Седенький мальчик

I

      Бить татуировку на воле оказалось на удивление легко.       Матвей догадывался, что многое зависело здесь от мастера. Веня подошел к делу основательно. Набросал несколько эскизов, наложил их на фотографию плеча Матвея, чтобы тот мог сразу на нее посмотреть. Долго рассказывал о процессе, явно понтуясь своими знаниями и умениями, в день сеанса показывал подготовленное стерильное рабочее место.       — Смари, Матвей-к, если чего, есть обезбол. Первичный, вторичный…       — Ой. А это как?       — Ну, первичный сначала, перед таткой. Многие его хают по старой памяти. Типа плохо вбивается и отпускает резко. Не, так-то оно правда было… Лет десять назад. Сейчас нормально все. Ну а вторичный — после забива. Подморозит немного.       — Ой, да зачем мне… рука же — не больно?       — Ну-у, по сравнению с поясницей — ваще фигня.       Матвей прекрасно помнил, как ему «высаживали» его розу: краской из шариковой ручки и заточенной (но все равно тупой) скрепкой и все на глазах у десятка других петухов, если дергался — получал тут же подзатыльник от их опущенного маляра.       «И это мне еще повезло. Могли самого заставить колоть. Или резать. Ой, резать — кошмар, я видел такое… А кто же мне делал ту розу? Не помню…»       Лицо и имя тюремного татуировщика стерлись, а вот тягостное, пронизывающее до костей ощущение собственной беспомощности и грязи — осталось и жило с Матвеем до тех пор, пока он не свел проклятую розу. И то ему иногда мерещилось, что та как будто с ним, что она застыла каким-то вечным отпечатком позора.       Новая татуировка должна была стать своеобразным катализатором, через самостоятельно придуманный эскиз Матвей рассчитывал вернуть окончательный контроль над собственным телом. Поэтому, нет, было не больно, и они с Веней успели все набить за один сеанс.       — Ты, если надумаешь еще, ты звени. Я для своих — с радостью.       — Ой, наверное… да, — кивнул Матвей, любуясь веткой рябины, раскинувшейся на плече. — Ты прав, когда делаешь то, что нравится, хочется больше.       Веня на это хитро сощурил наглые лисьи глаза, почесал шею, где красовался волк:       — Конеш-шн. Еще ж когда мастер с руками на нужном месте — ваще красота… Я хочу всем нашим гнездовцам партаки исправить. Закрасить или свести… — внимательно оглядел плечо Матвея, провел салфеткой со специальным мыльным раствором. — Стильно вышло. И со смыслом.       — Ты про «рябину под окном»? Ну, оно похоже… но все-таки мне нравится думать, что это моя рябина.       — И вот это самое классное! Ща я тебя замотаю-заклею. Не мочить, не чесать. Баня — найн. Физические нагрузки — найн.       — Ой, а как же…       — Пусть херачат другие монтажники, ты — командуй. Так. Что еще… Под солнце не высовывайся. Пленку не снимай дней пять. Бухать… — Веня покосился на черный календарь, висевший возле его полки с расходниками. — Давай так, на твой бездник я тебе разрешаю. Как раз и времени пройдет нормально. Но в меру.       — Ой, да я не в меру уже давно… годы не те.       — Так! — Веня нарочито строго погрозил ему пальцем, тоже, естественно, с каким-то узором вдоль фаланги. — Сорок четыре — нормальная дата. Вон, Кимыч у нас самый-самый, а ничего, бодрячком… он приедет, кстати? Хотя чего это я, чтобы Кимыч и тусовался с нами… Скинет открытку в «Вотсап» и заляжет на дно со своим вязанием… блин, скучаю по нему.       — Хочешь навестить его?       — Кимыча-то? Да ему без меня ваще шикарно…       — Ой, да почему?..       — А, — Веня отмахнулся. — А вот к Кеше я бы нагрянул. Не хватает дурилки. Про птиц мне никто ничего нового не рассказывает, сложные уровни проходить некому… — он ненадолго застыл, глядя на рисунок кричащего попугая-панка, висевшего у него на стене среди других эскизов. — Короче. Если чего-то куда-то не туда — сразу мне, в любое время. Все. Люблю-цалую. Будь приличным, а на дэрэ твоем погуляем! — похлопал на прощанье по спине.       Матвей улыбнулся, осторожно накинул на плечи рубашку.       Идея татуировки прельщала его давно, пожалуй, с тех пор, как он пришел к Вене первый раз на лазерную коррекцию. Примерно тогда же определился с рисунком. Или нет. Образ рябины застыл у него в памяти еще раньше, его непременно хотелось как-то сохранить. Заставки на телефоне было, разумеется, недостаточно. Как только роза на пояснице окончательно скрылась, Матвей объявил о своем плане Вене и, против своего обыкновения, больше никому. С одной стороны, было немного стыдно, вроде как взрослый мужик, куда ему малеваться, а с другой — безумно интересно, ведь от и до Матвей все сочинил сам без чужих советов или приказов.       «Веня говорит, что через рисунки можно снова почувствовать свободу. Ха. Он, конечно, с собой переусердствовал… хотя я не осуждаю, нет! Мне даже нравится его разглядывать. Наверное, для него это и как психологическая помощь работает. Если так подумать… Веня рисует, Никита Кимыч вяжет, Гуля за всеми ухаживает и старается всех вернуть в норму, Рома путешествует и… как бы корректнее… Ну, он ищет любовь или что-то. Получается, у всех нас есть какая-то вот такая… одержимость? Ой, у этого точно есть нормальное умное название, я потом у Веры спрошу».       Матвей каждый вечер крутился перед зеркалом, с опаской и вместе с тем с нетерпением представляя реакцию родителей, Гули и Бориса, отвечал на сообщения Вени. Тот спрашивал про самочувствие и то, куда они пойдут «туситься».       Решили остановиться на «Пропаганде» по старой привычке. Договорились собраться мини-составом: Матвей, Гуля, Веня и Рома, тот приехал ненадолго то ли из Краснодара, то ли из Красноярска, зачем именно уточнять не стал, но с радостью согласился присоединиться.       «Наверное, он сейчас навещает какую-то свою сожительницу. Или новую даму нашел… Лучше в такое не вникать. Гуля взбесится, Веня скажет что-нибудь грубое. А вот по чему я точно не соскучился, так это по их ссорам…»       Но как бы Матвей ни отмахивался и ни шутил про «годы» и прочее, а сорок четыре — число, которое хотелось отметить. Ему, в принципе, повторяющиеся цифры нравились больше, чем юбилеи и круглые даты. Одиннадцать, двадцать два, тридцать три — они воспринимались как жизненные вехи.       «Ну, в одиннадцать я пошел в среднюю школу и попал к самой строгой учительнице. В двадцать два я был на зоне. В тридцать три — на воле, но без воли, на побегушках у Стаса. Сейчас… Ха, подумать только. Я смог завязать с чернухой, вернуться к родителям. Я работаю на нормальной работе, да так, что вроде как на хорошем счету. Я со времен средней школы нигде не был на хорошем счету. У меня есть жилье. Есть Боря и теперь еще Луша. Это так странно. И так быстро. Если бы мне об этом сказали раньше, в тридцать три или в двадцать два… Я бы не поверил, что все может выйти так нормально и приятно».       О Борисе Матвей вспомнил в последнюю очередь, конечно, не оттого, что считал их отношения наименее важными, скорее наоборот. Скоро им будет ровно два года, вроде срок и незначительный, особенно если сравнивать с тем же Веней и его Леней, но Матвей все равно мысленно удивлялся, как спокойно им с Борисом удавалось сосуществовать друг с другом и чувствовать связь даже на расстоянии.       По обыкновению они созвонились утром. Борис поздравил Матвея, уточнил, что подарок уже на месте и что к его приезду в Волоколамск он приберет в спальне, так что «все будет прилично».       — …а то я взял у Касыма еще дерева, липу. Вспомнил про резьбу. Увлекся. По ней стругать — как по маслу. Лукерии тоже нравится.       — Ой, она ее ест? Собакам же вредно палки и…       — Знаю. Нет, она не ест, я слежу. Ее просто веселят опилки, она в них катается.       — О. Тогда хорошо. А я с ребятами вечером в клуб пойду.       — Да, ты говорил, — голос Бориса звучал размеренно и тихо, судя по треску веток и птичьему свисту, они с Лушей гуляли по лесу.       Матвей их живо представил, улыбнулся:       — Я напоминаю. Ну знаешь… Вдруг ты против? Я сам тебе рассказывал про то, какие мы были лихие в молодости и… но мы сегодня будем… приличные, — весело повторил слова Бориса. — Ты не переживай. С нами Гуля, так что…       — Матвей. Даже если вы будете неприличными, я точно не против. Отдохни, ты заслужил. Если надо, я приеду забирать тебя из ОВД.       — Ой, нет! Нет-нет, что ты! — взволнованно затараторил Матвей. — Мы точно так не… Или т-ты пошутил?.. Боже, нет, это… Это смешно, просто такое правда было. Но очень давно. Нет, в ОВД я точно не хочу. Мне же еще к вам с Лушей ехать.       — В субботу, да?       — Да. Или вечером в пятницу после работы.       — На две недели? — Борис произнес это все тем же тихим тоном, но Матвею показалось, что он звучал радостно.       — На две, — повторил следом, как завороженный.       Он собирался еще рассказать про планы, намекнуть на татуировку, но телефон в руках замелькал экраном.       — Ой. Ой, Борь, мне мама звонит. Я потом напишу, ладно? Все, пока… Л-люблю.       «До сих пор как-то странно это все вслух. Очень приятно, но… Как будто нужен повод. Да вроде и повод есть».       — Алло, мамуль! Ой, спасибо… И тебя. И папа там? Ему тоже… Нет-нет, потом просто дай ему трубку. Как вы там?..

II

      По ощущениям Матвея просто завалили добрыми словами. Родители, бывшие «гнездовцы» (первее всех отписался Никита Кимыч, который, скорее всего, уходил после ночной смены с вокзала), коллеги с работы, Вера…       «Столько народу. Я точно этого всего заслуживаю? Они так добры ко мне, потому что считают меня хорошим человеком. А я… Господи, ну и мысли мне лезут… Гуля как-то говорила, что такое бывает. Это какой-то кризис дня рождения или вроде того. Надо будет спросить у Веры».       Чувство тревоги возникало на протяжении всего дня. К счастью, полностью утонуть в нем мешала работа, добродушные подколы других монтажников, сплетни с театральными гримершами. Все поздравляли, хвалили стрижку, Матвей специально накануне подстригся, непривычно коротко, но теперь отсутствие волос с левой стороны лица совсем не смущало. Даже Нейзбор оценил, когда они в перерыве встретились возле их общей клумбы с окурками.       — Вас очень освежает, — заверил Нейзбор Матвея, пока доставал им сигареты, сегодня был его черед «проставляться». — Вы прям мальчик.       — Ой, спасибо. Но я не то чтобы нарочно… я знаю, сколько мне лет, меня это устраивает.       — Да? Это здорово. Я вот злюсь, когда вспоминаю про возраст. Особенно когда вижу отраженье утром, — грациозно поправил кудри, отставив сигарету так, чтобы дым летел не на него, а вбок. — Но это так, мысли вслух и только по секрету, — улыбнулся. — Получается, я не увижу вас целых две недели? Жаль. С кем мне курить?       — Я еще завтра приду.       — Вздор! Завтра пятница. Не приходите. Я серьезно. Я попрошу.       — Ой, не нужно.       — Почему? — Нейзбор пожал плечами. — Должны же у вас быть какие-то бонусы за то, что болтаетесь тут со мной и слушаете мое ворчание. Я попрошу, а вы спокойно побудете… с ним.       Последнюю фразу бросил сквозь клуб дыма, с усмешкой, скорее доброй, чем ехидной, Матвей никак не мог научиться считывать эмоции Нейзбора.       Тот не обманул и через пару часов зам по хозяйственной части предложил Матвею никуда не выходить. «Проспаться и вот это все», — звучало разумно, особенно, когда выяснилось, что большинство монтажников так и поступали.       «Я просто не замечал. Да и… откуда мне? Я первый раз так долго где-то работаю. Нигде не успевал ни до каких поблажек досидеться. И уж точно обзавестись крышей. Забавно. Но Нейзбора я все равно поблагодарю».       Матвей быстро представил себе, как он приедет в Волоколамск на день раньше, как удивится Борис, обрадуется Луша…       «Или лучше не надо? Он там занят. Все распланировал, а тут я свалюсь раньше обещанного, к тому же мы все обсудили… некрасиво получится. Он и так под меня подстраивается. Ничего, я тогда… что-нибудь еще придумаю, что поделать. Ой, Алиса звонит».       Вот так в суете и череде звонков-сообщений Матвей дождался вечера. Переоделся из рабочего комбинезона с кучей карманов в майку и узкие джинсы, в обычной жизни он бы лишний раз на улицу так не выходил, пускай, и видел, что в центре, на тех же Патриках, молодые люди себе разрешали одеваться и откровеннее.       «"Молодые" тут ключевое слово, — провел пальцами по плоскому животу. — Ладно, спишем на то, что я — ностальгирующий дурак. И рябину как хорошо видно… а то я ж в футболках всегда, — поправил ремень. — Ладно, один раз можно. Мы же все вместе сегодня».       Встретились на Лубянке. Обнялись. Долго и с любопытством разглядывали друг друга. Гуля забила холодильник продуктами и скачала Кеше три новых фильма о птицах.       — …про попугаев, хищников и отдельно про белую сову. Суммарно часов на шесть.       — Ой, как славно! А ему можно так много?       — Нет, конечно. Никита Кимыч проследит. Я оставила ему инструкции. Он отлично умеет слушать в отличие от некоторых.       — Я тебя всегда очень внимательно слушаю, Гульмира Яновна, — ответил ей Рома с кошачьим прищуром.       Гуля на это демонстративно закатила глаза, поправила высокий ворот легкой блузы, прикрывающий шею.       Матвей невольно улыбнулся — последний раз он пересекался с Ромой года полтора тому назад, и то мельком.       «Успел забыть, какие у них с Гулей искры. Интересно, он ей нравится? Ему-то она явно… Ой, ну это Ромка, ему нравятся все женщины и сразу».       Веня нетерпеливо затопал тяжелыми кроссовками:       — Ребзя, задрали. Пойдем, а? Трубы горят. А у меня, считайте, первый раз за сто лет официальное разрешение приползти домой на бровях!       «Ой, я и забыл, как это… выбираться куда-то всем вместе».       Впечатление, что они целым квартетом окунулись в прошлое, усиливала атмосфера клуба. Музыка из нулевых и десятых, знакомый антураж, дым. Войдя в «Пропаганду» развлекались по старому сценарию: сперва выпивка, потом танцы, затем снова перерыв у бара. Все делали вместе. Не оставляли без присмотра ни напитки, ни друг друга по старой привычке, несмотря на то что все четверо понимали, что и «Пропаганда», и клубная тусовка в целом давно изменились. Открытых геев стало больше, точнее они стали заметнее, а вот неуместных приставаний и оголтелых мужиков у черного входа — меньше. Плюс изменились они сами: никакой травы, никаких мелких краж ради развлечения, пускай Матвей и Рома по инерции косились на чужие брошенные сумки-портмоне, телефоны в задних карманах или на дорогие бутылки на баре, перемигивались, но так, шутя. Мол, смотри, какие беспечные люди, да? Веня тоже держался прилично. Он, к изумлению и радости Матвея, здорово вырос. Пил умеренно, не лез в драку, не перебивал и в основном слушал чужие рассказы, разве что когда речь про рябину зашла, задрал слегка нос. Вполне заслуженно.       — Цивильно, — одобрительно кивнул Рома, проводя пальцем по листьям. — Прям качественно. И со смыслом.       — Во-от, я тоже про рябину под окном вспомнил, — подхватил Веня.       — Ой, ну я не это имел в виду…       — Все равно. Оно так лучше. А то понабивают… То скрипок, то русалок, то баб в огне. И вот я откуда знаю? Это просто дурак или мне по роже бить?       — Никого ты не будешь бить, — нахмурилась Гуля, перебивая Рому. — И не надо всех тюрьмой судить. Есть еще моряки.       — Не, ну, моряка от пидора и дурака я отличить смогу, — продолжил тот. — Мне мои партаки подправишь? Паука моего сгоним.       — Легко, — заверил Веня, страшно собой довольный. — Можем просто поправить. Пауки — это модно.       — Не, сгони его нах… Модно не модно, а меня задрали лягавки. Шмонают, черти…       Подобные разговоры развлекали, поскольку все завязали с криминалом, даже Рома, живущий ветрено и вольно, работал честно, пусть и не везде официально. Выглядел прилично, зубы поправил, убрал железный клык:       — Больше не круто.       — Это никогда не было круто, — хмыкнула Гуля.       — Не скажи. Девицы после «Бригады» и «Брата» прям млели. А нынешние пугаются.       С Ромой в клубе спокойнее: он провожал их всех до уборных, заказывал коктейли, болтал с охранниками и барменами. Раньше, когда они вылетали куда-то всей гнездовой стаей, мог и за пьяными присмотреть, и заступиться, и назревающий конфликт свести на нет.       «Еще и девушек успевал каких-то находить и клеить. Удивительно… А сегодня нет, вот все вокруг Гули… Так соскучился? Нет, Ромка изменился, как и все мы. Но… Боре бы он все равно не понравился».       Матвей пошел следом за всеми поближе к толпе других гостей, когда объявили начало ди-джей-сета, вспоминая о том, как почти ровно год назад затащил сюда Бориса, как танцевал специально для него и как отбивал от какой-то смешной парочки.       «До сих пор не верится. А ведь это точно было. Странно».       Дотронулся до груди, растирая зревшее в ней непонятное чувство.       Вроде бы все хорошо.       Ребята, клуб, умеренное веселье, перемежавшееся коротким обменом новостей. Кто. Где. Как живется. Встречались ли с другими из стаи.       Гуля отвлекалась в телефон, переписываясь с Никитой Кимычем. Веня хвастался Роме новой тачкой, что купил ему с премии Леня, совал фотографии своих работ, и Рома, против обыкновения, не подкалывал его, а так, почти по отечески, трепал по рыжим космам.       «Интересно, что бы сказал Боря, встреть нас вот так? Нет, он порядочный. Добрый. Он бы промолчал. А что подумал? Мы… Похожи на сидельцев? Понравился бы я ему… Таким?»       Матвей попытался представить себя, образца эдак года шестого-восьмого, и Бориса. С ним было сложнее, если образ бритого хмурого рокера с байком еще отлипал от семейных фотографий, висевших у Веры в гостиной, то вот к по-юному вертлявому Матвею он никак не пристраивался.       «Почему я так уверен, что не понравился бы ему? То есть, да, тогда я был мерзким. Но я же умел притворяться. Я бы мог изобразить, что я приличный, соблазнить… Ой, нет. Я, конечно, так в итоге и сделал, но… Нет-нет, это не то».       Матвей отделился от общей пляшущей группы. Рома поймал его за запястье:       — Нормально все? — в миг посерьезнел, словно и не он только что донимал Гулю глупыми шутками.       — Ой, да. Я умыться.       В уборной плеснул холодной водой в лицо, растер капли по шее и плечам, замер возле длинного зеркала. В слабом свете и вот так исподлобья он кажется моложе.       «Когда кажется…»       Матвей сам не знал, нравится ли он себе или нет.       Он высокий, худой, при том все равно похожий на мужчину — это всегда пользовалось спросом.       «Ну вот опять».       Оценить внешность худо-бедно удавалось, сказывалась насмотренность и множество часов, проведенных в курилках гей-баров, где все перемывали друг другу кости, считали сантиметры и минуты. Матвей тогда благоразумно отмалчивался, но мотал на ус.       А что с человеческими качествами?       Они у него есть?       А какие?       «Это возвращаясь к тому, чем я заслужил все хорошее после всего того плохого, что я… Ой, все».       — И-извините, — пробормотал Матвей и потеснился, пропуская пару парней к кабинкам.       Оперся о холодную раковину. Мокрая сталь под пальцами взбодрила. Матвей вновь поглядел в зеркало, достал телефон и сфотографировался. Вышло неплохо. Изгиб торса, немного задравшаяся майка, напряженные плечи, наклон головы…       Зачем?       Не на память же.       Отправить Борису?       «Вот теперь точно все».       Матвей поспешил вернуться к остальным. Музыка и болтовня здорово отвлекали, как и напитки, но из осторожности он пропустил раздачу стаканов, попросил у бармена воды. Пристроились на втором этаже клуба на узких стульях.       — …так что этот твой Борис… он нормальный? — спросил Рома, за что тут же получил легкий тычок в бок от Гули.       — Вот уж кому болтать про «нормальность».       — А чего? Не, я кобель, но вполне порядочный. Вы все в курсе Бориса, а я так-то мимо новостей. Интересно. Так какой он, Моть?       Матвей потупился.       — Ой, он очень хороший. Я так и… я про него долго могу, но мне, кажется, красноречия не хватит.       — Не пьет, не бьет? На деньги не играет?       — Нет-нет, ни то, ни другое. Он покупает мне мои глупые книжки. Познакомил с семьей. Он в разводе, но у него прекрасные отношения с женой. Ой, и дочка чудесная! Она ко мне иногда заходит, когда у нее есть окна между школой и репетиторами.       Рому все перечисленное впечатлило.       — Добро. Не, реально хорошо, Моть. Ха. Тебя слушаю, прям как в кино попал, такое… забугорное, где все шедеврально. Буквально хочу подкатить и позырить. Шучу. Не буду тебя позорить.       — Ой, да ты и не будешь…       — Не, это хорошо, — Рома похлопал Матвея по колену. — Тебе полезно выходить из всей этой истории. Вы с Гулей положительные. Веня тоже, но ему по малолетству можно чудить. Приезжаю, на вас смотрю и радуюсь, — подмигнул Гуле.       Матвей смущенно размял костяшки, он испытал гордость за Бориса и его семью.       «Хотя какое отношение это ко мне имеет? Вот разве что тем, что они ко мне хорошо относятся. Мне повезло».       И все же, везением этим хотелось поделиться. Матвей показал Роме Алису с Ксюшей на концерте «Порнофильмов», их кривые, но удобные чашки и блюдца, а еще видео Луши, как та выполняет команды. В кадр попали загорелые руки Бориса. Рома присвистнул.       — Ну и банки. Не, не поеду к вам. Так, с расстояния мой привет и уважение передавай.       — А я с ним встречалась, когда Мотя в больницу загремел. Правда порядочный мужчина. К сожалению, тогда стоял мороз, банок не увидела, — подметила, смеясь, Гуля.       Было весело и на удивление нормально.       «Мы бы вполне сошли за обычных людей, да? Так-то мне с ними уютно».       Совершенно неожиданно загрустил Веня. Сперва затих, словно его разморило после очередного Апероля, потом прижался к плечу Гули, зашмыгал.       — Веньк, чего? — удивилась та. — Ты плачешь, что ли?       — Да блин… Я вдруг понял, что так соскучился. Ну. По вам. И по «гнезду».       Рома пожал плечами:       — От тебя развезло, — прислонил к шее Вени свой стакан с не растаявшим льдом.       — Ой, ну что ты… Ну все же хорошо, — попытался успокоить Матвей, но Веня замотал головой, нервно ероша волосы.       — Нет… То есть да… Но по-другому. Все теперь так далеко… И невозможно собрать. И… Черт, я вроде и рад за всех, что все нашли себе место и устроились. И я ж понимаю, что при желании я всех найду. Ну или почти… Но это не то. «Гнездо» — это же как дом. То есть не «как»! Это дом. И какая-никакая семья. Ром-к, не скалься, я серьезно, я ж всеку!       — Да я и молчал…       — …в-вот и молчи! Блин, у меня ж ни родаков, никого. Только вот вы. Я привык. А куда мне? Вот я с Ленькой когда срался, я всегда в «гнездо» прибегал…       — Да не сретесь вы с ним. Сто лет уже. Нормально в десна долбитесь, — усмехнулся Рома, но Гуля его дернула за рукав рубашки.       — …а он тут уехал. Блин, оставил меня одного в квартире на неделю, я чуть не вздернулся. В студии проторчал. Ненавижу, когда один. Черт, — судорожно растер лицо. — Матвей-к, прости, что-то я… Поплыл. Весь настрой убил.       — Ой, да все в порядке. Воды, может? — протянул свою бутылку.       — Не-не… я… Ща я продышусь, — неловко поднялся из-за стола.       Рома встал следом, придержал за талию, повернул в сторону лестницы. Делал все с усмешкой, но бережно.       — Только не кури. Тебя еще сильнее разведет. Слышишь? — предупредила Гуля.       — Слышу. Я с ним потопчусь. И сиги отниму, если надо, — заверил Рома и как бы невзначай погладил ее по руке.       Матвей жест заметил, смутился, но Гуля лишь рассмеялась, когда Веня и Рома спустились к выходу.       — Наглые рожи. Что один, что второй. Нет, если этот Казанова с заправки ко мне снова полезет, я его придушу… Моть, у тебя очень испуганное лицо.       — Ой, да? Я просто… Не ожидал. Что Веня так огорчится, он же с нами, по сути, и не жил. Так, набегами. А для него это так важно.       Гуля не казалась ни капли удивленной.       — Ну, разумеется. Он же совсем мальчишкой к нам попал. Нет, хорошо, что у него есть его Леонид. Что бы Ромка ни болтал, а человек он с нормальным прошлым и хорошей, как я поняла, семьей, но Вене же тоже хочется иметь «свой» угол. Пусть он и по привычке, для опущенных. Но я всегда говорила и буду говорить, что это правильно, что «гнезда» больше нет. Оно было полезно какое-то время, потом стало… вредно. Особенно, для вот таких юных и… Впечатлительных.       «О, а это она про меня».       Рассуждая так, Гуля принялась собирать за ними посуду и протирать стол смятой салфеткой.       «Тоже по привычке», — подумал Матвей.       — Гуль, а как ты считаешь… Много из наших тех, кому не хватает «гнезда» или Стаса?       — Ну… — она задумчиво перевела взгляд на танцпол. — Думаю, достаточно. Но это пройдет. Мне бы хотелось, чтобы прошло. Знаешь, я же тоже иногда нет-нет, да и взгрустну.       — Ты?!       — Моть, ну ты серьезно? — Гуля снисходительно покачала головой. — Представь, у меня была толпа сиротливых парней, которые, да, страшно меня раздражали, жрали как звери… Но все во мне нуждались. Я чувствовала себя невероятно важной. Сейчас тоже. У меня есть Кеша и Никита Кимыч, хотя последний и без меня неплохо справляется. Дел полно, но уровень стресса, разумеется, не тот. Так что я тоже растерялась, как Веня. Втыкала в стену. Даже пробовала проверять всех разбежавшихся, а потом сообразила, что у меня так-то своя жизнь и мне тоже надо ее иногда жить. Пока получается неважно, но я уже занялась клумбами у нас возле дома. Прям капитально. Еще немного, и начну крутить лебедей из покрышек, — последнее добавила с таким извиняющимся смехом, что у Матвея защемило в груди.       Он потянулся к Гуле, поймал за длинное жилистое запястье.       — Что ты, Моть? Тоже перебрал?       — Ой, нет. Нет. Ну, может, чуть-чуть. Я теперь думаю, что я такой дурак. У всех в «гнезде» был реальный повод там оставаться. А я? Гуль, я каждый день с мамой на проводе, мне это теперь естественным кажется, а я без этого жил и думал, что это нормально. Понимаешь?       Та кивнула, ласково погладила Матвея по костяшкам:       — Все мы так думали.       — И… Стас?       — Стас, скорее всего, больше всех. И ему это место было намно-ого нужнее, чем мы можем себе представить, — Гуля нахмурилась. — Моть, если ты собираешься переживать о нем снова и наговаривать на себя, то…       — Ой, что ты! Нет, — «Да». — Я не буду, — «Я сделаю это без тебя». — Просто к слову пришлось и… Что-то ребят долго нет. Давай их проверим?       Когда Леня приехал забирать Веню, тот поочередно висел то на Матвее, то на Роме, то на Гуле возле входа в «Пропаганду». Они передавали его как флагшток. Веня вроде и бодрился, но быстро скатывался обратно в сентиментальную ругань, смешанную с короткими приступами пьяных слез. Он извинялся перед Матвеем, беспомощно ругался на Рому, тыкался носом Гуле в грудь и обещал, что он непременно приедет к ней в Узуново, навестит Никиту Кимыча, поможет с Кешей. Леня очень вовремя к ним подъехал, выскочил из уличного полумрака весь такой серьезный.       «Наверное, он хороший человек. Мы ему позвонили, он ни слова нам плохого не сказал, просто спросил адрес и все. Сразу примчался, — Матвей рассматривал Леню с затаенным интересом. — Веня говорил, ему тридцать шесть. Ну, выглядит он старше. Или дело в освещении? Обычный такой дядька. Не скажешь так, что с маляром живет».       Веня, завидев Леню, обхватил его шею, что-то пробормотал невнятное, но, очевидно, приветливое и затих. Было неловко. В основном говорила Гуля, она извинилась за то, что не уследила, поблагодарила и пожелала хорошего вечера. Матвей осторожно высовывался у нее из-за плеча. Страшно, как-никак вертухай, пусть и не при исполнении. Леня пробасил нечто сдержанное и мягкое, поволок Веню к машине. Когда они отъехали от бара, Рома демонстративно скривился, брезгливо вытер о рубашку ладони.       — Фу, волка́ потрогал.       За что тут же получил звонкий подзатыльник от Гули, принял его спокойно и даже с каким-то удовольствием.       — Ну чего? Тусуемся дальше или по домам?       — Я точно все, — вздохнула Гуля, разминая стопы в узких черных лодочках. — Задолбалась. А мне завтра на работу, в отличие от некоторых.       — Ой, тебе еще так далеко ехать.       — Не-не, я к Мане. Она сегодня одна. Ну, то есть без мужа. Переночую у нее на диване. Заодно починю все, что не починил этот безрукий бездарь.       — Я тебя провожу, — заявил Рома.       — Иди к черту, а?       — Хорошо. Тебя провожу и пойду. Он никуда не денется.       Начали препираться. Гуля просто хотела добраться до дивана и лечь, а Рома — хоть как-нибудь продлить их вечер, а то, что для этого предстояло ехать до квартиры бывшей жены Гули — его нисколько не смущало. Их спор Матвей уже слушал вполуха. Он до сих пор всматривался в пустоту улицы, где недавно стояла машина Лени, мысленно возвращался к разговору о «гнезде» и Стасе, это все наслаивалось на воспоминания о звонках с поздравлениями, слова Нейзбора, собственные тревоги.       «По нам всем очень видно, какие мы… Другие? Хорошо, что у Вени есть Леня, у Гули — вообще куча народа, а у Ромы… Тоже кто-то. Не знаю, не хочу в это лезть. Ой. А я Боре давно не писал».       Матвей отошел в сторону, достал телефон. Желание было спонтанным, а главное глупым, они ведь сегодня достаточно общались, и до того, как войти в «Пропаганду», Матвей скинул сообщение.       «Он лег. Решит, что я строчу ему пьяный. И что писать? Про Веню? Как-то некрасиво, это личное. Про Рому и Гулю? Тем более».       Набирая и стирая бессодержательное «как ты», «мы еще тут», «скоро расходимся», «я скуча…», не обратил внимания, как к нему подошел мужчина. Лет сорока, может, чуть старше, но достаточно ухоженный, чтобы это скрыть. Высокий, причем настолько, чтобы быть с Матвеем одного роста, в просторной льняной рубашке и таких же штанах. От него веяло жаром после клуба и цитрусовым одеколоном, его-то Матвей и почуял сквозь табачный дым, а потом — прикосновение к предплечью. Шикарная красная ладонь почти обожгла.       — Прости, я тебя напугал? — мужчина смотрел приветливо сквозь легкую хмельную поволоку.       — Ой, нет… — растерянно соврал Матвей, отстранившись.       Мужчина шагнул следом.       — Ты один?       — Я с друзьями.       — Ну, друзья подождут. Пойдем, угощу. Да ты не бойся, я вроде не урод и не кусаюсь, — рассмеялся.       Он не соврал, выглядел он приятно, правда, Матвей никак не мог сосредоточиться на его лице. Для надежности сжал телефон с недопечатанным сообщением.       — Спасибо, но нет. Я… Я вообще не один. Извините, — опять отстранился, озираясь в поисках Гули и Ромы.       А мужчина опять последовал за ним, все так же широко и бело улыбаясь.       — «Вообще»? Ну… Конкретно сейчас ты же один, да?       Очередное прикосновение, на этот раз тыльной стороной ладони, пришлось на плечо с татуировкой, напомнило то, как обычно люди гладили собак. Вроде и ласково, но как-то неаккуратно-требовательно, мол, эй, я уже обратил на тебя внимание, чего ты хвостом не виляешь? Ощущался жест гадко, особенно Матвея разозлило то, что мужчина дотронулся до рябины.       — Да пошел ты! — выдохнул незнакомым голосом, вырвался и поспешил уйти под веселый хохот мужчины.       Проскользив мимо пьяной компании в мятых платьях, Матвей, наконец, увидел Гулю и Рому.       — О! Моть! Мы тебя потеряли. Я думала, ты внутрь ушел. Ты чего бледный такой? Мутит?       — Нет-нет, я… — по-прежнему нервно оборачиваясь в темноту. — Отдашь мне сумку? Спасибо… Мне бы тоже домой.       — Хорошо, — удивленно кивнула Гуля. — Мы сейчас вызовем такси. Поедешь с нами?       — Ой, нет! Спасибо, точно нет. Я пройдусь, — торопливо перекинул сумку через плечо. — Все было здорово!       — Да-да, — подхватил довольный Рома. — Без проблем. Классно погуляли.       Гуля нахмурилась:       — Точно? Моть, если что-то не так и… Да куда вы все разбегаетесь? Господи, только не говори, что ты схватил белку или вроде того… Моть! Моть, позвони мне из дома, слышишь?! Боже, ну почему, если мы куда-то идем, обязательно какая-нибудь жо…       Усталые возмущения Гули потонули в шуме Маросейки. Матвей спускался в метро, невольно расчесывая плечо, словно пытаясь стереть воспоминания о чужих ладонях на себе.

III

      Технически, мужчина не успел причинить никакого вреда и, скорее всего, не имел в виду ничего плохого. Ну, позвали выпить, ну, потрогали, ничего особенного. Лет пять тому назад он бы не придал этому значения, а лет десять — с легкостью согласился.       «Да и пять… Черт, зачем он ко мне полез? Он не видел, что ли, что я старый? А шрам мой? Тоже не увидел? Датый был? Или на кумаре. Я чуял запах травы… Я тоже дурак, выперся в майке. Идиот».       Было противно, а еще стыдно до такой степени, что хотелось помыться.       «Зачем так делать? Я же четко ему сказал, что не один. Придурок. Пошел он… А ведь я его прямо послал. Ужас. А если бы врезал? Я как-то не подумал. Идиот, какой я идиот…»       — Ой.       Телефон завибрировал, едва не выскользнул из вспотевших пальцев. Оказывается, Матвей до сих пор держал его, прижав к груди. Думал, что писала встревоженная Гуля — «Мы с Веней здорово попортили ей нервы…» — но сообщение пришло от Бориса:       «Я тоже ты в порядке?»       Матвей так изумился, что чуть не забыл запрыгнуть в поезд. Не сразу сообразил проверить переписку выше, и вот, сообщение от него самого:       «Я скучаююб».       «Проклятье. Я, когда отдернул руку, видимо, случайно отправил. И лишнее нажал. Сраный придурок! Теперь Боря будет думать, что я в говно».       «Прости! Все супер. Меня просто толкнули. Мы закончили. Разошлись по домам. Я не хотел тебя будить».       Матвей внимательно следил за тем, чтобы все слова у него выходили без ошибок, и на всякий случай выбирал короткие предложения, чтобы случайно не пропустить запятую.       «Я не спал ты доволен?»       «Да! Мы были в Пропаганде. Там был классный диджей. Точнее была. Это девушка. Наверно. Я тебе потом расскажу».       «Буду ждать».       Матвей улыбнулся. Как так получилось, что пары сообщений от Бориса хватило, чтобы успокоиться? Не окончательно, но все равно, стало существенно лучше. Коротко, чтобы не привлечь ненужного внимания, посмотрелся в стеклянные двери, поправил лямку у майки, поудобнее повесил сумку.       «Все равно я идиот, зато с Борей».       Провел по татуировке, как если бы чужое прикосновение могло ее испортить.       Телефон мигнул.       «Если захочешь звони и пиши в любое время. я по уши в липе».       Возможно, Гуля права, Матвей слегка перебрал, или мужчина сбил его с толку, но он почему-то пропустил Тургеневскую, поехал дальше. Машинально открыл приложение с электричками, хотя и без него он помнил, что последняя в сторону Волоколамска уходила с Рижского вокзала в десять минут двенадцатого.       «Побегу — успею».       Матвей прикусил губу.       «Боря, — сейчас казалось невероятно важным обратиться по имени. — А можно я приеду сегодня?»       Слегка замявшись, нажал «ОТПРАВИТЬ».       «Я просто пьяный идиот».

IV

      «День рождения — это занятно. Вроде я и становлюсь старше, откровенно говоря, я старею, а веду себя как мальчишка. Это и есть кризис среднего возраста? Спрошу у Гули. Ой, или она расстроится? Тогда у Веры. Или это тоже неприлично? А у кого спросить тогда?», — так рассуждал Матвей, пока следил, как в окнах электрички проносились огни фонарей и вспыхивали пятна-окна неспавших домов.       Матвей выскользнул из вагона в тамбур, там он курил в щель между дверьми, прислонился разгоряченным лбом к стеклу и слушал Д’ркина в наушниках-капельках. В отражении угадывал черты себя, как будто только откинувшегося, нервно смеялся.       «Кошмар. У меня с собой ни трусов, ничего. Разве что ключи и зарядка. Такая дурость. Как Боря мне разрешил?»       А тот согласился молниеносно. Не задавал никаких лишних вопросов, уже и он запомнил все расписание и то, когда у электричек перерывы. Пообещал забрать с вокзала вместе с Лушей. Иногда бросал им в диалог короткие фразы:       «собираемся».       «едем».       «ждем».       «Отчитывается или меня проверяет? Ой, неважно. Мне и так, и так хорошо».       Матвей на все отвечал. Немного невпопад, со смайликами, иногда промахиваясь по буквам, не столько из-за выпивки, сколько из-за странного трепета, возникающего от нетерпеливого предвкушения: вот он приедет, там будет Борис с их Лушей и больше никого. Никаких тревог, страхов, проблем.       «И никаких мужиков, которые не понимают слова "нет". Господи, кому расскажу, не поверят. А я расскажу. Завтра будет ужасно стыдно. Да мне уже… Но я все равно расскажу».       Матвей зябко погладил плечи, но с места не сдвинулся, выудил из сумки мятную жвачку, высыпал в рот сразу три подушечки, чтобы сбить запах текилы и побыстрее протрезветь. Пускай Матвей и ехал принципиально стоя, чтобы не уснуть, стук рельсов укачивал. Захотелось ненадолго прикрыть глаза.       Почему-то вспомнилась подростковая пора. Класс девятый или десятый, когда Матвей под предлогом «сходить в гости к другу» выбирался с одноклассниками на заброшку пить пиво, курить вонючий «Памир» и петь песни под гитару. Пиво было невкусным, «Тубик в горах» — еще хуже, да и однообразные песни быстро надоедали, но Матвей терпел, боясь отстать от других и прослыть мямлей.       «Кем я по итогу и являлся».       По-хорошему, его там ничего не держало и никому он особенно не был нужен. Все разбредались по парочкам, девочки на Матвея не смотрели, как и он на них. Вид чужих лобзаний смущал, Матвей отворачивался, изредка косился на Мишу Дорофеева, второгодника и главного хулигана школы. Злой, мордастый, с начала мая еще и загорелый, он гипнотизировал своей наглостью и широкой спиной. Позже, не понимая до конца истинной причины, Матвей следом за ним стал форточником. Потому что как можно отказать Мише? Но это будет позже…       Самой приятной частью таких вылазок оказывалось возвращение домой. Обычно отец к тому времени спал, а мама или дожидалась на кухне, или вставала, как только Матвей нетвердо переступал порог. Естественно, ругала. Тихо, чтобы не будить отца, но потом со вздохом доставала из холодильника ужин. После дешевого алкоголя мамина еда казалась в сто раз вкуснее. Матвей торопливо ел, шепотом пересказывал школьные сплетни, смеялся и в целом был счастлив.       Матвей зевнул.       Здорово, что ему в полудреме пригрезилась именно эта часть его жизни, а не годы отсидки или пустых скитаний по клубам и барам.       «Дурак я. Но везучий. Если мне так повезло, то за что-то, наверное? Надо будет извиниться перед Гулей с Ромой. И перед Борей. Он рассердится. Это правильно. Я заслужил. Все равно мне с ним повезло. Но за что?»       Вывалившись из вагона на перрон, Матвей весь съежился от прохладного ветра, окончательно взбодрился, а, заметив фигуру в легкой куртке и заслышав звонкий лай, и вовсе испытал прилив сил.       — Ой, Луша! Ты моя хорошая! Ну беги ко мне! Лушка-Лушка-Лушка, моя ты попрыгушка!       Та действительно подпрыгивала при беге, волоча за собой поводок. Поставила на Матвея лапы, которые доставали ему теперь почти до груди.       — Красавица, — он наклонился, позволяя лизнуть себя в лицо. — Умница. Встречаешь…       За полгода Луша и выросла, и похорошела, миновав, наконец, подростковую пору, когда у нее глупо вытянулись все черты и она скорее походила на жеребенка, путавшегося в собственных ногах, чем на собаку. Матвей каждый приезд ею любовался, особенно теперь, боясь поднять глаза на Бориса.       «Идиот, соберись. Имел наглость свалиться на голову, имей смелость и по шее получить».       — П-привет, Борь…       Тот не выглядел сердитым, скорее удивленным. В полумраке он явно изучал Матвея, точно так же, как тот изучал Лушу.       — Ты подстригся.       — Ой, да… Решил совсем коротко…       — Красиво.       Они медленно побрели к парковке, пока Луша крутилась рядом, все так же весело подскакивая. С одной стороны, Матвей сам был бы рад так же плясать, ну потому что Борис, Луша, Волоколамск, отпуск, да еще, выходит, на день раньше, чем он рассчитывал. Ура! С другой стороны, ему же надо испытывать вину: приехал без предупреждения раньше срока, среди ночи, после клуба.       «Некрасиво».       Следовало бы объясниться или, как минимум, извиниться, но Борис отвлекал своей заботой. Он забрал у Матвея сумку, скинул с себя куртку, накинул на его голые плечи, услужливо открыл дверь машины. Все спокойно, без суеты или демонстративности, но так кстати, что у Матвея дух захватывало.       — Голодный? Заедем в круглосуточный?       — Ой, нет-нет, спасибо.       Матвей юркнул в салон, с благоговением кутаясь в куртку, от нее пахло сигаретами Бориса и теплым домом.       «Ужас. Нормально, что мне так повезло? Нормально, что я такой счастливый и неисправимый… дурак? Ему бы подошел кто-то умный. Как Вера или… не знаю. Я не хочу им ни с кем делиться, но и быть достойным его, наверное, тоже… нельзя?»       Отвлекла Луша. Она высунулась с заднего сиденья и ткнулась носом в щеку, пока Борис выруливал на шоссе.       — Тебе правда красиво. Я про волосы. Прости, я мало отреагировал на радостях.       — Т-ты рад?       — А то. Сидел с этой липой, тут ты. Здорово же! Я бардак самый убрал, так что у нас почти не страшно… но стружка все равно по всему дому. Прости, ладно? — и не дожидаясь ответа, почесал Лушу за ухом. — Повезло нам, Лукерия, да?       Та на свое имя никак не отреагировала, высунув морду в приоткрытое окно. Выкатив язык, шумно дышала, а Матвей, прижавшись плечом к дверце, смотрел на пустынную дорогу.       «Ему тоже "повезло". Ха. Нелепо. Почему он именно так сказал? Как догадался?»       Фары выхватывали из темноты полоски асфальта, по краям которого маячили сонные дачные поселки — темные силуэты домов с потухшими окнами, лишь изредка подсвеченные желтым светом сутулых фонарей. Борис вел машину не спеша, будто давая Матвею время опомниться и окончательно расслабиться.

V

      В итоге он растрепал все. Про грустного Веню, неожиданную встречу с Леней, Рому, что так очевидно подкатывал к Гуле, Нейзбора… Точь-в-точь как в школьные годы его несло после пьяных посиделок в родном доме, сейчас ему хотелось поделиться абсолютно всем. Борис слушал и не перебивал, лишь изредка задавал вопросы.       — Гульмира Яновна, наверное, волнуется. Наберешь ее?       — Ой, обязательно. Я ж никому не отчитался, — полез за телефоном и замер, наблюдая за тем, как красиво легла ладонь Бориса на руль. — Ну-у… она все равно занята. Отбивается от Ромки, — и невзначай придвинулся ближе.       Они проехали мимо покосившегося и потускневшего указателя, свернули на узкую дорогу, где асфальт сменился разбитой грунтовкой. Машина подпрыгивала на ухабах. Луша недовольно хмыкнула, уткнувшись мордой в подушку, которую Борис заранее положил для нее, а Матвей с большой охотой прижался к крепкому плечу.       — Ты злишься?       — Нет. А должен?       — Ну ты мог бы. Я был с ребятами из «гнезда». В клубе. Я выпил.       — На день рождения.       — Все равно. Это некрасиво.       Борис почесал бороду.       — Да нет. И так-то ты видел меня в запое.       — Ой, всего раз. И мельком. Ты все быстро убрал. А я к тебе среди ночи сорвался.       — Знаешь, то, что после выпивки ты просто срываешься ко мне — это неплохо.       — Все равно… — протянул Матвей. — Все как-то глупо получилось, — он немного помолчал, следя за реакцией Бориса и собираясь с духом. — Ко мне еще, знаешь, возле курилки пристали.       — Кто? — впервые за всю дорогу тот нахмурил брови.       — Не знаю, какой-то мужик. Наш ровесник. Слепой, что ли. Не видел, что я седой? Или решил, что я крашеный. За руку схватил. Я его послал. Представляешь?       — Правильно сделал.       — Да нет, я… я никогда никого не посылаю. Я же тот еще шнырь. А тут… я так рассвирепел. Я сказал, что у меня есть ты, а он такой: «Прямо сейчас ты один». Раньше бы я проглотил, а сейчас жалею, что не послал матом… Теперь ты злишься?       — Нет, — голос Бориса звучал искренне и немного растерянно. — Ты-то в чем виноват?       — Не знаю, — честно признался Матвей. — Что попадаю в истории?       Они уже подъезжали к их двору, так что Борис договорил, притормаживая у ворот.       — Мотя…       «Обожаю, когда он меня так зовет».       — …кроме шуток, не злюсь. Беспокоюсь, что меня не было рядом. Все. Это не значит, что тебе нельзя выходить куда-то без меня. Если уж на то пошло, я злюсь на мужика. Но ты молодец, что справился сам и…       Луша нетерпеливо постучала лапой по двери.       — Ой, прости, — Матвей перегнулся через кресло, выпустил ее в темноту лужайки.       — Ты тоже, — Борис дотронулся до его остриженных волос.       — Ой, а тебя-то за что?       — Похоже, что ты очень хочешь меня разозлить. А у тебя не получается.       Рассмеялся.       Так тихо, ласково, что ноющее чувство в груди вернулось, еще и с тройной силой. Логично, ведь оно проехало с Матвеем от самой Москвы, укрепилось словами поддержки и в итоге вылилось приступом беспомощной нежности.       — Вот черт, — выдохнул и притянул Бориса к себе.       Тот без лишних вопросов заглушил двигатель, подался навстречу.       Первый поцелуй вышел коротким. Второй чуть дольше и глубже. Они всегда так делали, будто прилаживались друг к другу.       На третьем поцелуе Матвей обнял Бориса за шею, чуть повисая на нем, покорно прогнулся в спине, когда почуял прикосновения к пояснице и талии.       Губы Бориса были чуть шершавыми от ветра и холодными снаружи, но теплыми внутри — Матвей чувствовал это, когда вновь и вновь приникал к ним. Он прикрыл веки, утонув в странном контрасте: прохладный майский воздух, струящийся через приоткрытое окно, и жар, разливающийся от точек их соприкосновения — ладонь Бориса на его талии, колено, случайно задевшее его бедро, сцепленные пальцы.       «Мы как подростки на первом свидании», — подумал Матвей.       В пальцах чувствовалась легкая дрожь, она возникала от желания одновременно и прижаться ближе, и отстраниться, чтобы разглядеть выражение лица Бориса. Тот приложил ладонь к щеке Матвея. Жесткий, мозолистый палец мягко скользнул по нижней губе.       Опять разыгралось воображение, как в «Пропаганде». Теперь представить, что он остался один на один в машине с суровым рокером, который оказался вовсе не таким суровым, было намного легче.       «Получается, я его все-таки соблазнил», — усмехнулся про себя Матвей, прихватывая палец Бориса зубами.       Луша где-то за дверью машины шумно нырнула кусты, совершенно равнодушная к их молчаливому диалогу. Где-то вдалеке пролаяла другая собака.       Матвей затаился, когда Борис перешел от уголков его рта к подбородку, оттуда к шее — осторожно, будто боясь оставить следы.       «Не то чтобы я против».       Но Борис, будто подслушав, слегка прикусил кожу у ключицы — ровно настолько, чтобы Матвей вздрогнул и невольно выдохнул.       — Борь…       Тот отозвался негромким мычанием, возвращаясь к послушно приоткрытым губам. Крупные пальцы скользнули по воротнику куртки, стянули с плеч, прежде чем получилось хоть что-то сказать.       — Ой… — только и вырвалось у Матвея, когда он почувствовал, как Борис замер, нависнув над ним.       Подслеповато прищурившись, провел по контуру татуировки. Очень правильно и деликатно, точно проверяя, настоящая ли она.       — Это… — и не договорил, покраснел, так что стало ясно, Борис понял смысл рисунка сразу, без всяких подсказок.       Встретив такую искреннюю реакцию, Матвей, все еще переводя дыхание, вдруг расхохотался — звонко, по-мальчишески, откинулся на спинку сиденья.       — Злишься?