Седенький мальчик

I

      Борис вытер лоб и с усталым раздражением осмотрел участок. Из двадцати грядок осталось перекопать пять. Солнце уже начинало припекать, а поясница — ныть. Можно было бы растянуть работу еще на день, но Борис пообещал тете Наде, что он за сегодня управится.       «Нехорошо старуху обманывать. Расстроится. Хотя… вот на кой оно ей? Я ей этих огурцов-помидоров на рынке куплю, соли́ — не хочу. Она ж сама потом надрываться тут будет. А мне это все добро от жуков обрабатывать. И поливать. И шланг с насосом чинить придется. Это как пить дать».       Борис нервно сжал черенок от лопаты. Из дома тети Нади выскочил Матвей, а следом за ним — Луша и два каких-то кота. Наблюдать за этой процессией оказалось довольно забавно, Борис даже забыл, что злился.       — Прости, мы заболтались, — Матвей на ходу протянул покрывшийся испариной кувшин с водой. — Держи. Получше?       — Угу, — благодарно промычал Борис, залпом выпивая почти половину, стряхнул пару капель с разогретой шеи, разумеется, заметил, как за движением проследил Матвей.       — Ой, ну и славно. А то мы на тебя из окна смотрим. Налюбоваться не можем, — ласково потрепал Лушу за ухом. — Тебя сменить?       — Не.       — Точно? Ничего, что я там, а ты тут?       — Лучше развлекай ее, — Борис налил немного воды в ладонь и брызнул себе за ворот алкоголички. — А то она придет сюда. Спарится. Будет давать мне советы и говорить… больше возни в земле я не выношу вот эти пустые разговоры… про погоду, передачи, что в магазине, а что Галя, что Зина. И так по кругу… — добавил виновато. — Ну, ты знаешь.       — Зна-аю, — протянул Матвей, качнулся на носках «Конверсов». — А мне так нравится. Она мне всякое рассказывает-показывает.       — Рябину показал ей?       — Нет, ты что-о. Рано. Потом, — Матвей кивнул на котов. — Смотри, какие хорошие. Этот — новый, она подобрала у монастыря. Такой рыжий…       — Матвей, нет.       — Ой, я же ничего не сказал.       — Нет.       — Луше они тоже нравятся… Ну и ладно, — вздохнул Матвей, потоптался на месте, видимо, считая грядки. — Для человека, который не любит огород, ты отлично справляешься.       — А тут без шансов, — развел руками Борис и протянул Матвею пустой кувшин. — Не самой же ей копать… С детства не выношу. Вот как на картошку отправляли.       — Ой, у вас такое было еще?       — А то. Зацепило в последний год. Может, два. На зоне нарочно только в цеху отработки брал, чтоб вот без этого всего…       — А Вера?       — Такая же. Ни огорода, ни сада никогда не хотела. Цветы даже не особо. Только эти, — Борис хлопнул себя по ноге, где у Веры были набиты полевые ромашки, маки и иван-чай. — Кто ж знал, что у меня будет здесь толпа пенсионерок со своими урожаями?       — Да-а, а она мне саженцы дает. Мне не брать?       — В Москву.       — Ой, ну они же погибнут!       — Царствие им Небесное, — Борис попытался звучать строго, но в последний момент усмешка все же сорвалась с губ.       Матвей, стоящий посреди огорода в его растянутой футболке и джинсовых шортах, забавно переминался с ноги на ногу, пока вокруг него крутились тучные коты, а Луша, явно стараясь произвести впечатление, чинно сидела на траве, изредка виляя хвостом.       Какая уж тут строгость.       — Ладно, — повторил Матвей. — Ты тогда копай, а я миксер пойду ей чинить.       — Опять? Выкиньте его к черту.       — Ой, тебе все выкинь. Я поправлю, — украдкой провел по спине Бориса. — Через полчаса приду, намажу, — и заторопился в дом, прихватив с собой кувшин.       Коты пошли следом, гордо задрав пушистые хвосты, а Луша замешкалась, посмотрела на Бориса.       — Тебе они нравятся? Честно? Так-то собаки их гоняют. А ты смышленая? — Луша наклонила голову набок. — Нет, не проси. Тебе еще рано. Питомцы — это ответственно. Беги за ним. Перегреешься. Закончу — на озеро пойдем.       Луша послушно поднялась с травы.       «Ишь, все понимает. Правда, смышленая».       Борис потянулся, разминая плечи. Грядок не стало меньше, солнце все так же неумолимо поднималось, но настроение улучшилось.       Слегка.       Объективности ради, Борис не мог припомнить, когда в последнее время он испытывал хандру или затяжную усталость, как было пару лет назад. Тогда сил не хватало не то что на грядки и разговоры, с трудом удавалось набирать сообщения Вере и Алисе, просто чтобы те не думали, что он умер где-то под забором.       «А сейчас ничего так. Бодрый».       Даже то, что он порой мог быть чем-то недоволен, ощущалось намного легче, чем тягостное безразличие или тоска.       Борис воткнул лопату в сухую землю, та звонко ударилась об очередной камень. Воздух гудел от майского зноя, в нем чувствовалось странное напряжение. Где-то за лесом клубились белесые облака, неестественно плоские снизу, словно подрезанные ножом. Борис сощурил глаза.       «К полудню затянет».       На зоне местные деды от скуки выучили его народным приметам, а он, так же от скуки, все запомнил.       «Как там?.. "Если утренняя роса не высыхает к восьми, а пауки спешно покидают свои сети — жди грозы"… Вот кто пауков разглядывает? А росу? Тем более… Вот с облаками — понятно. И духота эта… влажная», — охлопал карманы в поисках сигарет.       Жара нарастала волнами. Даже тень от яблони, куда он отходил передохнуть, не спасала. Борис снял майку, выкрутил потный комок ткани и швырнул на забор.       «Матвей бы сказал, что я ворчу, как старик…»       Борис обернулся к дому. Оттуда доносились голоса. Шершавый и механический — выкрученного на максимум радио, громкий и звонкий — Матвея. Тот, мелькая в распахнутом окне, возился с тем проклятым миксером, махал руками и поправлял остриженные волосы.       «А ему хорошо. Я ему сказал? Кажись, да. А распространил достаточно? Вот вроде время идет, а в комплименты я как не умел, так и не особо…»       Справившись еще с тремя грядками, Борис примостился к забору, прикурил, все так же следя за Матвеем в окне сквозь дымчатый шлейф и за тем, как болталась футболка — «Чисто мешок» — почти полностью скрывая джинсовые шорты. Только когда Матвей наклонялся за инструментами, в провиснувшем вороте виднелся худой торс.       «Она ему прям длинная. Потешный».       Борис вспомнил, как вчера вечером Матвей, мокрый после душа, рассеянно слоняясь по коридору, попросил, по-босяцки укрываясь полотенцем: «Ой, Борь, а дай что-нибудь свое? А то я ж, дурак, не привез ничего!» Борис тогда кивнул на комод — мол, бери что хочешь. Ему для Матвея было не жалко, а тот вытащил откуда-то со дна ящика самую древнюю ветошь, кажется, купленную еще в годы брака Верой. Выцветшая от многочисленных стирок ткань, дырки на рукаве…       «Такое только на тряпки».       Борис хотел предложить что-нибудь приличнее, в конце концов, сам Матвей навез ему за два года кучу вещей из Москвы. Но вот Матвей накинул футболку на еще влажные после мытья плечи, довольный, провел по ней ладонями: «Ой, отлично! В жару самое то. Спасибо, Борь!» — и все слова встали поперек горла.       «Да за что? За лохмотья? Групость. Не, оно для всяких работ в огороде — самое то. Но все равно неловко. Да и… мне самому вроде как… нравится?»       С крыльца раздалось громкое:       — Борь! Ты где?       Выйдя из оцепенения, Борис моргнул. Вспомнил про грядки, жару и то, что сигарета вот-вот опалит ему пальцы.       — Смотри, починил! — Матвей гордо показал миксер и скрылся обратно в доме.

II

      — Ну как? Полегче? — спросил Матвей, сидя на берегу, когда Борис вынырнул из воды. — Выглядишь довольным. Тетя Надя тоже такая довольная, очень тебя хвалила.       Поправил саженец лимона, приютившийся в стаканчике из-под йогурта.       «Если выбирать между этим и котом… то пускай», — Борис с искренним облегчением провел ладонями по мокрым волосам.       — Уже привык к ним?       — Ага. Думал, будет хуже.       — Ой, ну почему? Они же растут постепенно.       — А долго мне?.. — Борис собрал волосы в хвост, примерно прикидывая, насколько далеко они могли отрасти.       Матвей рассмеялся, придвинувшись ближе к краю берега.       — Нет-нет. Конечно, я бы с удовольствием посмотрел на тебя с косой. Ты был бы как викинг, но мне тебя жалко. Думаю, так будет достаточно, — он потянулся к виску Бориса. — Напомни, я подровняю. У меня хорошо получается, если что.       Борис ненадолго прикрыл веки, радуясь долгожданной прохладе и приятным прикосновениям. Он контролировал ситуацию, знал, что у них есть время побыть наедине: будний день, утро, едва ли кто-то сунется в лес, к тому же у них есть Луша, которая лаем оповестит о любом чужаке, а пока она с разбегу ныряет в озеро, а после носится по кругу, разнося по поляне брызги.       Солнце, пробиваясь сквозь густую листву высоких деревьев, рисовало на земле ажурные пятна света точь-в-точь кружевные салфетки тети Нади. Воздух был густым и сладким от цветущей черемухи, а где-то в траве трещали кузнечики, будто торопились наговориться в последние часы перед грозой.       Матвей, присев на корточки у самой кромки воды, осторожно крутил стакан с саженцем в руках. Луша, мокрая после купания, кружила вокруг, оставляя на земле цепочки следов-звездочек. Ее любопытный нос то и дело тыкался в стаканчик с растением.       — Ой, ну осторожно! — Матвей прикрыл будущий лимон ладонью. — Я не против, смотри. Но осторожно, ладно?       Та, мгновенно потеряв интерес, отпрыгнула в сторону, нарочно тряся ушами, чтобы забрызгать Матвея.       Борис тихо фыркнул себе в бороду.       — Совсем распустили собаку.       Матвей, все еще прикрывая саженец, поднял на него взгляд. В пятнистом блеске лучей, отражающихся в воде, его лицо казалось моложе — то ли от смеха, то ли от того, как тени играли на его скулах.       — Да ладно, мне не жалко. Зато как хорошо, что она не стесняется и играет с нами.       — Я читал, что собаки не испытывают стыда.       — Ой, какой ерунды только не напишут, — отмахнулся Матвей, прекрасно передав интонацию тети Нади, расхохотался. — Похоже?       — Очень, — Борис застыл у берега, без труда удерживаясь на воде. — Как ты умеешь с ней… Да и не только… Язык общий найти.       — Ой, да мне несложно. Я же как помело. Мне вроде как приятны все эти пустые разговорчики… О! Алиса мне как-то сказала… Это называется «смол ток». Что-то вот такое легкое. Непринужденное…       — Алиса тебе сказала?       — Да-а. Мы вообще с ней много болтаем. Она мне рассказывает про ЕГЭ. Ой, это так сложно! Мне не с чем сравнить, но… ужас. Хотя и любопытно, я буквально хочу попробовать. Ну, знаешь, хотя бы русский. Ой, а еще мне Алиса новую историю скинула. Я начал, и там так интересно… Прости, тебе не нравится, что я с ней общаюсь? Если что, мы ничего та…       Борис перебил его:       — Опять ты за свое. Общайся, конечно! Это хорошо, — «Меня бы скорее напрягло, если бы они друг от друга прятались. И Вера тоже. Хотя… Наверное, это более нормальная ситуация, чем наша». — Я к тому, что я так не умею. А ты вон как…       — Ой, а я только трещать и умею! — Матвей замолчал, сминая подол футболки.       Жест вышел странный, почти детский. Борис вспомнил, как Вера, готовясь к очередному экзамену, смотрела учебные кассеты и там были сюжеты про детей-сирот, вот они примерно так же цеплялись за одежду, теребили пуговицы, выворачивали карманы. Вера ругалась и плакала, пока заполняла конспекты, а Борис сидел рядом и иногда подавал ей салфетки. В моменте ему показалось, что те кассеты не произвели на него особого впечатления, наверное, потому что вот таких сирых и ненужных детей видел достаточно в своем детстве — «В зеркале, ха» — но спустя годы образы одиноких фигурок нет-нет да и всплывали в голове. Особенно, когда он следил за маленькой Алисой, или когда теперь приглядывал за сыном Касыма. Они оба вели себя совершенно иначе, были веселы и бодры, но отделаться от тревожного чувства все равно не получалось.       «К чему вот я это вспомнил? Не, вроде как к слову пришлось. Алиса совсем взрослая стала. Мне она про это "гэ" тоже рассказывает. Вроде побольше, чем про предыдущее. Не скажу, что это прям моя заслуга. Я не стал красноречивее или вроде того. Да и Алиса. Нет, она растет, хорошо растет. Умной-доброй и… эмпатичной. Да, хорошее слово. Но она всегда такой была. Значит, и она не поменялась? А что тогда?»       — Борь.       — М?       — Я хотел сказать, что ты очень хорошо умеешь общаться. Не принижай себя, ладно?       — Я ворчу.       — Ой, и что? Это даже хорошо. Ты когда озвучиваешь, что тебе что-то не нравится, я так лучше тебя понимаю. Как вот с огородом. Я раньше и не знал, что ты его терпеть не можешь. Теперь буду знать.       «Если так прикинуть, то мне раньше и рассказывать было некому. Ну не старухе же на уши приседать и не Вере. И уж точно не Алисе. При том, что меня спрашивали. Все были ко мне внимательны. Порой слишком. Я б на себя сто раз рукой махнул. А тут Матвей и… странно и одновременно очень понятно. С ним. Сколько там осталось? Как раз две недели, и будет два года».       Борис постарался в этот раз не забыть. Он успел привыкнуть к тому, что Матвей есть, неважно, тот приехал в Волоколамск или работает в Москве, сам факт его существования в жизни Бориса придавал сил. Оказалось, что грядки не так уж раздражают, как и необходимость в ежедневном общении, которая постепенно превратилась в потребность. Да даже прогулка до лесного озера. Черта с два бы раньше Борис на нее согласился, к тому же после возни с землей, в преддверии дождя, но Матвей и Луша любили это место, а Борис любил им потакать, так что…       «Можно решить, что мне нравится быть нужным. Логично. А кому не нравится? Но я ж вроде не тяну на себя одеяло и не навязываюсь. И я не пытаюсь сделать Матвея беспомощным. Мне, наоборот, спокойнее, когда у него есть работа по душе, своя квартира, друзья. Нормальные, а не те, что под статью подведут. Он прям расцвел. Вон, шрам перестал прятать и… — взгляд скользнул по левому плечу, где под рукавом скрывалась ветка рябины. — Вообще молодец. Не-не, я всем доволен. Просто занятно, чего мне так не хватало, что я штуки вроде заботы о себе и любви к жизни, которые мне объясняли по сто раз, стал понимать вот только с ним? Можно сказать, что не хватало его? Ха. Да у меня духу не хватит, чтобы такое по-трезвому вслух…»       Мысль вертелась в голове, навязчивая, как жужжание несуществующего слепня. Скорее всего, Борис бы развил ее во что-то осмысленное, но Луша снова нырнула, подняв волну брызг.       — Ой, засранка! — крикнул Матвей, вытирая футболку. — Бесстыжая! Правду пишут. Луш, ну как так можно, а?!       «Что там про "озвучивать"? У него тоже неплохо получается ворчать. А раньше соглашался и извинялся двадцать четыре на семь. Тоже, пожалуй, не надо вслух? Застесняется. Откатит назад. О. Да, откат — это тоже что-то из психологии».       Борис отвернулся, чтобы скрыть ухмылку, поднял лицо к верхушкам деревьев, где сквозь густые ветви пробивался свет, а небо обволакивали тяжелые, сизые по краям, облака.

III

      Как ни спешили, а дождем их все же зацепило, причем таким, тропическим, когда одежда, едва обсохшая на сосновой ветке, намокала в считанные секунды. Опять же, раньше, как раз два года назад, это все разозлило бы. Сделалось бы окончательным штрихом в тяжелом и нервном дне. Сейчас Борис лишь посмеялся, особенно наблюдая за тем, как Луша с недовольным фырканьем неслась впереди всех, натягивала поводок, то и дело оборачиваясь на них с Матвеем, точно подгоняя.       — Ой, ей не нравится! — смеялся тот, неловко скользя по тропинке сквозь высокую траву.       «А то, это ж не самой нырять и суету наводить. Громыхать начнет, вообще запричитает. По-своему».       Они спешили следом за Лушей, придерживая друг друга на кочках и поворотах. Сквозь пелену ливня майское поле казалось размытой акварелью. Зелень сливалась с серебристыми потоками, а вдали, за тяжелыми тучами, еще угадывалось бледное пятно солнца, будто прикрытое мокрой марлей.       Борис щурился, глотая капли, стекающие с усов. Знакомая тропинка, по которой он ходил годами, теперь изгибалась иначе — то ли от все того же дождя, застилающего обзор, то ли от того, что Борис впервые замечал, как по краям ее уже зацвели луговые васильки. Броско-синие, несмотря на то, что их примяло и измазало в грязи.       Прежде он просто топал домой, не глядя, думая о станции, халтуре и пиве с водкой, или о том, как бы поскорее добраться до дивана и отключиться, потому что даже если он уснет в обед и проспит до утра — ничего не потеряет. Завтра наступит точно такой же день.       А теперь у Бориса уйма хлопот и планов. Поездки в Москву, вечные переделки в пристройке, собака.       Луша фыркала, тряся ушами. Борис чувствовал, как промокшие джинсы липнут к коленям, как все затекает за воротник, но вместо понятной досады в груди плескалось нечто теплое и легкое.       В дом внеслись кубарем. Первой, цокая по ступеням когтями, была, разумеется, Луша. Едва Матвей снял с нее шлейку, как за их спинами раздался рокочущий раскат грома.       Собаку буквально смыло. Она почти взлетела, исчезнув в темноте дома. Где-то в глубине загремел ее ошейник о дверной косяк, посыпались какие-то мелочи. Очевидно, со стола.       — Спокойно! — крикнул ей Борис, щелкнул выключателем.       Свет от старой лампы под потолком разлился желтоватым пятном, выхватывая из полумрака знакомые очертания: стены, потемневшие от времени, но все еще крепкие; узкий коридор, увешанный полками с инструментами; дверь на кухню, приоткрытая ровно настолько, чтобы Луша могла проскочить туда и обратно.       Опять все незнакомое, но приятное.       «Тоже есть слово… "Неофилия", вроде. Или. О. Японское. Я читал недавно же… "Юден" или как-то так, да?»       Борис покосился на Матвея, тот, переводя дух, по-прежнему опирался на него, точно и здесь боялся упасть.       — О-ой, мне больно смеяться, — признался он, держась за живот. — Она так побежала… Боже, это неправильно… Она испугалась…       — Она уже дома, — заверил Борис, вытирая лицо, прислушался. — И в моей кровати. Черт возьми…       Последнее бросил беззлобно. Он же сам, когда у них случились первые весенние грозы, заворачивал Лушу в свое одеяло и качал, пока та не засыпала, высунув из складок длинный нос.       — Давай я в стирку закину, — предложил Борис, вылезая из майки.       — Ой, да зачем? Меня уже… Как будто постирало, — Матвей отбежал к веранде, выжимая там на пол подол футболки.       Борис собирался еще что-нибудь сказать, что-то «пустое», но взгляд зацепился за оголившуюся поясницу, по которой медленно стекала струйка воды. Там, где недавно сидела проклятая синяя роза, кожа была слегка розовая.       Пальцы сами потянулись к ней, чтобы повторить путь капель, зацепиться за пояс шорт.       Странно, привычного «ой» не последовало, Матвей просто отступил назад, прижимаясь к Борису мокрой и внезапно горячей спиной. Борис подхватил губами очередную каплю с длинной шеи. Потом еще одну возле подбородка и за ухом…       Матвей вздрогнул.       — Все в порядке, — тут же улыбнулся, запрокинул голову, ловя взгляд Бориса жадными глазами с поволокой. — Ты не спрашиваешь разрешения. Мне нравится.       Борис не успел проследить за тем, как, когда и почему они оказались на диване в гостиной. Неосмотрительно, следовало бы сперва переодеться и высушиться, но собственная футболка завораживала.       Тоже неожиданный фетиш, следовало бы постыдиться, но они снова поцеловались, и длинные пальцы ловко стянули резинку с волос, запуская в них пальцы. Вода стекала по плечам, слегка остужая, пока Борис ловил вздохи Матвея — горячие, какие-то хмельные, смешивающиеся с запахом дождя.       Диван скрипнул под их весом. На секунду померещилось, что даже громче грома, тот звучал приглушенно, будто кто-то накрыл дом тяжелым одеялом.       Кожа под пальцами становилась все горячее. В ответ на всякое такое прикосновение на спине появлялось по пять, а то и сразу десять следов от ногтей. Эдакие неглубокие полумесяцы, которые, конечно, скоро пропадут, но пока они жгут до шипения.       Мокрый хлопок прилипал к торсу, обрисовывая впадины между ребрами. Матвей не стал дожидаться — резким движением вскинул руки, одним рывком задрал футболку до груди.       Борис замер, следя за тем, как капли с короткого седого ежика скатываются по шее, исчезая в ямках ключиц. Пальцы потянулись к обнажившемуся животу, но Матвей перехватил его запястье — не останавливая, а направляя, прижимая ладонь к своему ребру, туда, где под кожей отчаянно билось сердце.       Потом все смешалось: влажные вострые колени, упирающиеся в диван до красноты, спутанные волосы, и странный, солоноватый вкус, замерший во рту. Борис не понимал, кто из них начал глубже прижимать бедра, кто первый сорвал остатки одежды — только вдруг осознал, что футболка, наконец, соскользнула на пол с тихим шлепком. Матвей выгнулся, ловя губами пальцы Бориса, и это движение — жадное, неловкое — вдруг показалось ему самым красивым.       Гроза за окном нарастала, но в комнате было тихо, если не считать прерывистого дыхания и глухого скрипа.       В порыве нежности и когда терпеть стало совсем уж невыносимо, Борис дорожкой поцелуев прошелся от бледной груди до плеч, остановившись на ветке с рябиной. И тогда Матвей, наконец, издал первый громкий звук — не «ой», а что-то глухое и гортанное.

IV

      — Ужас, диван сырой весь, — вздохнул Матвей в который раз провел ладонью по темному от воды подлокотнику. — Он же старый. Без чехлов. Сушить как? А? Борь.       — Вытащим, — отозвался тот, сидя на веранде.       — Он в двери не пройдет.       — Ну когда-то же прошел.       — Ой, наверное… Как-то же он в этом доме появился, да? Ты не помнишь?       — Нет, — признался Борис. — Может, самозародился?       — Ой, опять ты шутишь…       Матвей скрылся в коридоре на минуту, чтобы вернуться с пепельницей. Опустился рядом на порог, расправляя на себе очередную футболку Бориса, теперь сухую и явно не такую старую.       — Я вообще-то не против. Ты шути, пожалуйста. Просто диван жалко. Мне он нравился, — он прикурил сразу две сигареты, усмехнулся. — Но… когда ты шутишь, мне нравится больше, если что.       Дождь медленно стихал. Воздух по-прежнему полнился влагой, был густым и с характерным запахом земли. Борис вдыхал его полной грудью, растирая следы на плечах и разглядывая затопленный двор. Эффект неофилии прошел, вместо сказочной новизны всплывали насущные проблемы. Вроде того, как с этим всем бардаком разбираться, что у Луши будут грязными не только лапы, но и она вся.       «Небось, провода где-нибудь да оборвало. Звонить со станции будут. А там мокро, непременно кто-то навернется. Будут звать. Не, я пойду. Сперва Надю проверю, а там…»       Курили, прислонившись друг к другу боками. Матвей, против обыкновения, долго молчал. Борис решил, что он задремал, но стоило ему самому пошевелиться, как послышалось тихое:       — Повезло.       — Где?       — Ой, да везде. Но я сейчас больше про тебя, — Матвей потянулся, смешно растопырив пальцы на босых ногах. — Вот хожу, думаю, за что.       — Не понял.       — Да это риторически. Есть же, знаешь, установка, что хорошие вещи происходят с хорошими людьми, что за хорошие поступки будет награда. Вот это все… а я как-то ни к селу, ни к городу. Ой, не делай такое лицо.       — Ты — хороший человек, Моть.       — Это ты так говоришь, — улыбнулся Матвей и прислонился к плечу Бориса. — Ой, я вообще не хотел это все начинать. Прости. Мне иногда, бывает, кажется, что я должен быть лучше. Больше стараться, чтобы, ну… делать твою жизнь лучше? Я знаю, это глупо, но мне так хочется… И в благодарность, и просто. Хочется.       Борис взъерошил успевшие высохнуть волосы Матвея, оставил ладонь на его теплом пушистом затылке.       — Ты делаешь мою жизнь лучше. Просто. Вот ты есть и хватит. И… ты точно не обязан делать это специально, понимаешь?       — Ой, наверное. Просто знай, что я…       Матвей сжал край футболки, видно, волнуясь и подбирая слова. Борис молча накрыл его руку своей. Стал ждать и приготовился не перебивать. Но слов не последовало. Только пальцы, нащупавшие Борисову ладонь и сжавшие ее — по-собственнически крепко.       Где-то за сараем закапало с крыши. Медленно, размеренно. Как отсчет чего-то нового.