашу дружину, зато теперь Вася исправился, сделал выводы, бросил курить! А ты, Пенкина...       Комар кинул тряпку в ведро с бурой водой, похожей на то самое кофе-с-молоком в школьной столовке, упёрся в край ведра ногой в драном кеде и аккуратно вылил содержимое Синицыной на голову.