Back time

Антон не мог поверить своим глазам.  Прямо сейчас в руках, возможно, находятся ответы на все вопросы, мучавшие его на протяжении всего времени пребывания здесь. Первой реакцией оказалась растерянность, следом за ней пришло отрицание, а затем нагрянул самый настоящий панический страх.  Потому что боязно от мысли, что может скрываться под твёрдой обложкой этого дневника. И самое неприятное, вызвавшее мерзкие мурашки, — факт того, что хозяин уже давно скончался.  У Антона подрагивали руки, стали холодными, точно покрылись инеем. Он долго и топко всматривался в первую страницу дневника, в глазах аж зарябило.  Почему он спрятал дневник в таком месте?  Что он скрывал?  Как он вообще додумался до того, чтобы поместить дневник под половицу?  Антону бы в голову такое не пришло.  Клетчатую страницу местами покрывали капли синего стержня, нарисованные крестики, выходящие за красную линию…  Неважно, нельзя колебаться.  Немедля, Антон перевернул страницу, судорожно впитывая написанное. Он точно прыгнул прямиком с каньона, захватывало дух.  Я не знаю, о чём мне следует рассказать в первую очередь. Я не очень хорош в формулировке предложений, да и писака из меня никакущий… Антон испытывал смешанные чувства. Почерк аккуратный, формулировка предложений немного отличается от того, как пишет он, хоть и несущественно. Линии плавные, буквы клонились в правую сторону. Они были крупные и округлые.  Отчего-то сердце зашлось в бешеном темпе. Точно Антон соприкоснулся с самим собой. Другим собой. Залез в сознание, подсмотрел нечто личное. То, что так тщательно хотели скрыть под половицей и оставить пылиться там навсегда.  Начну с малого.  В последнее время всё стало плохо.  В моей семье творится хаос, сколько себя помню, он не утихал. С момента переезда в Москву меня тяготили многие вещи, но они были пустяковыми, я не придавал им никакого значения. Я был примерным сыном, всегда выполнял домашку, слушал, что говорят, никогда не задерживался в школе, прилежно учился, но этого, как оказалось, было мало. Антон невольно нахмурился и поджал губы, стараясь не уходить в размышления раньше времени. Нужно сначала вникнуть в текст. Но, когда взгляд упал на следующие строчки, в нём пробудилась тревога: Родители хотят, чтобы я бросил рисование. Нет… Это папа хочет. Не так давно он даже порвал мой альбом, а ведь я думал, что хорошо его спрятал, да и получил по роже за это. Оля заплакала тогда и убежала в комнату. Мне жаль её, жаль родителей и себя, потому что с момента, как я познакомился с ним, всё пошло под откос.  У Антона замедлилось дыхание. Это стало началом моего конца. Я расскажу всё.  О своём прошлом, о настоящем…  Мне давно хотелось выговориться, и, пока есть возможность, я не буду упускать шанса.  Антон постарался морально подготовиться. Разве дело было не в травле?  Это началось в классе десятом, и если мне не изменяет память, то, скорее всего, тогда был октябрь. Я мало с кем общался, в московской школе одноклассники были не очень приветливыми, но врагов у меня точно не было. Была подруга, но общение с ней быстро сошло на нет уже в апреле. Наверное, потому что я совсем перестал уделять ей время, потому что в итоге мы разосрались к чертям и она послала меня, да и я её тоже. Её звали Рита.  Антон не мог избавиться от липкого осознания, что читал он, по сути, о себе и что того его больше, скорее всего, не было в живых. Он будто забрёл по ошибке в чужое сознание, проходя по нескончаемому лабиринту памяти. Тут не указывались дни, не прослеживалось какого-то чёткого плана, страницы не были датированы, текст шёл непрерывно, и оттого возникало чувство, будто человек пытался наспех расписать и вложить всё, что только испытывал в моменте.  А началось всё со знакомства в коридоре с ним.  Первая робкая улыбка.  Первое приветствие.  Первая ручка, которую я одолжил. Почему нигде не упоминается имя? Антон ощутил дискомфорт.  Я нашёл друга, с которым мне стало комфортно. Было удивительным, как удачно совпадали наши интересы, вкусы в музыке, иногда даже в еде. Поначалу всё было хорошо. Я часто заставал его в столовой, он приглашал меня пообедать вместе. Подумать только. Я кому-то интересен.  Антон вздохнул. Он узнавал себя в этих строчках, будучи таким же до появления Ромки. У него была очень низкая самооценка, и он был достаточно нелюдимым и несговорчивым, а потому испытывал трудности в общении со сверстниками. Конечно же, Антон не спешил делать анализ чужого характера, но, если судить по написанному, он мог хотя бы догадываться. Я не был занудой, не тонул в учёбе. На самом деле, я был из тех, кто любил повеселиться. А с ним времяпрепровождение проходило очень даже весело. Мне нравилось есть с ним доширак, мы часто его ели, когда денег особо не находилось на ту же сосиску в тесте. Он любил рассуждать о литературе, часто упоминал произведение Бориса Пастернака «Доктор Живаго», или «Ревизор» Николая Гоголя. И жестоко критиковал действия Гумберта Гумберта в книге «Лолита», написанной Владимиром Набоковым. Я даже помню, что именно он говорил: «Вот она — страшная книга: здесь нет ни слова о любви, только изломанная судьба маленькой девочки, подвергшейся вниманию мерзкого извращенца». Я помню, как он предложил мне почитать её, и как после прочтения я не мог долгое время отойти, потому что чувства эта книга вызвала крайне негативные. От отвращения, вперемешку с болью, я долго не мог уснуть.  Антон обратил внимание на внешнее состояние страницы. В некоторых местах голубая клетка расплылась от влаги, где-то стёрлась… Мы проводили много времени вместе, я никогда не ощущал себя таким свободным и счастливым. Он часто покупал мне сладости, звал погулять, легко цитировал строчки из книг. Я поражался тому, как в его голове умещается столько информации…  Парочку я, всё-таки, запомнил. Сейчас попробую расписать. Он настолько часто их упоминал, что я выучил наизусть. «Самые большие глупости мы совершаем из самых благородных побуждений». «Безобразное в прекрасном видят люди испорченные и лишенные обаяния. В этом их ущербность». «Если убедить человека логически, что, в сущности, ему не о чем плакать, то он и перестанет плакать». «Искусство берёт свои краски из души, мой друг». Я думал, что он умный, начитанный, добрый и честный. Не было никаких предпосылок к плохому. Он был прост и открыт, невозмутимо рассказывал о своей семье, открывал секреты, которые, как мне казалось, я знать не должен, помогал, когда я сбегал из дома и ночевал у него.  Всё было прекрасно.  Антон нервно потёр глаза. А потом я начал получать первые тревожные сигналы, но, к сожалению, осознал я это довольно поздно.  Антон пропустил рваный выдох. В первый раз он сказал мне бросить домашнее задание и пойти отрываться с ним, и никакие отговорки не срабатывали против него, а я велся, как идиот, на его слова. Я сопротивлялся, хоть и весьма неубедительно, и он спрашивал, не зануда ли я, что от одного раза ничего не будет, что я просираю своё время за какой-то хернёй, и, хуже того, говорил, что я папенькин сынок.  Это действительно могло ударить по самооценке и гордости. Я бросил делать домашку, а вечерами, когда родители были на работе и Оля сидела у себя в комнате, незаметно сбегал из дома и встречался с ним. Мы гуляли по улицам Китай-города. Там было очень красиво. На станции всегда было шумно, постоянная толкучка, особенно по утрам. Мы поднимались на один из холмов, на которых была построена Москва, покупали хот-доги и гуляли на Никольской улице. Он часто курил и так же часто предлагал мне, но я отказывался, а он почему-то негодовал.  Антон прикусил губу. Курил…  Что за урод? И почему Антон так легко поддавался соблазну? Почему он делал всё в угоду ему?  Однако в какой-то момент у него вышло уговорить меня. Я быстро согласился. Первая затяжка была ужасная, противно горчило на языке, я думал, что выплюну лёгкие, а он лишь посмеялся и начал объяснять, как это делается… И я быстро вошёл во вкус.  Это был первый шаг к потере себя.  Антон выпал в осадок, когда ответы на вопросы постепенно начали принимать форму.  Так вот, почему тело спокойно реагировало на сигареты… Ему это было просто знакомо, оно привыкло. Потому Антону не горчит, потому не кашляет надрывно, потому его тяга усилилась, стоило ему попробовать…  Блять. Несмотря на то, что Антон прочитал совсем немного, его начинало мутить от некоторых вещей, которые раскрывали ему глаза. Блять… Он же уподобился ему, Антону. Он ведь так же, как и он, сейчас курит. Я не заметил, как он постепенно пускает корни в мой разум. Я радовался тому, что обрёл друга, но сам не понял, как всё начало лететь в бездну ещё с момента, как начал курить. Он хорошо заговаривал зубы, втирался в доверие, так сказать, блять. И я не хочу врать, мне было действительно комфортно с ним.  Я был счастлив. Антон перелистнул и, зацепившись взглядом за кое-какую деталь, провёл пальцем по оставшимся от бывшей страницы клочкам бумаги. От чего он так хотел избавиться?  Сука. Так наступил декабрь. Я помню, как холодно тогда было, пальцы дубели, я не мог удержать сигарету. Мы шлялись на «Тверской», а иногда, когда не было лень, направлялись на станцию «Лубянка» и гуляли на Красной площади. Главные достопримечательности всегда радовали глаз: храм Василия Блаженного, Спасская башня, исторический музей, Третьяковская галерея. Мы даже посетили московский планетарий, там было очень красиво. А также прогулялись по ботаническому саду и ВВЦ. Только вот в ВВЦ меня заебали чуваки, упорно лезущие ко мне с предложениями сфоткаться со сраными голубями и мартышками. Честно, заебали, поэтому одного такого я послал нахуй, чтоб на мне не наживался.  Отчего-то губы Антона расплылись в улыбке. А у этого парня был какой-никакой характер, если судить по тому, как он комментировал подобные моменты.  В парке Горького было очень много уличных художников, и меня это безумно вдохновляло. Стилистика у всех отличалась, мазки, линии… Я долгое время не мог добиться желаемого результата, когда брался за масло, потому очень любил понаблюдать за теми, у кого хорошо получалось владеть красками.  У него был плёночный фотоаппарат, и он часто фотографировал нас, но фотки мне не отдавал, козёл. Антон от досады сжал зубы. Опять вырвали страницу. От избытка стресса он непроизвольно смял уголок дневника. Его руки крупно дрожали, но продолжали автоматично листать.  Я не осознавал, что то, что я творю, — неправильно. Я не мог остановиться и действовал по его прихоти. Всегда хотел ему угодить, и страшно расстраивался, когда огорчал. Мне всегда было интересно его мнение, и всегда делал то, что ему однозначно может понравиться, а то, что не нравится — искоренял в себе.  Антон на секунду оторвался от дневника.  Почему? Почему он так поступал? Почему перекраивал себя ради чужого удобства? Неужели он так сильно нуждался в общении? Разве оно того стоило? Я не понимал, что происходит, что именно нас связывает. Вроде он хороший человек, всегда отзывчивый и открытый, а в другой момент мне с ним становилось напряжно и совершенно не о чем говорить. И я бы продолжил не обращать на это внимание, пока Рита не сказала, что наши отношения со стороны выглядят странно, что друзья так себя не ведут, что он плохо на меня влияет. Я был слеп до этого момента, а потом, когда начал присматриваться, странности действительно начали всплывать одна за другой.  Иногда он говорил странные вещи:  «Зачем тебе Рита? Проще ведь позависать со мной. Ты что, не видишь, что я девке просто не нравлюсь? Просто она стремается сказать тебе об этом напрямик». «У тебя же есть я, смысл в других?» «Ты что, реально батьку своего слушаешься? Ты уверен, что он хочет для тебя лучшего?» И много, много всего… Я начинал сомневаться в себе, в своих действиях, в родителях, Рите и Оле. Точно ли они хотят для меня блага? Правда ли они меня любят? Я не знал, я уже ничего не знал. Я ведь другой. Был другим. Уверенным, острым на язык и умел ставить на место, когда мне это было нужно. Я любил бесить окружающих, говорить то, на что у других не хватит смелости. Я считал себя непробиваемым, колким, остроумным. Мне казалось, что ничто в этом мире не сможет заставить меня усомниться в себе. Я ошибался. Потихоньку всё то, что делало меня мной, начинало разлагаться, а моя уверенность терять силу.  Антон чувствовал через эти строки тот характер, которым тот обладал до момента, как решил выплеснуть эмоции на бумагу. Он даже попытался воссоздать предположительную картину поведения. Единственно верными чертами оказались: самолюбие, взбалмошность, иногда непоколебимость, игривость… Только вот, он лишь был таким, судя по описаниям, а сейчас…  Антон снова сосредоточился.  Его начинало мутить, дыхание иногда замедлялось, иногда стихало совсем. Голова стала тяжёлой, в висках пульсировало. Ему было не просто неприятно — невыносимо. Он добрый. Очень. Так я думал. Он всегда заботился обо мне, одалживал свою куртку, покупал мне чай, потому что денег у меня, очевидно, особо не было, да и под окнами поджидал, пока я собирался. Я помогал ему с учёбой. Иногда мы срались, когда я не хотел выполнять его просьбы, иногда он казался другим человеком. И в подобные моменты мне хотелось от него отгородиться.  Действительно мутный тип.  Антон невольно скривился.  Ему никогда не нравились подобного рода люди. Они странные, не знают, чего хотят, требуют от других что-то, ломают, меняют…  В голове больно стрельнуло, но Антон не обратил на это внимание. И я отгородился, чтобы немного отдохнуть. Его присутствие давило, но в то же время я чувствовал удушье, будучи вдали от него. Потому что привык быть рядом, привык к тому, что мы близки, что он всегда звонит, а я отвечаю, что по утрам мы встречаемся и, закуривая, направляемся в школу вместе. Что иногда прогуливаем уроки, а иногда, когда ему приспичит, делаем домашнее задание. Он полностью завладел моим вниманием, моим временем, мной. А я всецело отдавался, не замечая, как начинаю терять себя.  И я потерял.  Почему-то от этих слов глаза начало жечь. Антон хорошенько растер их, чтобы убрать мыльную пелену перед взором. Каждая строка откликалась в нём болью. Потеря себя — действительно страшная вещь.  Отношения становились натянутыми, непрочными, особенно когда я начал общаться с другими, налаживать контакт и искать друзей на стороне, потому что сам я никогда не проявлял никакой инициативы, и потому меня сторонились тоже. Оказывается, нужно было просто делать первые шаги и меньше выпендриваться.  Но ему не нравилось, что я начинаю интересоваться другими. Были баталии, он отчего-то был обижен на меня, а я не мог просечь, что ему от меня нужно.  И когда мы рассорились, он просто… и я впал в ступор, а затем, как пришёл в себя, — разозлился пиздец. Какого, сука, хуя. Вычеркнуто, почему?  Антон прикусил внутреннюю сторону щеки.  Блять, что происходит!  Почему он творит подобные вещи?  Псих.  Снова вырванная страница. В какой-то момент всё навалилось на меня разом: ссора с родителями, Олей, курево, побеги из дома по ночам, склоки с Ритой… И когда он…  Вычеркнуто, опять.  Сука.  Сердце ударило по ребрам, когда Антон прочитал следующее.  У меня случился нервный срыв. Антон на секунду оторвался от дневника, возводя взгляд к потолку. Чем дальше он заходил, тем тяжелее было вникнуть в написанное, потому что он сопереживал. Боялся того, чем всё может закончиться, боялся, что другого его могли обидеть, обойтись с ним слишком жестоко, а он не имел возможности помочь, вступиться, защитить… Как можно было довести человека до нервного срыва? Антону стало обидно до слёз. Это как наблюдать за тем, как мучают кого-то близкого и родного, но ты ничего не можешь с этим сделать. Я не знал, как он проявляется, но это однозначно был именно он. Разбил как-то лампу настольную, сорвался на маму, на Олю… Даже отцу нагрубил. Помню, как горло тогда от неустанных криков болело. Мне было стыдно за то, что я настолько несдержанный. Они ведь не виноваты… Не виноваты. Я не хотел этого.  Я пытался, блять, избежать того, что он делает, но это было бесполезно.  В какой-то момент я не выдержал и мы подрались. Я разбил ему губу, он же оставил синяк на лице. Пришлось потом из-за этого мудилы отчитываться перед мамой.  Я не помню, в какой момент, но возненавидел его. Всё мое желание находиться рядом исчерпало себя, оставляя за собой только неизбывную ненависть, которую я пытался глушить в себе. Я хотел, чтобы он оставил меня в покое, потому что находиться рядом с ним стало невозможным. Все его жесты, все действия и слова приобрели иной оттенок, они сквозили чем-то чёрным, нездоровым. Я шарахался от него, тем самым расстраивая, но не мог заставить себя поступить иначе. Тело реагировало именно так на раздражитель в виде него.  Я не знал, что всё сведётся к подобному, а если бы знал, то не одалживал бы ручку в тот злополучный день.  Не поверил бы той улыбке.  Не радовался бы тому, что он заговорил со мной. Он учился в параллельном классе, я старался держаться подальше, почти свёл контакт к нулю, но его это не устраивало.  Я не мог успокоиться, мне казалось, что он везде. Он рядом, точно поджидает меня под окнами.  Я устал и отчаянно хотел спрятаться. Впервые в жизни мне было страшно и одиноко, и помощи не у кого было просить. Я прогуливал уроки, засиживался дома, параноидально зашторивая окна. Я не мог есть, не мог уснуть, не думая о нём. Меня тошнило, от его присутствия бросало в дрожь.  В какой-то момент я подумал, что смог избавиться от него, я был так глуп. Ведь потом, когда ему нечем стало удерживать меня, чтобы я и дальше оставался подле него, и когда он понял, что я постепенно приобретаю свободу, что мне без него становится легче дышать, он совсем сошёл с ума. И сказал…  Сказал, что расскажет всё моим родителям.  Даже несмотря на то, что Антон не знал, о чём идёт речь, почему-то к горлу подступил ком. Он напрягся всем телом, задергал ногой, сжимая дневник в пальцах посильнее.  Я сначала не поверил в это, понятно было, что он пытается меня напугать, чтобы я вернулся, чтобы перестал бегать от него. Это был очевидный блеф… Но он не шутил.  Он никогда не шутил. Мурашки пробежали по затылку. Я увидел его около нашего дома, рядом с мамой. Они разговаривали, и в тот момент, когда мы пересеклись взглядами, я понял, что он не врал. Что этот псих может всё рассказать!  Что он может испортить мне жизнь.  Я дождался, когда мама уйдёт, и подошёл к нему. Я не мог больше выносить его, не мог видеть его лицо, мне было тошно слышать его голос. Я просто хотел, чтобы он оставил меня в покое, но мне пришлось терпеть его, чтобы не нарваться на хуйню. Он много не просил: так же курить вместе с ним, так же выбираться по ночам.  Я устал. До смерти.  Просто, сука, сдохни.  Мои дни стали невозможными, невыносимыми. Антон ощутил досаду и бессильную злобу, когда завидел ещё пару вырванных страниц. Он взмок под собственной футболкой, но ему было так плевать на это сейчас. И я начал привыкать к его присутствию, его привычкам и голосу. К тому, что мы постоянно курим, к тому, что он просит для него сделать, а я бездумно выполнять. Я чувствовал себя вымотанным, мне ничего не хотелось. Я срывался дома на всех: на папу, на маму, на Олю. Я никогда не забуду, как Оля посмотрела на меня, когда я выгнал её из своей комнаты. Никогда не забуду, что сказал ей. Я никогда не был с ней так груб, как в тот день. Я не могу простить себя.  Антон ощутил, как глаза становятся влажными.  Ох. Всё тяжелее. Мысль, что Оля подвергалась нападкам со стороны брата, уколола. Она ведь не заслужила плохих слов, но он понимал, что тот Антон поступал так не из большого желания. Он руководствовался своими чувствами и вымещал гнев на самых близких людей. И ненавидел себя за это. И тогда, когда я понял, что полностью теряю себя, решился на отчаянный, но верный шаг — покончить с ним.  Меня больше не волновали его угрозы, не волновали последствия. Я хотел освободиться, хотел, чтобы всё было, как прежде. Чтобы я больше проводил времени с мамой, папой и Олей. Чтобы помирился с Ритой, которая предупреждала, что мне стоит держаться от него подальше.  Я хотел спокойствия.  Скучной повседневности.  И, блять, я так хотел перестать травить себя этими сигаретами. Мне мерзко, мне плохо от них, я не хотел привыкать к такой жизни. Иногда смотрю на себя и думаю о том, кем я стал. Мне не нравится. Я так хочу бросить курить. Всё началось именно с них! Эти слова откликнулись в Антоне тупой болью, тревогой и стыдом. Мысль, что он самолично продолжает травить чужое тело, о котором так сильно хотели заботиться и уберечь от всего нездорового, убивает его.  Так иронично, так глупо.  Обладатель тела стремился к улучшению, но, даже когда на его замену пришёл кто-то другой, все эти вредные привычки никуда не ушли, они возобновились.  Антон никогда в жизни не чувствовал такого яростного отторжения к сигаретам, как в тот момент. Всего один абзац, слова о ненависти, о лучшей, здоровой жизни от человека, который, так или иначе, являлся им же, словно пробудили его от долгого, глубокого сна.  Ничто так остро не влияло на него ранее. Ни слова Павла Владимировича, ни Аристарха Вениаминовича, ни Дениса, ни Ромки. Ничто так не приводило в чувство, как эти строчки. Они несли огромную силу, имели такое влияние, что невозможно было им воспротивиться.  И только из-за них в Антоне что-то перемкнуло в момент.  «Я больше не хочу курить». «Я хочу жить». «Я хочу быть здоровым». «Хочу быть любимым». «Поступить в хороший институт, найти работу». «Хочу, чтобы родители гордились мной. Чтобы Оля хвасталась моими успехами перед своими подружками, а не стыдилась, избегая упоминаний обо мне». «Хочу помириться со своими друзьями. Извиниться за всё, обнять Володю и рассказать о том, как сильно я по нему скучаю. Хочу приходить к нему в гости, есть пирожки бабы Вали, играть в дурака вместе с Полиной, Бяшей, Катей и Ромой. Хочу, как прежде, сидеть с ним за одной партой и решать задачки по математике». «Хочу стать для Дениса опорой, хочу помочь ему». «Хочу перестать разочаровывать Бяшу». «Хочу заниматься английским с Катей». «Хочу увидеться с Виктором и Викой». «Хочу снова заявиться в кружок и податься на конкурс». «Хочу рисовать, как раньше». «Хочу быть тем, кому можно доверять и на кого можно полагаться». «Я хочу быть хорошим человеком» . «Хочу стать лучше» . «Я ХОЧУ СТАТЬ ЛУЧШЕ». Слова шли от самого сердца и были как никогда искренними и громкими. Антон этого желал по-настоящему.  Антон будто соприкоснулся с чужой душой, которая, так или иначе, в каком-то смысле, была его. Ему больно, когда тому Антону больно, тяжело читать за неимением возможности вмешаться, сложно смириться с тем, что он пережил. Потому что они одно целое. Потому что его желания как наждачкой по сердцу. Потому что Антон так беспечно пользовался этим телом, не зная, как сильно другой он хотел измениться и стать лучшей версией себя.  Потому что он должен любить себя.  Своё тело, своё эмоциональное состояние, своё здоровье…  Забота о себе говорит о любви к себе.  А он…  Блять.  Антон подметил полностью покрытую синим стержнем строку. Опять…  Ненавижу, ненавижу, ненавижу.  После этого в школе начался ад.  С каждой новой строчкой сердце дубасило по рёбрам, как ненормальное.  Поползли слухи. Я не понял, откуда они взялись. Я был готов к тому, что может произойти. Я не был трусом, не был слабовольным, я мог ответить что-нибудь колкое, чтобы защитить себя.  Некоторые страницы были неизбежно вырваны, что-то замазано слоем синего стержня, словно Антон отчаянно не хотел, чтобы кто-то знал подробности. Возможно, боясь, что дневник найдут родители.  Никто не прибегал к насилию, все ограничивались одними лишь оскорблениями и тычками в мою сторону, но только поначалу. Позже всё ухудшилось, и я начал ввязываться в драки, чтобы меня перестали трогать. Антону хотелось разорвать всё к чертям.  «Не обижайте его! меня» Я хоть и огребал, но и отвечал так же, потому что, блять, я не был терпилой. Не так уж и много человек ко мне лезло, всё же московская школа, все такие воспитанные, такие, блять, примерные. Я справлялся, несмотря на то, что некоторые были настроены против меня, и был приятно удивлен тем, что были и те, кто оставался равнодушен или поддерживал меня несмотря на детали.  Но чем чаще я думал о произошедшем, тем больше начинал загибаться.  И просто не смог с этим жить.  Одиночество снедало меня. Я хотел, чтобы всё было, как прежде. Ужасно жалел о том, что променял Риту на него. Если бы не мои глупые поступки, мы ведь могли, как и раньше, проводить время вместе, мои дни остались бы одинаковыми и скучными. Но как же я этого не ценил. Я так хочу с ней снова пить чаи в столовой, ругать за то, что она курит, и шутить по поводу её розовых волос. Так хочу обнять, извиниться за всё, пока она, обвиняя меня во всех грехах, будет лупить меня по спине и приговаривать своё любимое: «чмо ты белобрысое, прощён».  В какой момент я свернул не туда?  Почему меня сторонятся? Почему даже родители не обращают на меня никакого внимания?  Пап, когда ты в последний раз похвалил меня? Мам, почему ты игнорируешь меня?  Разве я настолько плох? Разве не заслуживаю вашей любви?  Антону пришлось сделать глубокий вдох, потому что панически боялся дальнейших подробностей. Его сотрясал тремор. Нет-нет-нет. Только не это.  Это не должно закончиться вот так.  В один момент мама что-то заподозрила и увидела мои ссадины. Она так долго и много плакала, что мне было невыносимо смотреть на неё такую: разбитую, встревоженную. Я не хотел доводить до такого, не хотел показывать, и я не мог смириться с мыслью, что ей пришлось узреть всю эту грязь. Они уговорили меня сходить к специалисту, но я ничего не мог из себя выдавить. Я не хотел открываться, не хотел быть честен, потому что о таких вещах не говорят.   С каждым днём моё состояние ухудшалось. Я не мог смотреть родителям и Оле в глаза. Я был уверен, что они всё знают. ВСЁ ЗНАЮТ. Моя паранойя достигла таких масштабов, что я начал закрываться в комнате и не впускать их, вынужденный жить в страхе и ожидании чего-то плохого.  Глаза Антона болезненно жгло, слёзы покатились по щекам.  Я больше не был примерным, я был курящим, запуганным, бросившим рисование… Я был другим, и не мог вернуться к привычному образу жизни. Я варился в этом целый год. Год…  И не смог этого снести.  Нет, он не может… Ну не может быть! Антон расплакался, сам того не замечая. Почерк начал значительно ухудшаться. Аккуратные линии, формирующиеся в буквы, становились всё более обрывистыми, более… Неразборчивыми, резкими и корявыми. Я встретился с ним в последний раз.  Сидел себе на лавочке и курил, никого не трогал. Мне было плевать на себя, на то, что я шляюсь где-то, пока идут уроки. Какая уже разница? Оценки давно на дне, и сам я из себя ничего не представляю. Разве можно вылезти из этой ямы?  Тошно, как же тошно.  Он присел рядом со мной, но держал дистанцию, словно боялся, что я сорвусь. Я не знал, что мне стоит ему сказать, я не звал его, он сам нашёл меня, всегда находил.  И сам же заговорил первым.  Антон сжал дневник в руках с избытком. Упоминание безымянного парня действовало ему на нервы. Нет вообще никаких описательных предложений, которые бы могли подвести к чему-то. Высокий он, или низкий? Рыжий или тёмный? Хоть какие-то опознавательные знаки, черты, чтобы Антон смог сформировать предположительный фоторобот у себя в голове. Но нет… Ничего нет! Ни имени, ни внешности, только вшивое «он».  Но и этого хватило, чтобы преисполниться ненависти.  Антон грубым движением руки вытер слёзы на щеках. Диалог выходил тухлым, но быстро перешёл в тираду. Я быстро вышел из себя, да и он тоже не скупился на выражения. Я встряхнул его, вцепившись в куртку.  Мне было тошно и больно, я ненавидел его, но в то же время во мне всё ещё теплилось то хорошее, что он для меня сделал. Я метался между двумя краями пропасти и не понимал, как мне следует поступить.  Его лицо было равнодушным, чужим… Той улыбки уже не было, не было чего-то положительного в нём…  И я сокрушался оттого, что, несмотря на всё говно, несмотря на то, что он сделал со мной, мне всё равно до смерти хотелось его обнять.  Антон застопорился.  Я точно помню, что я тогда сказал ему, и как он мне ответил. Тот разговор отпечатался в моём сознании перманентно.  Я сказал ему, что уже не могу это всё выносить, что я устал, что я не знаю, что мне делать. Что ненавижу его, ненавижу то, кем я стал.  Посмотри на меня, на себя тоже посмотри, блять! Кто мы есть? Тебе нормально продолжать жить так? Я просто…  Хочу умереть.  Он посмотрел на меня взглядом, полным равнодушия. Глаза были стылые, меня точно окунули в ледяное озеро. Я не знал этого человека, мне не были знакомы эти слова, этот низкий, пробирающий голос. Но я точно помнил, насколько мне стало не по себе, когда он ответил совсем скупо и сухо: «Так умри». Антону будто перекрыли доступ к кислороду.  Ну нет…  Не может быть, чтобы тот прислушался…  Голова разболелась. Антон уже был вымотан. Хоть дневник и не был особо наполненным, но и того, что было написано, хватало с лихвой. Его раздражали посторонние звуки, как если от них зависели дальнейшие события в дневнике.  Я и сам не заметил, как тогда выпустил его куртку, потому что был настолько потрясён сказанным и не мог поверить, что подобные слова, которые вышли из его уст, были обращены в мою сторону. Я не узнавал его. И ничего не сделал. Только шарахнулся от него и убежал домой.  Мне было страшно, я не знал, что мне делать, я потерялся в себе, перестал быть уверенным в своём окружении.  Я хотел поддержки. Когда пришел домой, я был уверен, что мне станет лучше, если мама меня выслушает, если Оля поговорит со мной, если папа, наконец, скажет что-то, что приободрит.  Но я не получил ничего из этого. Вместо ласки и поддержки я увидел свои альбомы, выброшенные в урну. Я не рисовал уже давно, бросил всё, не занимался ничем помимо гулянок по ночам, но, даже так, папа удосужился найти и избавиться от того, что мне было дорого.  Это оказалось вторым ударом, но я всё ещё мог выкарабкаться из ямы, все ещё мог снести трудности. Я думал, что хотя бы мама, или Оля…  Но нет. Мама впервые за последний год решила полистать мой дневник и, ужаснувшись плохим отметкам, наорала на меня.  Это было третьим ударом.  А Оля… Она не знала, как ко мне подступиться. Она боялась меня, избегала разговоров со мной, а до этого так отчаянно тянулась. Я обидел её, и был виноват в этом.  Четвертый удар оказался сильнее.  И, кажется, это окончательно выжгло из меня всё. Потому что он позвонил, и на звонок ответила мама.  Потому что от его голоса проступал холодный пот, и я дрожал, как при лихорадке.  Я тревожился так, что сходил с ума, потому что был уверен, что он всё расскажет.  И я понял, что достиг точки невозврата.  Он никогда не оставит меня в покое.  Я решился на то, на что не решился бы, будучи тем, кем я раньше являлся.  Но от меня ничего не осталось. И никого тоже не осталось рядом со мной. Родители игнорируют меня вот уже три месяца, Оля боится, Рита больше никогда не заговорит со мной, я даже не смогу извиниться. В школе меня считают отбросом и сторонятся меня. Оценки упали на дно, я ничего из себя не представляю. У меня нет мотивации. У меня больше никого и ничего нет. Я ничтожен. Я один.  Я никому не нужен.  Я не хотел жить.  Поэтому я наглотался таблетками.  Даже несмотря на то, что Антон уже знал это, его всё равно проняло слишком сильно. На что он надеялся? На то, что Антон одумается? Какой же бред! Он углубился в прошлое, не в настоящее и не в будущее. Ничего не исправить, его не остановить, ему не помочь, не дать слов поддержки, в которых он так отчаянно нуждался!  Антону хотелось запульнуть дневник в стену от бессилия. Но он решил поглотить всю эту боль без остатка, полностью погрузиться в историю. Раздрай внутри извёл его. Но меня нашла Оля, и меня увезли на скорой. Я не помню, как меня откачивали, но помню, как лежал в больничной палате в какой-то голубой пижаме и много спал.  И даже тогда…  Даже тогда я не получил должной любви, которой желал. Даже тогда папа не смог поддержать меня правильно, а мама боялась лишний раз со мной заговорить. И только Оля… Только Оля не отлипала. Я люблю её, но мне было стыдно смотреть ей в глаза после сделанного. Я ведь правда желал умереть. Разве она теперь сможет оправиться от увиденного?  Я понял, что не смогу это всё пережить, если не совру.  Потому сказал, что ничего не помню. Хотя бы так я не буду чувствовать вину перед ними.  На самом деле я всего лишь трус. Никто не спросил, как я, никто не поинтересовался, почему я решился на такой шаг. Либо они боялись правды, либо осторожничали, чтобы не усугублять ситуацию. Да и смысл спрашивать, если я ничего не помню? Но я чувствовал себя так, будто всем на меня плевать, и старался лишний раз не говорить много.  И мы переехали в поселок.  Переехали, а желание жить так и не прибавилось. Мне всё казалось бессмысленным. Я не понимал, что мне нужно делать, не знал, как поступать, не помнил, как вообще раньше себя вёл. Что я делал? Чем занимался? Я чувствовал себя пустым.  Но мне казалось, что всё нормализуется.  Что, возможно, я действительно смогу начать с чистого листа, ведь его здесь нет, он меня не сможет достать.  А не сможет ли? Я даже успел выйти на улицу и прогуляться по посёлку. В последний раз я был здесь лет так в двенадцать, когда бабушка ещё была жива. Свежий воздух немного бодрил, да и местные казались мне приветливыми, но липкое чувство того, что все всё знают, меня все равно не отпускало. Какой-то старичок по пути в магазин предупредил о неком маньяке, который шастает в лесу, поэтому я, разволновавшись, поспешил домой до того, как стемнеет. Смешно, конечно, переживать за свою жизнь, когда совсем недавно хотел распрощаться с ней. Поднялся наверх, настроение было немного приподнятое, я чувствовал себя немного лучше. Мне даже захотелось поговорить с родителями, извиниться за своё поведение, пообещать, что я стану лучше, заверить Олю, что всё будет хорошо, но зря я тогда так спешил. Возможно, если бы я пришёл чуть позже, всё было бы хорошо?  Никогда не забуду тех слов.  Мамины крики, папины язвительные комментарии…  Папа говорил, что она во всём виновата, не уследила, мол, глянь, что с ним стало. Что они бы не рисковали так, если бы начали уделять мне больше времени.  А мамины слова, полные отчаяния, ранили сильнее всего.  У Антона всё сжалось внутри. Она сказала, что было бы лучше, если бы она меня не рожала.  Антона проняло дичайшим отчаянием, злобой и неверием в совокупности. Все эти чувства переплелись, и он невольно задержал дыхание. Гулкое сердцебиение и грохот собственной крови — всё, что он слышал. Ему нечем было дышать, в сознании внезапно стало пусто, слёзы скопились, как тяжёлые свинцовые шарики. Ему словно сдавили горло, перекрыли кислород. Он сжал губы крепче и, прикрыв рот ладонью, задрожал всем телом, разрыдавшись от этих строчек так, как не рыдал до этого никогда. Как она могла?  Почему? Почему она так сказала?!  Это произошло сегодня. Сейчас я закрылся в своей комнате, дописываю последние строчки.  Я больше не могу думать. Всё то время, которое я потратил на восстановление, кануло в небытие. Мне было хорошо в посёлке, хоть поначалу я и противился сюда ехать. Здесь хорошие люди, я даже успел познакомиться с каким-то парнем. Он показался мне смышлёным. Но я так больше не могу.  Родители больше меня не любят.  Я сам виноват в том, что так поступил, что повёлся на него, что не был достаточно примерным, что продолжал рисовать, хотя папа требовал бросить. Возможно, если бы я выполнял все их хотелки, меня бы перестали так ненавидеть?  Мне жаль, что я разочаровал.  Мне жаль, что я нагрубил Оле.  Моя бедная сестрёнка. Прости меня, я правда очень сильно люблю тебя. Прости за то, что выгонял, за то, что грубил, за то, что избегал. Я никогда не забуду, как ударил тебя по коленке, когда я был зол, и у тебя остался красный след от моей ладони. Я ненавижу себя за это, как же я рыдал в своей комнате, как я мог? Мы так давно не разговаривали нормально, я так хотел стать для тебя опорой. Я никогда не ненавидел тебя, но заставил тебя так думать. Я рад, что научил тебя обороняться, рад, что ты умеешь за себя постоять. Ты умница. Быть может, тогда я не был совсем уж никудышным братом? Хочется в это верить. Хочется думать, что ты простишь меня.  Мне жаль, что я злил папу. И жаль, что мама меня родила.  Это конец моей истории.  Я рад, что смог поделиться, но мне не стало легче. Я спрячу дневник в каком-нибудь укромном месте, где никто не сможет его найти.  А если кто-то все же нашёл и читает это…  Глаза Антона взмокли по новой, щёки были липкими от слёз, шея влажной.  Простите.  И прощайте.  Нет, нет, нет! Антон судорожно начал перелистывать страницы в надежде найти что-то ещё. Что-то, что хоть как-то даст ему намёк, что тот Антон передумал, что он вернулся домой, что помирился с родителями, что извинился перед Олей.  Что он, блять, хочет жить!  Но страницы были пустые.  До тошноты чистые, белые.  Ненавистные.  Кожу усеяло мурашками.  Он чувствовал себя так, словно заглянул без разрешения в чужую жизнь, которую с особой тщательностью пытались скрыть от посторонних.  Опустошенный и зарёванный, Антон сидел несколько минут, отчуждённо пялясь в одну точку.  Он ведь хотел жить…  Он хотел…  Его убила не травля.  Не какой-то там парень.  А слова родной матери.  Находясь в смешанных чувствах, Антон закрыл дневник и медленно отложил его в сторону. Голова от количества информации начала болеть, затекли ноги в неудобном положении, в котором он находился все полчаса неотрывного чтения.  Единственный вопрос, который выбивался из остальных мыслей, был: «Как так?».  Как так?  Как же так?  Кто «он»? Какие отношения их связывали? Сколь нездоровы и странны они были? Что за страницы были вырваны? Что находится под слоями синего стержня? Что он хотел скрыть?  Антон будто прочитал хорошо продуманную историю, потому что ему не были знакомы такие мама и папа, он не помнил того, чтобы Оля его боялась… Хотя нет, такое было. Было, когда Оля топталась перед его дверью и робко спрашивала разрешение, чтобы зайти в его комнату, выглядя при этом такой нервной, словно готовилась получить отрицательный ответ и уйти.  Антон зарылся пальцами в волосы и сжал их до боли. И фразы, которые были сказаны мамой… Разве она могла произнести нечто подобное? Разве папа был рьяным противником его хобби? Что, чёрт возьми, произошло?!   Это всё никак не пересекалось с его родителями и сформировавшимися отношениями между ними. Папа был спокойным и поддерживающим его рвение в рисовании, мама чуткой и понимающей, а Оля лучезарной и любящей.  А то, что было написано в дневнике, до боли напоминало его прошлую жизнь.  Антону захотелось нервно рассмеяться. Значит, не было никакой лучшей жизни.  Маму и папу изменила общая трагедия, которая заставила их пересмотреть своё отношение, поменять мысли, отказаться от своих принципов и гордости, чтобы дать Антону задышать свободнее. Всё ради его счастья.  Мама действительно ничего не знала.  Подумать только…  Антон не имел права на них злиться, потому что их отношение не было обращено ему, не совсем ему, однако ощутимый осадок от истории всё же остался.  Блять.  Хотел найти ответы, а в итоге всё стало куда запутаннее.  Но ясно было одно: эта история послужила ему уроком.  Тот Антон растворился в другом человеке, перекроил себя, делал всё, лишь бы угодить, и в итоге сломался.  Антон ещё раз окинул взглядом дневник.  Его желание рисовать снова, бросить курить, сблизиться с родителями, извиниться перед Олей и вернуться к обычной жизни показало, насколько это всё ценно, и как же легко потерять.  Внезапно стало отвратительно на душе. От вкуса дыма, от того, как он затягивался каждый день, стремясь получить дешёвый дофамин.  Эти сигареты стали началом всего.  Они проложили путь к самоубийству.  Хочется помыть рот с мылом.  Мерзко.  Как же, сука, мерзко с себя! Хватит с него.  Тело двигалось автоматично.  Антон поднялся с пола, ощущая, как затекшие ступни начинает неприятно покалывать.  Он прошествовал к рюкзаку, залез в боковой кармашек, выудил пачку сигарет и, в последний раз задержав на ней взгляд, не раздумывая, выкинул в урну.  И почему-то задышал свободнее.  Точно всё гнилое и чёрное рассеялось в моменте вместе с выброшенными сигаретами.  Тело наэлектризовалось.  Он двинулся, нет, практически подлетел к собственному столу, выдвинул ящик и, чувствуя, как подрагивают руки от избытка чувств, вытащил забытый альбом и подаренные Ромкой карандаши, попутно кладя на стол с предельной осторожностью и трепетом. Ощущение, будто он не видел этих вещей уже давно.   Тот Антон дорожил рисованием, готов был продолжать пререкаться с отцом, рисовать в тайне того, и, даже испытывая сложности, он не останавливался.  А он… Он, имея свободу действий и поддержку от того же отца, просто бросил то, что самозабвенно любил.  Внезапно вспомнились собственные слова, проговорённые Ромкой:  «Если любишь — не теряй».  Антон не разводил драму, стараясь мыслить хладнокровно. Всё же это всё не касалось его напрямую, но от обиды и злобы хотелось на стену лезть. Возможно, если бы у него был шанс встретиться с другим собой, то смог бы сказать слова утешения ему? А потом, выслушав и его, обнял бы? Так жаль, что этого никак не узнать. Время было уже позднее, а от шквала плохого разболелась голова. Наверное, стоит попить чай перед тем, как уснуть, иначе, думая об этом слишком долго, он изнурит себя совсем. Хотя, к чёрту чай.  Завтра он проснётся и будет анализировать каждую строчку, а сейчас… Антон лёг на кровать тут же, предварительно выключив свет, сходу раздевшись и подхватив с тумбочки дневник. Комната погрузилась во мрак, сквозь тюлевые шторы едва просачивался свет уличного фонаря. Антон чувствовал себя вымотанным, будто насильно впихнул в себя гору информации, но в то же время…  Он был рад, что нашёл этот дневник. Что стал ближе к Антону.  Что узнал больше, чем мог себе только вообразить.  И что именно он открыл ему глаза на многие вещи.  Ведь вес собственных слов всегда кажется значительнее и выше.  Они убеждают, заставляют пересмотреть свои действия, кто мы есть, кем хотим стать.  Поэтому, даже несмотря на боль и страдания, которые нёс в себе этот дневник, он всё равно стал для Антона самым ценным сокровищем, открывшим ему дверь к самоулучшению, любви к себе и другим. К важности своего «я» и неправильности перекраивания себя под чужие хотелки. Всё же подстраиваться под близкого друга было ошибкой, но у того Антона не было кого-то, кто мог бы ему об этом сказать. И, даже не зная всех подробностей, Антон был безмерно благодарен.  И счастлив.  Что нашёл его под половицей.  Теперь мы разделим этот секрет на двоих.  Тебе бы от этого стало чуточку легче?