Когда гаснет солнце

«Беда в том, что если я тебе не верю, то я не могу верить твоим словам о том, что тебе можно верить.» —

сериал «Доктор Хаус (House M.D.)».

***

      — И… Готово! — Смахнув последний комок слизи с груди, я, наконец, посмотрела в заляпанное стекло. Результат упорного труда меня более-менее удовлетворил: пусть тело и отдавало жирным блеском, на нём почти не осталось маслянистых пятен «бульона». Неплохо, если учесть, что у меня нет ни полотенца, ни волшебства, а только собственные руки, на протяжении довольно долгого времени гонявшие словно прилепившуюся жижу по телу. Пришлось ими хорошо поработать, чтобы от неё избавиться, и, надо сказать, это даже доставило мне немного удовольствия, однако приласкивать себя прямо сейчас не хотелось — не то настроение.       Ещё раз взглянув в сторону двери, я вздохнула: у меня не нашлось больше ни одной отговорки, чтобы туда не идти. Да, можно было бы сидеть на мягком месте и дальше ожидать помощи из ниоткуда, но было две могучих силы, не позволявших это. Первая — скука, беспощадно выедавшая гиперактивное тело, а вторая же — любопытство, свойственное всякому из рождённых в этом мире.       Выйдя из камеры, неловко передвигая все ещё покалывающие ноги, я поставила свои голые ступни на пол коридора, который, как оказалось, не был ни холодным, ни горячим, а скорее… никаким. Даже не ясно из чего он был сделан: поверхность слишком ровная для дерева, камня или даже металла. Это был неизвестный материал, чуть светлее древесного угля, что засыпали в камин, в моих апартаментах. Если бы я могла, то давно бы воспользовалась магией чтобы разрешить эту загадку, но её по прежнему не ощущалось. Зачем кому-то делать «никакой» пол? Это же жутко неудобно — каждый раз, отрывая взгляд от пола, начинало казалось, что ноги буквально ходят по пустоте, отчего я постоянно оступалась и оглядывалась.       Пока в разуме рождались одна теория восхитительней другой, я уже дошла до мрачного проёма, в который упирался коридор, и ровно за ним была такая тьма, словно этот проход закупорила собой тёмная материя, но увы, это была просто тьма, а не милый элементаль. Идти туда откровенно не хотелось, но перед смертью (а возможно и после) не надышишься, как говаривали в древности, а потому, прикрыв глаза, я сделала пару шагов вперёд. В этом месте было настолько тихо, что я прекрасно слышала оглушительный топот ног, стук собственного сердца и, казалось, даже дерганье жил. Спина и лоб покрылись холодным потом и отсчитав ещё десять ударов, я раскрыла глаза.       Тело и разум пронзило ощущение небытия, словно я стояла посреди целого океана мглы, и даже своего тела было не видно, а дверь, единственная выделявшаяся чуть сероватым пятном, также беззвучно закрылась, полностью отрезая меня от любых цветов. Поставив руки вперёд и замахав в попытке нащупать препятствие, если таковое будет, я сделала пару шагов вперёд, не встречая ничего, но в какой-то момент мой палец коснулась чего-то настолько холодного, что это что-то показалось мне острым. От неожиданности я свалилась на спину и чуть-чуть отползла, а в этот же момент потолок постепенно начал разгорается мертвенно-синим сиянием, и из-за этого прямо передо мной начали вырисовываться контуры странного силуэта.       Описать этот силуэт чем-то иным, кроме как гротескной скульптурой не получится: огромная белоснежная голова чего-то среднего между летучей мышью и жуком с красными каплевидными полосами и небольшим выступающий на лбу серым образованием с тремя «глазами», которые, кажется, отражали свет. Сгорбленное туловище, тоже полностью белое, с двумя парами сегментированных, закованных в броню рук с тёмными сочленениями: одна пара, верхняя, была длиной, дотягивающейся до пола и имела ладонь с пальцами, прямо как у тропической лягушки, с коими мне приходилось пару раз встречаться, но пальцы эти были противопоставленные, как у птиц; другая же, нижняя, была значительно меньше и походила на человеческие руки с такими длинными дланями, что они начинали казаться неестественными. Ну а снизу были ноги, в целом идентичные верхней паре конечностей, только сложенные в позу лотоса.       Кем бы не был создатель этого… Искусства, он определённо знал как удивить зрителя. Всмотревшись повнимательней, а после и осмотрев фигуру со всех сторон, до меня вдруг дошло: на нём не было никаких следов повреждений — ни от времени, ни от ударов, и под этим, я подразумеваю то, что фигура была абсолютно монолитной, цельной настолько, что это было абсурдно, особенно учитывая моё усиленное зрение. Даже с помощью магии нельзя было добиться такого эффекта: обязательно оставался хотя бы кусочек отпечатка пальца, хотя бы один выпирающий элемент, незаметный издали, но легко различимый для кого-то, вроде меня. Мастер явно потрудиться на славу. А возможно это и из-за того, что его творение было сделано, на ощупь, из того же «никакого материала», что и пол (на этот раз, она казалась не такой холодной).       Зайдя за статую, я начала исследовать стены: они были схожи с тёмным полом, и также практически не ощущались при касании. Так прошло немного времени, однако, оглядевшись, я осознала, что заперта тут: в помещении не осталось никаких видимых проходов. Стоило только заскучать, как где-то перед фигурой раздался… Звонок треугольника к обеду? Я заглянула из плеча статуи и действительно — там был накрыт стол.       Ну, как стол… это был прямоугольник, выглядящий так, будто он только что вырос из пола: между ними совершенно не было зазора, да и сам материал «стола» выглядел точно так же, как пол и стены. Рядом с ним стоял стул, во всем, в том числе в своей угловатости, похожий на другой предмет интерьера, а на самом столе были вилка и нож, но самое главное — на нём была мраморного цвета тарелка с… какой-то желтой массой, похожей на пюре, и кусочком ало-пурпурного мяса. Рядом с ними примостился небольшой стакан с голубой жидкостью, на самом верху которой плавала улыбающаяся рожица. От вида блюда и пьянящего аромата, будто они только из печи, мой недавно опустошенный живот издал не самые подобающие мне по статусу… звуки.       — Это… Кабанятина с пюре и голубой слизью? — спросила я шёпотом. Как и ожидалось, ответа не последовало, и даже скульптура продолжала молчать, — Ну, не уверена, что у меня есть выбор.       Как только я села за стул, произошло чудо: он сам, плавно, будто скользя, двинулся вперёд, и прямоугольник изогнулся, как раз под мои ноги. Это немного пугало, но вставать я не решилась и вместо этого перевела взгляд на голову истукана — она как раз нависала надо мной и её глаза с белым зрачком, казалось, смотрят мне прямо в душу, однако вопреки ожиданиям, это не вызывало такого уж сильного неудобства. Было чувство какой-то… Заботы? Прямо если бы она была какой-то птицей, а я её птенцом.       Я взяла столовые приборы в руку и отрезала небольшой кусочек мяса демонического вепря. Узнать точно, есть ли в этом кусочке яд у меня нет возможности, так что оставались лишь принюхаться, что было большой ошибкой — даже если бы там и был яд, мясо пахло слишком аппетитно, чтобы его не съесть. От тёплого пара, исходившего от кусочка, моментально потекли слюнки и я нашла смелость положить это в рот. Вкус меня не разочаровал: несмотря на простоту, этот стейк был восхитителен, казалось, во всем: сладкое мясо приятно хрустело, а небольшая доля жира мгновенно растаяла и покрыл небо. Немного окрыленная, я почерпнула пюре и положила его в рот: оно оказалась в меру пресным и в меру соленым, прекрасно дополняя мясо. Обед, на самом деле, был весьма незатейлив, и мне бывало есть и более искусно приготовленные блюда, но от него было совершенно невозможно оторваться: вилка тянулась за вилкой, мелькая в воздухе, и вскоре вся тарелка была опустошена. Мной даже были забыты манеры и я, немного краснея, слизала каждую капельку со растекшимся мясным соком. Пусть это выглядело глупо со стороны, но я даже не постеснялась похлопать себя по животу и тихонько икнуть.       Взяв в руку стакан, я запрокинула голову и разом влила в рот все содержимое. Напиток имел свежую нотку голубики и помог мне окончательно расслабиться, отдаться умиротворяющему чувству плотного приема пищи. Но удовольствие беззаботности длилось не долго — стоило лишь отвлечься, как на столе уже не было грязного блюда, зато была другая еда: миска салата с нарезанными демоническими фруктами и овощами.       — Как это сюда попало? — невольно вырвался вопрос из губ.

***

      В этот же момент, где-то глубоко, под тонной сплавов и пустот, заполненных то вакуумом, то разряженной смесью различных газов, находился завод. В отличии от многих тысяч других, расположенных примерно в этой же области, этот специализировался вовсе не на производстве очередной части современного оборудования и не на машинах, которые были нужны, чтобы создать другие машины, которые… Нет, итоговым продуктом всех манипуляций в череде сложных процессов изготовления становилась биомасса, необходимая как для некоторых автоматов, так и для другой биомассы.       Миллионы, если не миллиарды самостоятельных биологических, биомеханических и просто механизмов неустанно трудились над крошками органики, и каждый из них мог выполнить буквально любую функцию, заменив соседа. Здесь, в условиях необходимости максимальной эффективности производства, создатели этого предприятия доходили до крайности, жертвуя всем, что, по их мнению, было чуждо производственной единице и использовали каждый доступный им вариант. В основном в ход шла евгеника и генная инженерия, из-за чего ни один из видов, «живущих» здесь, не смог бы прожить вне искусственной и стерильной среды более десятка секунд.       Растительные и грибовидные формы жизни теперь все до последнего размножались вегетативным способом: они покрывали питательную среду подобием миксотрофного лишайника, который выступал их стеблем с корнями или ножкой и гифами. Как только они достаточно окрепли, в них помещались трубки, ведущие в разные многогранные фигуры, заполненные особым химическим составом, и когда растение или гриб начинало расти во внутрь, оно впитывало в себя состав, меняя свой цвет, вкус и мягкость на заранее подобранные параметры. После того, как организм полностью собой заполнял сосуд, его убивали, чтобы остановить вечный рост, а получившийся «плод», лишённый бессмысленных в этих условиях семян или спор, отправляли дальше. В случае же, если по какой-то причине растение умерло еще до выполнения своей функции, что случалось крайне редко, к нему пускали особые микроорганизмы-редуценты, которые полностью перерабатывали останки в питательную среду, после чего умирали от голода сами, дополняя её.       Животные претерпели не меньшие и даже большие изменения: некогда их предки были самыми адаптивными из видов своих экосистем, пред которыми был открыт безграничный ареал обитания. Это был далеко не рай, нет, ведь только в трудных условиях можно достаточно закалить кости, натренировать мышцы и оптимизировать органы, но все это изменилось после прихода разумных. Они вытащили из пекла наиболее интересных для себя существ, отбирая тех по своим критериям: кого-то из-за сильных и быстрых лап, кого-то ради их шерсти, яиц или иных выделений, а кого-то просто ради сочного мяса. В обмен же, как их было принято называть, одомашненные, получали самую дефицитную вещь в дикой природе — безопасность. Если бы эти животные могли думать, то скорее всего поняли бы, что обменяли шило на мыло.       Сытая жизнь, лишенная естественного отбора, дала их хозяевам возможность искусственно выбирать тех, кто им больше всего подходил, отбирая и создавая те признаки, которые привели бы к смерти в обычной среде. Так, предки животных, названных овцами, имели длинные ноги и нередко убегали от пастухов, но когда родилась овца с короткими ногами, которая не могла сопротивляться пристальному надзору, стали взращивать и давать размножатся только овцам с короткими ногами. Все это длилось весьма и весьма долго, но итогом стало то, что шерсть, ради которой их разводили, стало легче добыть, в свою очередь сделав полностью направленных на «производство» животных гораздо более уязвимыми перед хищниками. И положение зверей со временем не улучшилось.       Отныне они — заложники тесных барокамер, так похожих на те формы для растений. Целые коридоры, где не горит свет с момента их постройки, в сотни километров обставлены этими клетками, в которые поступает строго определенным образом отфильтрованный воздух с суспензией из стимуляторов роста и всех необходимых для него компонентов. Когда-то в прошлом, когда генная наука ещё не была достаточно продвинутой, животным вырезали все лишние органы и после обработки скармливали им же: зачем нужны лёгкие, если разбавленный кислород можно пускать через аппарат искусственного дыхания? Теперь же, когда можно сразу изменить эмбрион в какую угодно сторону, уже не нужны были эти ухищрения — животно изначально рожалось полностью подготовленным для своей цели. И как только такой живой «плод» достигал максимума своего роста, ему вводили специально разработанный для его вида яд, а затем везли свежие туши в разделочный отдел, где их разбирали на тонны мяса, костей и прочего.       Единственными, кто не претерпел каких-либо изменений, которые когда-то могли бы назвать «анти-гуманными», были бактерии — они заполняли собой целые океаны и вырабатывали разные химические смеси всё время в течении своей жизнедеятельности. Конечно, можно было бы их создать через молекулярную сборку, но на неё тратилось больше энергии, чем требовалось для поддержания уже готовых резервуаров, бывших относительно самодостаточными.       После добычи сырьё попадало в залы, где никогда не стихал лязг лезвий и единственным освещением был горящий газ, оставленный все теми же микроорганизмами. Там универсальные манипуляторы и обученные нейросети кромсали, перемешивали и обжигали, чтобы создать из биомассы «гастрономический шедевр», дав презентабельный вид тоннам органики, создавая такой продукт, в котором не отражалось никакой грязи их прошлого состояния. Даже к последствиям употребления нельзя было придраться, поскольку диетологи проделали безупречную работу, добившись сбалансированности состава и быстрого производства.       Так или иначе, блюда запечатывали в контейнеры и отправляли по сверхскоростным трубам к тому, кто желал ими насытиться.

***

      — Это попало сюда через Автоматизированную Систему Доставки Био-материи, сокращённо АСДБ, — внезапно раздался тот же глас, только лишенный помех и шумов, и который заставил меня панически осматриваться по сторонам.       — Что?! Кто… О, Падшая… — до меня вдруг дошло, что голос исходил от статуи напротив меня, и, похоже, со мной говорила сама скульптура, — О, эм… Простите, я не знала, что вы… Живой.       Я немного пристыженно посмотрела на его (вероятно «его», учитывая мужской тембр голоса. Идея не-человека мужского пола для меня несколько сюрреалистична, но всё же) голову из-под лба. Как и в прошлый раз, его глаза мягко горели все тем же огнём.       «Он действительно все видел? Какой стыд…»       — Нет необходимости извинятся. В каком-то роде я действительно «не-жив», хотя по прежнему разумен, как и ты, Четвертая, — в слегка певучем голосе прослеживались нотки снисхождения, так свойственные родителям по отношению к детям.       — Вы голем, да? — задала я вопрос, чтоб как-то отвлечься от беспокоящих меня мыслей, — Хотя маловероятно — я не чувствую в вас магии. Может быть, вы автоматон?       — Ближе второе, но нет, не совсем. Кстати, ты можешь приступить к еде, — тут его зрачок сузился до горизонтальной полосы и вернулся в прежнее состояние, судя по всему, имитируя моргание, — Не стоит переживать об манерах, принцесса. Здесь никто не осуждает органиков за естественное получение удовольствия от пищи. Хочешь ещё напитка? Молоко голштавры или нектар альрауне?       — Принцесса? Откуда ты это знаешь? Где я сейчас нахожусь? Кто ты такой, и почему, в конце концов, мы уже на «ты»?! — из меня полился, видимо, неизбежный поток вопросов, который металлический истукан воспринял с холодным спокойствием.       — Я буду отвечать по порядку. ПЕРВЫЙ ПУНКТ, — в этот момент он внезапно повысил голос, но затем вернул его обратно, — Принцесса твой титул, верно? Полагаю, это один из способов обратиться к тебе. Если пожелаешь, могу обращаться к тебе по следующим вариантам: «Мамоно», «Монстрица», «Демонесса», «Её развратность», «Друэлла», «Четвертая» или иной запрошенный тобой псевдоним. ВТОРОЙ ПУНКТ. Мне известно про тебя из некоторых источников. Раскрыть их природу полностью у меня пока нет возможности, обратись позже. ТРЕТИЙ ПУНКТ. Ты находишься в Эпилоге, более точнее: сегмент 34-n-09-l. Да, я знаю, тебе это ни о чем не говорит, но если ты желаешь услышать более точные координаты, то тебе придётся выслушивать в течение двух часов в набор звуков, который также ни о чем тебе не скажет. ЧЕТВЕРТЫЙ ПУНКТ. Мой тип жизни называют цифрит, объяснение его истории также займет долгий промежуток времени. ПЯТЫЙ ПУНКТ. Как показывает практика, обращение в единственном числе вызывает меньшее отторжение и способствует скорости роста доверия. Если ты хочешь, то я могу начать обращаться к тебе на «вы».       — Нет, можешь продолжать, я не такая уж и брюзга. Честно говоря, близкое общение с моей армией сделало меня более… Приземленной по отношению к другим. Мне даже приятно несколько, что ты… не заискиваешь, как некоторые.       — Твое бремя вероятно было тяжёлым. Не каждому удаётся поставить на колени милитаризованное государство с вооруженными силами, включающими в себя супер-солдат, менее чем за сутки. Под термином «супер-солдат» я имею в виду «героев Верховной Богини». И да, по прежнему не спрашивай откуда я это знаю.       От всего услышанного у меня начала кружится голова и продолжать трапезу настроения не было. В конце концов, рано или поздно я бы задала и этот вопрос. Да и лучше выяснить это сразу, чем ждать в томительной неуверенности.       — Ответь на этот вопрос, пожалуйста. Я твоя пленница?       Этот «цифрит» ненадолго замолчал, не подавая никаких признаков жизни в течении примерно двух десятков секунд. Затем он «моргнул» и сказал:       — Боюсь, я не могу сформулировать ответ так, чтобы ты не проявила отрицательные эмоции. Наш случай достаточно сложен. Если ты желаешь уйти, то, к сожалению, на данный момент я не могу тебе этого позволить, извини.       — Ох, ну конечно, — я наклонила голову вперёд и подперла рога руками. Внутри меня постепенно стала закипать злоба от такого «прямого уклонения». Значит в начале попытался быть честненьким и хорошеньким, а когда спрашиваешь напрямую, то сразу «я не я, голштавра не моя», — Ладно, чего ты хочешь? Выкупа за меня? Шантажа для матери? Или захотел себе «домашнюю демоницу-служанку»? Давай же, отвечай сейчас, истукан белый.       — Мне нужны ответы, Четвертая, — он уже не звучал так властно и, кажется, действительно сожалел о том, что не может меня «просто выпустить», — Но я могу войти в твоё положение. Ты не можешь сейчас дать их мне, поскольку ещё не обработала всю поступившую тебе информацию. Просто, пожалуйста, знай что я искренне хочу тебе только лучшего, однако — я просто не знаю, что для тебя лучше.       — Я… — у даже меня не нашлось нужных слов. Странно, вроде одновременно и хочется все ему высказать, но при этом он в чем-то может быть прав, -… Хорошо, я дам тебе шанс.       — Спасибо, это для меня много значит, Друля… — «Как ты меня назвал?», однако прежде чем это прозвучало в слух, он исправился, — Друэлла, прости, иногда барахлит динамик. Ты хочешь спать.       Казалось бы, странное утверждение было высказано в нужное время. Из тела как раз внезапно начали вытекать силы, и оно вмиг стало ватным. Глаза стали слипаться сами по себе и я громко зевнула, прикрывшись ладошкой. Стул, на котором сидела, вдруг изменил свое положение и спустя мгновение я уже лежала на кровати: даже чуть разогретый материал сменился удобной шерстью и тканью. Я хотела что-то сказать, но меня накрыли таким мягким одеялом, что я на мгновение словно вновь очутилась в утробе матери. Я взглянула наверх и мою голову накрыла более тёплая, чем в начале, человеческая рука неизвестного.       — Всё в порядке. Это естественно при… Пробуждении, которое ты испытала. В следующий цикл, то есть день, мы продолжим, — он уже уходил, но я, напоследок, смогла вспомнить ещё один вопрос.       — А как тебя… Зовут?.. — очи уже окончательно захлопнулись и я еле смогла расслышать его, будто звучавший откуда-то издалека, ответ:       — Ты можешь называть меня Константином… — Собеседник секунду помедлил и продолжил, — Но, если ты доверяешь мне, называй меня Костей.       — Спокойной ночи, Кост-…-тин…       — … И тебе… Друэлла…