Back time

Со вчерашнего дня Антон держал дистанцию и почти не выходил на контакт с Ромкой. Причины были слишком весомые, чтобы делать вид, будто всё в порядке. Но стоило Ромке сообщить, что он уже дома, как внутри предательски шевельнулось знакомое желание всё замять. Ромка, похоже, привык, что ему многое сходит с рук, и потому рассчитывал, что к утру Антон остынет, а остальное как-нибудь само утрясётся. Как бы не так. Антон, конечно, не игнорировал его, не шарахался, и уж точно не вёл себя, как последняя сволочь. Но с детской вредностью всё же давал понять, что вчерашний разговор никуда не делся и просто так свести всё на нет у Ромки уже не выйдет. Риск снова растечься киселём был пугающе велик, но Антон держался молодцом, всем своим видом показывая, что тему опустить больше не получится.  На уроках приходилось избегать зрительного контакта, а ещё — демонстративно отсаживаться, когда Ромка занимал место рядом с ним на переменах, явно желая тем самым разговорить и заставить Антона снова обмануться этой улыбкой, щенячьим взглядом…  Пытался его коснуться: положить ладонь на плечо, привычно скользнуть пальцами по загривку, хотя бы просто поздороваться за руку. Но Антон пресекал на корню даже такие мимолётные попытки, будто обжигался. Это бесило почти до трясучки. И именно поэтому било так сильно. Потому что поддаться хотелось отчаянно. Хотелось вновь размякнуть под этими руками, позволить Ромке замять всё без слов, как он, похоже, и рассчитывал. Едва Ромка пытался перехватить его взгляд, как Антон спешно отводил свой. Старался говорить так, будто ничего не произошло — Антон отвечал сухо и коротко. Он не мог делать вид, будто все улеглось, зато Ромка с большой охотой игнорировал всплывшую проблему. Потому что, очевидно, опасался её.  Но Антон держался. С трудом, едва не скрежеща зубами, и всё же упорно отправлял Ромку в закат. Чтобы не зарывался.  Ромке это определенно не нравилось.  Поэтому поймал Антона на большой перемене, уже после второго урока. Антон как раз спускался по лестнице, сжимая в руке дневник, прошерстив его по десятому кругу, как сбоку послышалось негромкое: — Тох. Он сразу понял по голосу, кто это, и внутри неприятно свело.  Ромка привалился к стене, засунув руки в карманы штанов. Смотрел как-то слишком уж прямо. Без своей обычной наглости, ухмылки кошачьей. Даже слишком спокойно. — Отойдем на минуту, — произнес он с нажимом, но в глазах читался тревожный блеск. — Поговорить надо.  Антон пару секунд просто смотрел на него.  Потом молча кивнул. В глубине души он всё ещё надеялся, что Ромка сумеет переступить через себя и хотя бы немного открыться ему. И пусть надежда эта казалась довольно шаткой, Антону всё равно хотелось верить в лучшее. В курилке было почти пусто. Только тянуло табаком, штукатуркой и прохладным воздухом из приоткрытого окна. На подоконнике валялись окурки, возле стены стояла потрёпанная жестяная банка под пепел. Снизу доносились голоса с улицы, но здесь, в этой тесной серой каморке, всё звучало глуше. Антон остановился у окна, не оборачиваясь сразу. Ромка зашел следом и поплотнее закрыл дверь.  Он будто собирался с мыслями, и это уже само по себе раздражало. — Я вчера… — начал он, потом осёкся и выдохнул, с силой утерев лицо. — Короче, извини.  Антон наконец повернул к нему голову. «Извини». Ромка слишком вольно пользовался этим словом. И пусть в каждом его «прости» была искренность — их было уже недостаточно. Антону не нужны были извинения. Ни эти. Ни любые другие. Ромка стоял всё в той же позе, только взгляд сделался тяжелее. Не виноватый. Скорее напряжённый. Будто ему самому было неудобно от того, что приходится это говорить. — За что именно? — спросил Антон, не желая так легко прогибаться под этим взглядом. Он привалился к подоконнику. Рома поджал губы, затем глянул на него исподлобья:  — Да за всё это. — пробормотал он, потянувшись рукой к карману джинс. Выудил пачку сигарет, нервно вытащил одну и зажал между губ, — За то, что я психанул. — он похлопал себя по карманам в поиске зажигалки, — За то, что наговорил… — и выдохнул: — Ты не заслужил.  И это все?  Антону было муторно ещё вчера, когда он брёл домой в вечерней сырости и по десятому кругу перебирал в памяти Ромкины слова, его взгляд, эту колючую ершистость, с которой тот начинал обороняться, хотя никто на него и не наседал. Он уснул поздно, всё с теми же мыслями о нём. Думал о Ромке утром, по дороге в школу. Думал на уроках. На переменах тоже. Мысли возвращались к нему с какой-то навязчивой неотвратимостью, будто внутри всё зациклилось на одном и том же. И всё это время Антон надеялся, что Ромка хоть до чего-то дозрел. Что не станет опять отделываться обещаниями и извинениями. Что всё-таки уразумеет, в чём дело. Видимо, нет.  Антон, глуша в груди гулкое желание наехать, сдержанно кивнул. — Ладно. Ромка будто ждал чего-то ещё. Может, что Антон смягчится. Может, что скажет в ответ что-то теплое, жизнеутверждающее. Но тот только стоял, глядя на него невозмутимо, и в этом спокойствии уже начинала проступать усталость. — Ладно? — переспросил Ромка с ноткой опасливости, чуть прищурившись. Поднёс зажигалку к сигарете, прикурил и выдохнул дым через нос короткими рваными клочьями. — Ты извинился. Я услышал, — сухо ответил Антон, стараясь не переходить на грубый тон общения.  И вот тут между ними повисла тишина.  Неловкая, серая, как стены вокруг.  Рома отвёл взгляд первым, посмотрел на грязный пол, потом снова на Антона. Дым вышел из его рта и тонкой струйкой утёк в приоткрытое окно. Антон чувствовал, как внутри медленно поднимается злость. Не из-за самой ссоры даже. Из-за того, что всё опять сводилось к этому жалкому минимуму. Что Ромке так и не хватило мужества начать неудобный диалог. «Извини».  «Ладно».  Он стиснул дневник в пальцах и спросил прямо: — Ты готов поговорить?  Ромка замер и непроизвольно поморщился. Опять. Это повторялось снова. Сама перспектива поговорить будто вызывала у Ромки отторжение, почти брезгливость. А может, дело было в другом. Может, его коробило всё это «гейство» как таковое — сама необходимость обсуждать, как им теперь быть рядом, как уживаться, что кому нужно, а что, наоборот, неприемлемо. Ромка к такому явно не был готов. Он ведь и сам заранее предупреждал, что с ним будет трудно. Только Антон всё равно не думал, что каждое слово придётся вытаскивать из него клещами. Да и то, похоже, без толку. Антон видел, как взгляд его тяжелеет. Он поджал губы, а затем проговорил с нажимом: — Ром? Взгляд Ромки задержался на дневнике, и Антон спешно убрал его за спину.  Тот ничего не ответил, да и смотреть на Антона не решился. Потому что не мог. Только застыл на месте с сигаретой между пальцами, пока с неё медленно сыпался пепел. И этого оказалось достаточно. Антон коротко усмехнулся, но без радости. Вот ведь как.  Вчерашние баталии не дали ровным счётом ничего. Так что было не так? Антон снова оказался слишком мягким? Снова не отстоял себя как следует? Не додавил, не дожал, не сумел настоять? Неужели его терпение и уступчивость для Ромки уже давно выглядели как удобная безотказность — мол, поворчит, перебесится и всё равно проглотит? Это злило.  — Ясно. Он оттолкнулся от подоконника и направился к выходу. Говорить больше не о чем. Ромкино «извини» не стоило и ломаного гроша: оно ничего не меняло, только снова отбрасывало их к исходной точке. А Антон не собирался и дальше позволять на себе ездить. — Тох, подожди, — тихо кинул Ромка ему в спину, и в этом оклике вдруг мелькнуло что-то испуганное. — Ты просто… Будто он только сейчас понял, что этим всё и правда может закончиться. Будто до последнего ждал, что Антон всё-таки оттает, смягчится, как бывало раньше. Антон остановился у самой двери, но оборачиваться не стал. Погода снаружи стояла на редкость ясная. Солнце щедро заливало тесную курилку, цеплялось за Ромкины волосы, золотило их, высвечивало глаза. На душе было так скверно, что тянуло просто уйти, пока не развезло ещё сильнее. Неужели он и правда настолько размяк, что его слова перестали воспринимать всерьёз? Что всё сказанное им теперь звучит как что-то пустяковое. Такое, что можно переждать? В нем вообще видят… Равного?  — Что? — спросил он устало.  В ответ — тишина.  И от этого молчания стало уже почти смешно. Антон качнул головой. — Вот именно.  Антон положил руку на дверную ручку, собравшись ретироваться, как в спину швырнули бессовестно и безжалостно, как сырое мясо в животную морду: — А говорил… — голос дрогнул, а на последних словах стал тише, — Что любишь меня. Антон замер. На секунду у него внутри всё будто обвалилось, а потом сразу вскипело.  Медленно, тяжело, зло.  Какой же это пиздец. Хотелось подойти, схватить Ромку за грудки и встряхнуть так, чтобы мозги зашевелились в этой черепной коробке.  Он резко обернулся. Ромка стоял всё там же, только смотрел теперь упрямо, почти по-мальчишески, будто сам понимал, что бьёт ниже пояса, но всё равно не удержался. — Ты серьёзно сейчас? — тихо спросил Антон. Низко, практически враждебно. — Отвечай! Господи, да как так можно?  Ромка промолчал, но взгляда не отвёл. И эта попытка вывернуть всё так, будто дело в Антоновой любви, а не в том, что сам Ромка опять закрылся, — всё это разом подняло в нём такую злость, что даже голос слегка сорвался. — Не смей, — выговорил Антон наконец. — Ты сейчас решил ткнуть в это, потому что больше сказать нечего? Люблю. — выплюнул он гневно, — И что дальше? Это поменяло хоть что-то?  — Тох… — Ромка уязвленно замер, явно понимая, что перегнул палку. Вот только до него доходило с запозданием. — Я не то хотел… Вырвалось. Пиздец.  Антон изо всех сил сдерживал себя, стараясь не ляпнуть лишнего и не полоснуть словами по больному, но рассудок всё равно уже заметно сдавал. — Что «Тох»? — отзеркалил Антон Ромкины вчерашние слова, — Проблема в этом. И ты этим пользуешься. — последнее он оторвал от сердца, едва не морщась от боли: — Хотя сам меня не любишь.  Это прозвучало слишком обиженно, слишком жалобно — совсем не так, как Антон хотел. Вести себя по-детски он не собирался. Тем более что сам прекрасно понимал: даже то немногое, что Ромка позволял себе дать, уже было для него чем-то запредельным. И всё-таки разница была ощутимой. Ромку будто ударили наотмашь, когда как Антон продолжал, вытряхивая накипевшее:  — Тебе просто со мной хорошо, — глаза жгло, но он постарался говорить твердо, — Потому ты и не относишься серьезно. Я один пытаюсь это понять, один ищу во всём этом хоть какой-то смысл, а ты стоишь, — Антон указал на него рукой, — И ждёшь, когда оно само собой рассосётся. — он распахнул дверь, и выплыл наружу, пока не распалился вконец: — А не рассосется ничего, — закончил он глухо, прикрывая дверь, — Так и знай.

***

— Не мешайтесь под рукой. — заворчала Полина, усаживаясь за обеденный стол, — И не съедайте все сушки, пока чай готов не будет, а то я вас знаю. Если честно, к Полине Антон сегодня совсем не рвался. Он и без того едва собрал себя в кучу, ведь видеть Ромку сникшим хотелось в последнюю очередь. А сидеть рядом и делать вид, будто всё в порядке — и вовсе претило.  Но Полина, как назло, решила устроить общий учебный вечер и была в своём репертуаре, никакие отговорки её не брали. И это было так тяжело.  Весь день футболить Ромку, меньше разговаривать с ним, чтобы потом оказаться в одной комнате.  — Да кому сдались твои сушки, — протянул Денис с ленцой, стаскивая кофту и кидая её на стул. Удивительно, что в ней не сварился ещё. — Нормальную еду зажала, зато сушки выставила… — и с мерзким умилением пропел: — Хозя-ю-юшка. Полину пристыдить этим, естественно, не получилось. Она только сильнее посуровела. — Ты уже две умял, пока разувался. — Полина выгнула бровь, доставая из рюкзака учебники, пока на плите размеренно грелся чайник. — И спасибо, кстати, за эклеры. Где ты их вообще достал в нашей глуши? — Батя привёз, — буркнул Денис без особого энтузиазма, даже подобие улыбки выдавил. Антон едва сдержал вертевшееся на языке «всё нормально?». — Ну а я, как человек щедрый и святой, решил поделиться. Вы ж у меня такие хорошие… Катя тихо засмеялась, приглаживая волосы и садясь поближе к окну. За последние дни она стала более разговорчивой, почти липла к Антону, — в хорошем смысле, — и беседовать с ней на разные темы было здорово. — Надеюсь, мы сегодня не просто так просидим, а реально хоть к чему-то подготовимся, — она раскрыла тетрадь и пригладила листы. — Потому что, если честно, с вами я в продуктивный день верю не очень охотно.  — Да не гунди ты раньше времени. — подал голос Ромка, выглядевший не особенно бодрым, но старающимся создавать вид невозмутимости, — Ща как впряжёмся… Извилины заработают. То, что Антон сидел прямо напротив, только усугубляло положение. Он тосковал по Ромке до неприличия сильно. Каждая грубость позже отзывалась чувством вины, а вслед за ней приходилось ещё и наблюдать, как Ромка всё сильнее уходит в себя, как грустит и грызет ногти. На сердце было тяжело, но Антон понимал, что давать поблажку и себе и ему больше не стоит, а то так и протопчутся на одном месте. Володя плюхнулся на стул рядом с Ромкой с таким страдальческим выражением на лице, будто его не на подготовку к экзаменам позвали, а на очередной субботник. Мелькнула забавная мысль, что лица у них с Ромкой сейчас практически идентичные. Оба были не в духе. Вот только если с Ромкой было всё ясно, то в случае с Володей — непонятно. Может, дело в Денисе?  — Я, если что, предупреждаю, — произнёс Володя кисло, вытаскивая тетрадь по математике, — если мы сегодня полезем в логарифмы, я пойду домой. — Не пойдешь, — отрезала Полина, пододвигаясь к нему с сардонической улыбкой на лице, — Сначала логарифмы, потом русский. — она приобняла его и чуть потрепала по плечу, — И без нытья давай, иначе правда плешь оставлю.  Володя закатил глаза. Вид у него и без того был так себе, и причины для этого имелись. Полина, по сути, выволокла его из дома почти насильно. Он орал, упирался, хватался за дверные косяки, а она тянула его за футболку и грозилась отлупить, если он сейчас же не прекратит устраивать цирк. — Как ты достала меня, коза. Антон фыркнул, сидя между Денисом и Катей, но настроение всё равно слегка портило то, что Володя оказался не рядом. Поговорить с ним хотелось. Их общение в последнее время заметно редело, и это тревожило. Но Антон опасался наткнуться на двусмысленный вопрос по поводу Ромы, поэтому не решался оставаться с Володей наедине.  — Как баба Валя? — спросил Антон, пока ещё удавалось поймать Володино внимание. — Все хорошо у неё? Я её так давно не видел… Володя аж просиял, заслышав обращение Антона к себе: — Да всё нормально. Вчера в город мотались, набрали там всякой утвари по дому. — Он качнул головой и улыбнулся краешком губ. — Вы уж извините, что не вышел тогда. Правда некогда было. Денис глянул на него исподлобья, но, как ни странно, никак не прокомментировал сказанное — что очень настораживало.  Да что вообще происходит со всеми?  — Ага, как же, — злорадно подхватила Полина, покрутив в пальцах ручку, — Ты и сегодня бы не вышел, если б я тебя пинком из дома не выставила. — Не начинай, дура! Ромка на Антона почти не смотрел. Или, может, просто старательно избегал взгляда. От этого у Антона только сильнее сводило в груди. Как долго он будет отмалчиваться и не идти на уступки? Было ясно, что ему это дается с огромным трудом, но терпение Антона легко давало трещину: хотелось уже силком вытащить из него ответы, а Ромка только закрывался, отводил глаза.  И всё чаще в голову лезло горькое, почти унизительное: он вообще скучает? Или это одному Антону так тяжело? В любом случае, они пришли позаниматься.  Так что не стоит излишне концентрироваться на нем. Не смотреть на Ромку подолгу, не ждать от него ничего, не выискивать по голосу, по лицу, по жестам, — изменилось ли что-нибудь после всех распрей. Все равно толку от этих наблюдений ноль. Полина хлопнула ладонью по учебнику. — Всё, открыли двадцать шестой вариант. — кажется, она одна была настроена на учебу, — Денис, читай задание. И погромче, пожалуйста, чтоб все вникли! Денис с кислым лицом лениво подвинул к себе сборник.  — Найдите значение выражения, — начал он, щурясь, затем нацепил очки и уткнулся в страницы. — Два в степени логарифма по основанию два от семи… — Боже блять, — перебил Ромка, вскинув руку: — Я уже не могу. Щас стухну. — Да заткнись ты, тут лёгкое, — бросила Полина, подтянув сборник к себе. — Смотри. — она ткнула пальцем в страницу: — Основание и степень совпадают. Значит, просто семь. — А если бы не совпадали? — спросила Катя, протяжно зевнув, и Полина закатила глаза. — Тогда бы вы так и страдали тут всем колхозом, — влез молчаливый до этого Бяша. Он провел пальцем по столу, будто оценивал на наличие пыли, — Достала она меня, на, сил нет. Учеба эта.  — Ты сам-то хоть что-нибудь понял? — повернулся к нему Антон, лишь бы чем-то себя занять. — Хочешь, объясню?  — Я понял, что семь — хорошее число. — буркнул Бяша. — А остальное всё мимо ушей. — Господи, — вздохнула Полина, как вымотавшаяся мать. — Бяша, вот как ты дожил до одиннадцатого класса? Нет, как ты до своих лет-то дожил? — На авось, — Денис рассмеялся, когда Бяша показал ему средний палец. — Понятно, — красноречиво протянула Полина, поднимаясь со стула. — Я нам чай налью пока, а вы разбирайтесь… Антон пытался поместить в голову Бяши хоть какие-то знания. Это давало ему возможность меньше пересекаться взглядом с Ромкой, меньше думать о ненужных вещах, и больше концентрироваться на учебе. Однако все равно чужой топкий взор на себе практически осязал.  Ну вот что ты хочешь?  — Кать, помоги кружки отнести! — донесся Полинин голос, которая стояла у столешницы с разлитым чаем. — Мне лень туда-сюда мотаться.  — Сейчас! Кружки были все разные: с отколотой ручкой, с какими-то пестрыми розами, одна вообще с надписью “Сочи-2001”, — Денис заулыбался, когда она ему досталась. Антону вручили тёмно-синюю, с облупленным краем. Чай был крепкий, сладкий и слишком горячий. Пару раз обжег язык. Но, что удивляло — ребята действительно занимались. Даже Ромка одними губами зачитывал задание, вдумывался, что-то чиркал в тетради. Бяша после десятого объяснения Антона начал что-то понимать, и этот прогресс очень радовал. — А с сочинением что вообще делать? — Катя задумчиво поджала губы, анализируя собственный текст, — Я не понимаю, как его нормально писать. Я его переписала раза три уже.  — Потому что ты воды нагоняешь, будь здоров, — заумничал Ромка, уткнувшись в задачник. — А толку ноль, суть не передаешь главную. Попробуй просто сократить… Антон не хотел, но всё равно среагировал на его голос. Глазами скользнул по напряженному, сосредоточенному лицу, по пальцам, запачканным в машинном масле. Сердце почему-то дрогнуло. Возможно, от того, что ему отрадно было видеть Ромку так близко. Или от осознания, что он и правда старательно учится.  Катя, впрочем, не обиделась. — Спасибо, Ромочка, очень поддержал. — она съехидничала, — Дал совет бесполезный.   — Я ж по делу сказал, — ответил он хмуро, случайно цепанув глазами по Антоновым, сконфуженно тупясь снова, — У тебя нормально мысль идёт, а потом ты начинаешь вокруг неё топтаться, будто объём добираешь.  — Она и добирает, — вставила Полина не со зла. — Зато какие красивые описания… — Катя обиженно надулась, и Полина, кашлянув, поспешила помочь: — Вот смотри. Сначала нужно короткое вступление... Потом описываешь проблему. Потом позицию автора. Приводишь пример… И своим мнением делишься. Всё, думаю… — А если мысль очень хорошая выходит, — протянула Катя почти печально, — И не хочется от неё отказываться? — Тогда в конец сунь, — посоветовал Бяша, неохотно взявшись за ручку, — Не прогадаешь. Бля буду. Антон невольно усмехнулся и сделал глоток чая. У Полины на кухне уже стало совсем уютно. Деда Харитона не было дома, и им никто не мешал грызть гранит науки, переговариваться и свободно шуметь. — Антон, — Антон даже не сразу понял, что Катя обращается к нему. Та слегка склонилась, подвинув к нему свою тетрадь, — А глянь вот тут, я правильно написала? «Автор поднимает проблему общества». Хотелось, конечно, отмахнуться и буркнуть, что голова уже не работает. Но Катя спросила так мягко и по-доброму, что проигнорировать её Антон уже не смог бы при всём желании. — Нормально, да, — он поправил очки, вчитываясь в написанное, — Только лучше будет звучать, если ты напишешь не «поднимает», а «затрагивает проблему». — Точно, — кивнула Катя, чуть оживившись, — А дальше? Антон поправил очки. — А дальше…  Ромка в этот момент поднял глаза, и они с Антоном всё-таки встретились взглядами. Снова. Буквально на секунду. Но и этого хватило, чтобы жар прошил. Антон тут же сместил вектор внимания в сторону. Слишком уж быстро, и оттого очевидно, что он намеренно Ромку избегает. Да и без того было ясно, что уж теперь печься по этому поводу?  Сидеть в одной комнате, пить чай, обсуждать логарифмы и сочинения — это, конечно, проще, чем выяснять отношения. Но легче от этого не становилось. Просто всё теперь скрывалось под слоем непринужденности. Бяша тем временем уже третий раз перечитал одну и ту же страницу, совершенно не скрывая, что ничего не понимает. — Володька, — позвал он Володю. Тот лениво поднял на него глаза. Антону казалось, что он вообще не здесь. Мало разговаривает, ещё и в стул врос, не отходит даже в туалет, не разминается, — А вот если в уравнении икс в квадрате и ещё что-то — это всегда дискриминант? — Если это квадратное уравнение и ты решаешь его по общей формуле — тогда да, используют дискриминант. Но не всегда он нужен. — назидательно ответил Володя, отпивая из своей кружки.  — А если не квадратное, на? — запаясничал Бяша, — А бывает круглое?! Володька!  Честно говоря, в доме Полины почти ничего не изменилось. Комнаты всё так же заставлены знакомой мебелью: на кухне — большой стол посередине, продавленное кресло в углу и диван у стены, старенький холодильник, плита, коричневые деревянные шкафчики с чуть потёртыми ручками… Антону от этого делается одновременно тепло и тяжело, будто он не в гости пришёл, а внезапно шагнул обратно в собственное прошлое.  Раньше он таскался сюда постоянно — помогал деду Харитону с огородом, перетаскивал тяжести, с которыми худенькая Полина в одиночку бы не справилась, чинил что-нибудь по мелочи, даже уборкой они занимались вместе, ругаясь из-за ерунды и срываясь на смех от одного взгляда друг на друга. Да господи, Полина ему даже дарила цветы каждое лето, хотя он тысячу раз просил так не делать.  — Это ещё почему, хам неблагодарный!? — возмущалась она, пихая ему в лицо охапку сорванных васильков. — Я вообще-то старалась, луг обчищала, а ты мне что?  — Не мужественно это — цветы получать. Вот если б я нарвал — другое дело, — невозмутимо отвечал Антон, за что получал по лицу тем же букетом, — Да хватит, дура! У меня уже аллергия…  — Рот закрой и принимай. И чтоб больше не отказывался, иначе я обижусь. Очень. Сильно. Обижусь. Антон со вздохом забирал букет и морщился, на что Полина, мечтательно вздыхая, ворковала: — Они такие… Синие. Прям как мои глаза, смотри! — даже голос фальцетил. — Да, и правда похоже… — фыркал Антон, находя забавными её комментарии.  Теперь всё это ощущается каким-то зыбким, далеким, почти болезненно тёплым наваждением. — Кому ещё? — Полина влила кипяток в свою кружку, — Надо будет потом в погреб за компотом спуститься… Вишневым. Деда его недавно сварил, попробовать надо. — Мне, — сразу отозвался Володя, протягивая кружку, — Я люблю чай. Только я бы на черный хотел поменять… Ненавижу зеленый! — И мне ливани, — подхватил Денис, устало потирая глаза. Сегодня он не такой активный, как обычно. Что-то не так, — Только сахара кубика четыре положи… — Сколько?! — Полинин голос так сорвался на фальцет, что пришлось непроизвольно морщиться. Она тут же с шумом поставила чайник на плиту, — А жопа твоя не слипнется? Это ни в какие рамки! — Во началось, — буркнул Денис, когда, подцепив вазочку с кубиками сахара, Полина огрела его по руке, — Жалко тебе, что ли, для друга сахарку!  — Чтоб друг к тридцати годам потом откинулся от сахарного диабета? Нет уж, Денчик, — сладко пролепетала она, подтаскивая вазочку к себе, — Я в такое не играю.  — Поль, от четырёх кубиков диабет не случается… — назидательно вставил Денис, на что Полина только больше распылилась:  — Не от четырёх кубиков, а от твоих пищевых привычек, чудовище!  Денис искренне оскорбился.  — А мне покрепче сделай, пожалуйста, — напомнил о себе Бяша, оторвавшись от учебника. — Люблю, когда почти чифирь получается.  — Рано тебе покрепче, — бросила Полина, оказавшись у него за спиной и заботливо проворковав: — Ребеночек.  — Полька, я выше тебя на сантиметров десять вообще-то, на, — чуть было не обиделся Бяша.  — Своей мамы ты тоже на сантиметров двадцать выше. — парировала Полина. Всех сегодня закошмарила.  И снова ударились в учебу.  — Армия, налоги, территория, власть, — загибал пальцы Денис. Антон не успел понять, о чем идет речь. Информация шла как через вату. Но сквозящее напряжение в голосах он распознал точно.  — Ещё суверенитет, — вставил Володя, и Денис, подняв на него глаза, ответил почти сквозь зубы:  — Я и шёл к нему, если что. — Полчаса бы шёл. — в тон вставил шпильку Володя, скрестив руки на груди и развалившись на скрипучем стульчике. — А я тебе подсказал просто.  Денис лишь качнул головой и вздохнул: — Не мешай.  Не мешать? Вот это уже серьезно.  Володя только коротко поджал губы, и этой секундной заминки хватило, чтобы Антон безо всяких слов понял, что тому как минимум обидно. Денис даже не подшучивал над Володей, как делал это обычно, не вставлял глупых комментариев, не, прости господи, флиртовал, начхав на присутствие остальных.  Вопрос так и вертелся на языке, но Антон его проглотил. Неправильно это как-то — самому скрывать всё, что творится между ним и Ромкой, а потом лезть к Володе с допросами. Пришлось прикусить язык и притушить воспалившийся интерес.  Меня не касается.  Катя уже переписывала план сочинения начисто, Бяша честно пытался решить задачу с помощью Денисовой подсказки, а Полина у всех уперто проверяла, правильно ли поставлены ударения в словах. — Звонит, — произнесла она строго, закатывая глаза в сотый раз за сегодняшний день, — Неужели так сложно запомнить?  — Да знаю я, — отмахнулся Ромка, пытаясь забрать свою тетрадь. — Хватит меня мурыжить. Задрючила уже! — Тогда не говори “звонит”. Антон всё это слышал и невольно улыбался. Почти. Потому что стоило Ромке заговорить снова, особенно, если он обращался не к нему, а к кому-то другому, как внутри всё равно поднималась мутная, тупая тоска.  От того, что вот он, рядом. Сидит, как ни в чём не бывало, листает задачник, пьёт чай, ворчит, иногда усмехается. Но у Антона в голове всё равно неустанно крутилось вчерашнее… И сегодняшнее в том числе.  И это огорчало. Это вызывало жужжащие тревожные мысли, что он один переживает, что только ему важно сохранить эти странные отношения.  А Ромку будто это все не трогало. Или не так сильно, как самого Антона. Как-то быстро его настроение улучшилось, если сравнивать с тем, что было утром.   — Тох, братан, — Антон рассеянно повернул голову к Денису, моментально натыкаясь на сверкающий взгляд и широкую улыбку вдобавок. И это ощущалось, как мягкое дуновение ветра по кровоточащей ранке, — Тебе ультрафиолет ещё нужен?  Антон и сам не понял, как оживился в момент:  — Да! — он выразительно посмотрел на Дениса, спрашивая осторожнее: — А у тебя что, есть? — А то, — Денис шкодливо подмигнул и в следующую секунду выудил из кармана брюк зажигалку. Антон непроизвольно прищурился, не сразу понимая, к чему тот клонит. Но Денис просто перевернул зажигалку и нажал на кнопку. Синий огонёк больно резанул по глазам. — Во, я про неё забыл. Жига старая, газ давно кончился, а фонарик ещё пашет. Бери, если надо. Антон растерянно замер, уставившись на спасительный фонарик: — А можно?  — Тох, — Денис с видом мученика выдохнул. — Я её вчера весь вечер вынюхивал, всю комнату перерыл. Мне она сто лет не нужна, но ты ж спросил, вот я и… Антон даже не дал ему договорить. Резко подался вперёд и крепко обнял его — быстро, благодарно, с такой искренней радостью, что Денис аж растерялся, когда его с силой стиснули чужие руки. Почти до хруста костей.  Даже не столько от фонарика так разошелся, сколько от того, что Денис запомнил, хотя он поинтересовался всего один раз. — Спасибо, спасибо, спасибо! — Антон сжал его покрепче, рассыпаясь в благодарностях, качая его в стороны, как неваляшку, — Мне это правда надо было! Я думал в город с папой поехать, поискать..! Денис фыркнул, и его ладони мягко легки на Антоновы лопатки:  — Да че уж там. — в голосе отчетливо звучала улыбка, — Обращайся.

***

— Всё, хватит. У меня мозг уже в кисель, — протянула Полина, резко выпрямившись. — Давайте-ка все теперь отдохнем, выдохнем…  Она поднялась так бодро, будто и не сидела весь вечер, и подошла к музыкальному центру, который стоял на тумбе у стены.  Серый, чуть потертый, с двумя колонками по бокам. Полина нажала на кнопку, покрутила что-то, настраивая громкость, потом ткнула наугад что-то на панели. Через секунду комнату заполнила музыка. Не слишком громкая, но достаточно оживленная. Антон с досадой подумал о том, что было бы хорошо уже на этой ноте пойти домой. — Во-от, — довольно проговорила Полина, подбочениваясь. — А теперь встали все. Живо! — Зачем? — насторожился Володя, которому точно было неохота идти на поводу Полины, которая, неожиданно быстро оказавшись перед ним, схватила его за руки и заставила встать, — Ну нахер… — пробормотал Володя опасливо и попытался свинтить, но не тут-то было: — Разомнемся, индюк! — она защелкала пальцами под музыку, потянув его за руки в центр комнаты, — Дава-а-ай. — Я не подписывался, — тут же заявил он, но послушно покружился вместе с Полиной. Это выглядело до того забавно и тепло, что Антон заулыбался против воли, — И, честно говоря, музыку ты подобрала на любителя.  Полина тут же оскорбилась, щелкнув его по носу: — Тебя никто и не спрашивал. Это ж не «лунная соната»! Катя засмеялась, уже поднимаясь с места. Она вообще оживилась сразу. Будто только этого и ждала. Быстро убрала пряди волос за уши, отодвинула тетрадь подальше и вышла к ним. — Ну всё, — развеселилась Полина, ткнув пальцем в сторону остальных. — Поднялись, лодыри. Быстро, быстро-о! — Да не-е, — простонал Бяша, спрятавшись за раскрытой тетрадью. — Не хочу я, ну их к лешему, эти пляски. — Я сказала: вставай! — проорала Полина. Она подошла к нему, ухватила за запястье и потянула тяжелую тушу на себя. Бяша упирался для приличия секунды три, потом всё-таки встал, делая вид, что его ведут на казнь. И всё-таки Антон сумел различить на его щеках едва заметный румянец.  — Я деревянный, на, — предупредил он, перебирая собственные ноги, — Щас опозорюсь только. — Ничего, мы тебя как-нибудь расшевелим. — Полина шкодливо подмигнула, затем подошла к выключателю и вырубила свет, — Во-о-от, совсем другое дело, пацаны! — Дура, хватит так разговаривать. — шикнул на неё со смешком Володя, когда она подлетела и обняла его, — От кого нахваталась только этой дурости. — От вас, дорогие мои. Все от вас, — не осталась в долгу Полина, лепеча сладким голосом. — С кем наберешься, от того и поведешься… Антон рассмеялся, но только наблюдал.  Он не особо был настроен на всё эти танцы, на весь этот натужный всплеск веселья. Изображать подобие радости ещё куда ни шло, а танцевать, будто на душе легко — это уже сюр. У него не было никакого желания заниматься этим… Взгляд скользнул к привалившейся в углу туше.  …И Ромке, судя по всему, тоже.  В комнате гремела песня ночных снайперов — «катастрофически», разливала в сердцах щекотливое чувство безудержного веселья, но Антон больше вслушивался в строчки самой песни, нежели наблюдал за тем, как остальные покачиваются, дурачась и держась за руки.  Катастрофически тебя не хватает мне Жгу электричество, но не попадаю я Воздух толчками и пульс на три счёта. Бьёт в переносицу: я знаю, всё знаю Но катастрофически тебя не хватает мне Катастрофически тебя не хватает. Едва прогремел припев, как Володя, Денис, Полина с Катей и Бяша начали отскакивать от пола как ненормальные.  — Катастрофически тебя не хватает мне, жгу электричество, но не попадаю я! Пол вибрировал под тяжестью тел, смех разливался по комнате, и теплый свет фонаря, ложившийся из окна, мягко накрывал чужие веселые лица. Денис сначала только глупо покачивался в сторонке, но всё-таки втянулся, начал отбивать ритм ногой и подпихивать плечом Катю, чтобы та танцевала без стеснений. Раскрепощал как мог. Бяша, конечно, изображал что-то совсем дикое, больше похожее на драки с собственной тенью, чем на танец, и от этого было очень потешно.  Щеки болели от смеха. — Антон! — окликнула Катя его внезапно. — он едва успел поднять голову, как она уже оказалась рядом. — Ты чего там врос? — она схватила его за руку, и он растерялся моментально, не совсем понимая, куда именно его ведут, — Пошли. — Кать, я не…  Ладони у неё были тёплые, пальцы цепкие, уверенные, и тонкие, нежные, девичьи.  Антон на секунду задумался о том, какие руки у Ромы: жесткие ладони, трудившиеся на СТО, повидавшие ни одну драку, часто мозолистые, с потемневшими фалангами пальцев. Хватка его тяжелая, совершенно не мягкая и не осторожная. А у Кати… Все по-другому. И эта разница почему-то вызвала странный диссонанс. Едва он позволил этой мысли вспыхнуть, как Катя, откинув волосы назад, потянула его в центр комнаты, к остальным, смеясь так, будто затеяла какую-то пакость. — Кать, ну подожди… — Антон постарался улыбнуться, но его хватило только на кривоватую ухмылку. — Столько в тебе энергии… Завидую. — Ага, с лихвой! Я с тобой поделюсь, не нуди. — откровенно кокетничала она, звонко посмеиваясь и поочередно начиная дергать его за ладони: сначала одну руку к себе, плавно, волной, затем вторую. — Ты совсем уже тухлый, давай-ка улыбнись, дурачок!  Она крепче сжала его руки и качнулась назад, утягивая за собой. Антону пришлось шагнуть следом.  Потом ещё раз.  И ещё.  Катя быстро поймала ритм, закружила его в танце. Вышло чуть неловко, но легко. Он едва не сбился, чуть не наступил ей на ногу, она засмеялась ещё звонче и только сильнее стиснула его ладони. — Не тормози, Петров! — теплый свет лампы выхватил лёгкий румянец на её щеках, и Антон на секунду залип. — Если огонь — пепел, тень — это часть света. Счастье моё, где ты?— заорала она ему в лицо дурашливо, едва включилась песня Би-2 — «Счастье». — Кать… — он мямлил так глупо, но никак не мог в полной мере расслабиться.   — Только в руках ветер, — продолжала она, указывая на него пальцем, свободно отдаваясь песне. Антон даже восхитился её уверенным движениям, — Был, а теперь нету. Счастье моё, где ты? Песня не была энергичной, под неё можно было только пассивно двигаться, но даже так Катя умудрилась сделать из момента конфетку. Она крутанула его ещё раз, уже увереннее, и сама закружилась тоже, так что её волосы мазнули по плечам, а юбка чуть качнулась по коленям.  Движения у неё были плавные, аккуратные, выверенные. Всё выходило как-то живо, весело. Антон, сам того не заметив, тоже начал смеяться. Его можно было сравнить с куклой, которую дергают за ниточки, но неловкость постепенно отпускала рядом с ней. — И за тобо-о-ой следом, где никогда-а не был, между землей и небом, — она щелкнула его по носу, потянулась рукой и убрала торчащую прядь с чужого лба. Заулыбалась широко и ласково, — Бьется в окно-о ветер, ночь как коне-е-ец света. Счастье моё, где ты? В какой-то момент она отпустила его ладонь, прокрутилась под его рукой и снова поймала её в воздухе.  Всё это ощущалось так лёгко, что Антон наконец немного выдохнул. — Ну вот, — довольно произнесла Катя, не переставая двигаться. — Можешь же. Все ты можешь! — Потому что ты меня заставила. — заулыбался он, с теплотой на сердце подмечая, как Бяша кружит Полину в танце, застенчиво опуская глаза. — Сам я далек от плясок всяких. Без тебя не смог бы… — Потому что с тобой иначе нельзя. — Катя смешливо прищурилась, и в этот момент Антона как обухом ударило. Под взглядом Кати он как-то… Застеснялся. Как будто она смотрела на него, как на идеально высеченный памятник. И это ощущалось довольно явственно, и оттого — обжигало.   Полина, проходя мимо, ободрительно хлопнула его по плечу и проворковала смешливо: — Опа-а, кто это у нас ожил наконец. Ну умница, ну голубчик! Так держать! — Не сглазь, — ответил Антон, нервно хохотнув, подмечая с неохотой, что она направляется к Ромке, чтобы его тоже вытащить на «танцпол».  Антон не мог расслышать, о чем они говорят, но диалог закончился довольно быстро: Ромка, отмахнувшись, что-то ей ответил и прошествовал к выходу из дома, попутно выуживая пачку сигарет из кармана штанов.  Покурить отошел. — Да не зажимайся ты так, — произнесла Катя громче, всё ещё улыбаясь слишком уж ярко и радушно. — Я же тебя не съем. — Это пока, — подхватил Антон со смешком, и она, довольно засмеявшись, проговорила не в своей манере ласковее: — Вот, уже лучше стало. Так и продолжай. Антон не понимал, что именно она от него хочет, но постарался лишний раз не концентрироваться на этом. Его волновали куда более насущные вещи. Например: куда Ромка решил запропаститься в разгар всей этой «вечеринки».  Надеюсь, он вернется.  Почему-то в груди засело неприятное предположение, что Ромка мог просто уйти без предупреждения. Просто потому что расстроен и потому что сейчас не хочет видеть Антона. Но Антон так сильно успел по нему соскучиться, что ему хотелось простого, почти наивного исхода: чтобы Рома всё-таки переступил через себя. Но реальность каждый раз осаждала его мысли, напоминая, что здесь не бывает удобных развязок. Антон держал целую прорву разных мыслей, и все они скатывались в мрачные предположения. Может, Ромка всё-таки все обмозговал?  Едва он об этом подумал, как комнату затопила музыка иного рода. На смену шуму пришла медленная, спокойная, чуть приторно-романтичная, под которую обычно решаются на медленный танец. Би-2 — «Молитва». Тише, души на крыше Медленно дышат перед прыжком Слышу все твои мысли То, что нам близко, всё кувырком Антон только успел скептично хмыкнуть, как Катя сделала короткий, нарочито чопорный реверанс и вытянула ладонь, едва заметно улыбаясь. — Приглашаю Вас на танец, сударь. — голос её так и сочился уверенностью. Антон даже на секунду оторопел, отвыкший видеть её такой решительной, — И только посмейте мне отказать.  Антон почему-то смутился.  До странного.  Потому что Катя была сегодня необычайно инициативна и прямолинейна. И почему-то все свое внимание отдавала одному ему. Вероятно, заметила, что Антон отсиживался в углу не в духе, и решила таким образом поддержать? Чувство благодарности разлилось по телу, и Антон без лишних слов взял её руку в свою.  «Так странно, — снова подумал он, ругая себя за подобные навязчивые мысли, — Её рука заметно меньше».  Не сравнивай.  Бяша уже утянул Полину в медленный танец. Он — высокий, она значительно меньше него. Он — смотрит с любовью, она — тоже. И это так нормально, так… Правильно.  В груди запекло.  А они с Ромкой?  Они ведь никогда не будут выглядеть рядом друг с другом настолько органично и непринуждённо. Никогда не смогут обозначить себя этим обыденным определением, потому что сознание попросту сопротивляется попытке уложить их связь в столь элементарную и общепринятую формулировку. Всё, кроме любви Вся наша жизнь так далеко Я, я не один Но без тебя — просто никто Он словно кусок сырого камня проглотил. Чем больше он обращал внимание на подобного рода детали, тем тяжелее становилось воспринимать происходящее.  Пепел лёгок и светел Я не заметил как время прошло Чары силу теряют И превращают жемчуг в стекло Руки инерционно легли на аккуратную талию, пальцы Кати скользнули выше и обвили шею.  Антон, смущенный неожиданной близостью, слегка улыбнулся: коротко и слабо, когда как Катя засветилась ярче маяка.  Танец…  Танцем это особо не назовешь.  Так. Покачивание из стороны в сторону.  Как пусто в душе Без миражей, без волшебства Мы здесь лишь на миг, пусть он звучит Словно слова молитвы Все время Антон лишь думал о том, как бы случайно не отдавить ей ноги, хоть бы не оплошать. Тем временем Катя, чуть потянувшись, уткнулась подбородком в его плечо, руки оказались на лопатках. Только вот Антон никак не может перестать коситься в сторону двери. Всё, кроме любви Вся наша жизнь так далеко Я, я не один Но без тебя — просто никто Ромка вышел покурить всего пару минут назад, но ощущение его отсутствия раздражающе зудело где-то под рёбрами.  Будто из комнаты вынесли что-то тяжёлое и привычное. Въедливое. К чему он уже успел прикипеть слишком уж сильно. То, что он любил. Катя тёплая, лёгкая, удобная в своей простоте. С ней не нужно продираться через пласт проблем и рвущей душу ответственности, не нужно угадывать настроение по взгляду и экивокам, не нужно молчать часами, опасаясь сказать что-то не так… Взор случайно зацепил Дениса.  Развалившийся на диване, приковался взглядом к Володе. И столько в этих глазах угадывалось светлого обожания, ничем не прикрытого восхищения и жадного внимания, что Антону стало почти неловко наблюдать за этим любовным томлением, повисшем в воздухе. Володя же сидел, как в путах, и с каким-то упертым самообладанием избегал смотреть на Дениса в ответ. Я, я не один Но без тебя — просто никто И эта сцена, кажется, дала Антону доступ к кислороду.  Позволила осознать одну неприятную, но в то же время желанную вещь: ни на какую «правильность» он Ромку всё равно никогда не променяет.  Ни на Катю, ни на любую другую девчонку с радушной улыбкой и сердцем нараспашку. Даже несмотря на то, как их обоих ломало от этих только начавшихся «отношений». Антон видел, как Ромку иногда перекашивает от самого себя — от собственных нежных взглядов, от этой дикой привязанности, с которой он ничего не сможет сделать. Да и сам Антон был не лучше. Их отношения напоминали ржавую проволоку, затянутую вокруг рёбер: больно, неудобно, но выдрать её из себя — будто остаться вообще без органов. Катя снова что-то говорит, и Антон, спохватившись, заставляет себя улыбнуться. Только мысли всё равно упрямо тянутся вслед за Ромкой, в прохладную темноту за дверью, пропахшую сигаретным дымом «Золотой Явы». И именно тогда он случайно поднял голову. Антон споткнулся взглядом об это почти так же, как об ковер. Дверь скрипнула неожиданно громко, впуская в дом полоску холодного ночного воздуха вместе с сигаретным дымом. Ромка вошёл молча, сутуло стряхивая пепел с пальцев ещё на пороге. На фоне тёплого жёлтого света кухни он выглядел каким-то чужим и уставшим. Каким-то… Растерянным. И они пересеклись глазами. Всё, кроме любви Вся наша жизнь так далеко Я, я не один Но без тебя — просто никто Всего на пару секунд. Но Антону этого хватило, чтобы внутри неприятно кольнуло.  Потому что в глазах Ромки мелькнуло нечто тяжело определимое. Будто он увидел что-то, чего видеть не хотел, и теперь не знал, куда от этого деться. Он коротко мазнул взглядом по Антоновой руке на Катиной талии, потом — по самой Кате… От этого прицельного взора у Антона под рёбрами взыграла сумятица. Ромка тут же отвёл глаза, как от стыда. И уже через секунду развернулся обратно к двери. Даже куртку толком не снял.  Просто толкнул плечом створку и опять вышел в темноту, оставив после себя только сквозняк и запах табака.  И Антона настигло скрежещущее чувство, будто между ними что-то неминуемо треснуло. Что-то очень важное.  Тревога заполнила грудь тяжёлой свинцовой крошкой. Антон не сомневался, что Ромку зацепило увиденное. Иначе тот не смотрел бы так дёргано и тяжело, не сбежал бы обратно на улицу спустя несколько жалких секунд.  До этого Антон принципиально избегал любых попыток поговорить, надеясь, что Ромка сам однажды переступит через собственное упрямство. Но сейчас это ощущалось уже не принципом, а затянувшейся глупостью. Ему хотелось хотя бы разобраться, что именно так выбило Ромку из колеи. Танец с Катей? Звучит смехотворно.  Они же все одной компанией дружат. — Антон, — вмиг оробевшим голосом окликнула Катя, чуть сжав его запястье. Пришлось снова сместить фокус, — Ты чего завис?  — Ничего. — выдохнул он автоматически, но выражение лица слишком откровенно противоречило этому короткому ответу. — Кать, — вымолвил он чуть тише. Та посмотрела на него с явным беспокойством, — Я отойти… Отойду, то есть? — он слегка сбивался, — Прости пожалуйста, что так обрываю.

***

На улице было довольно прохладно. Под куполом вечернего неба Антон выхватил взглядом дрожащий огонёк сигареты и почти бесшумно подошёл к нервно курившему Ромке. За этот день тот, кажется, успел выкурить целую пачку этой горькой дряни. Курил на кухне под Полинино ворчание, высовываясь в окно. Курил в школьной курилке, за школой, возле школы. И сейчас — тоже. Нервничал? Антон не мог с полной уверенностью сказать, что всё дело именно в их подпортившихся отношениях, но Ромка выглядел таким подавленным, таким мрачным, даже злым, что Антон всё же нехотя поддался своей привычной жалости. Ромка даже не смотрел в его сторону. Только жадно, с силой затягивался, и потом беззвучно выпускал рваные клочья дыма. Антон так и не смог напустить на себя более невозмутимый вид. Вместо этого подошёл ближе и, вскинув руку, легко выдернул сигарету у него из губ. — Хватит. — голос холодный, стальной, — Ты за весь день всю пачку уже скурил.  Ромка вскинул на него мрачный взгляд — обиженный, угрюмый. Антон давно не видел его настолько уязвлённым, настолько взвинченным и колючим. Создавалось ощущение, будто его собственное поведение и правда задело Ромку куда сильнее, чем он рассчитывал. Но в этом всё равно читалась странность. Почему тот так резко выскочил из дома, едва не шарахнув дверью? Такого раньше с ним не случалось. Хотелось спросить о многом, но мысли в голове путались и никак не складывались во что-то внятное. Антон нервничал так сильно, будто всерьёз опасался услышать от Ромки что-нибудь сбитое: «прости, я всё-таки не смогу с тобой» или «у нас ничего не выйдет». Нельзя было давать Ромке понять, насколько сильно Антон боится его потерять. Иначе тот и дальше будет пользоваться его безотказностью — может, не до конца осознанно, но слишком уж вольготно. — Ты чего из дома сбежал? — Антон всё-таки заставил себя заговорить. — Всем весело было, а с тобой что? Это далось тяжело: со вчерашнего дня их отношения заметно просели, и каждое слово теперь будто выходило через силу. Но просто уйти и оставить Ромку в таком состоянии он не мог. Ромка выдохнул остаток дыма в сторону и даже не возмутился, когда Антон швырнул недокуренную сигарету на землю и грубо вмял её в асфальт подошвой кроссовка. — Вышел просто. — Ромка отвечал неохотно и очень тихо. Взгляд мазнул по темным кронам берез и елей, — Покурить. — Ты и на кухне мог. — заметил Антон уперто, с неохотой подмечая, как Ромкино лицо покрывают тучи, — Полина не сильно возражала, когда в открытое окно дымил. Главное, чтоб не воняло…  Ромка пожал плечами с почти показным безразличием, но выглядел при этом до странного потерянным. Антон считывал на его лице и вину, раздражение, и огорчение, только толку от этих догадок не было. Без объяснений всё это так и висело в воздухе. — Подышать захотел, — буркнул Ромка, упрямо избегая смотреть Антону в глаза, и это, если честно, только сильнее настораживало. — На улице свежо, а дома духота невозможная. А ты чего за мной пошёл? — он покосился на Антона, и недобро усмехнулся: — Всё уже, наплясался? Антон и сам не знал, почему.  Потому что ты весь день как в воду опущенный.  Просто в тот момент, когда Антон завидел Ромкин взгляд на себе… Что-то в груди дрогнуло. Как будто он сотворил нечто предосудительное, неправильное… Несложно было догадаться: возникшее между ними отчуждение задевало Ромку куда сильнее, чем он хотел показывать. Он стал резче, чаще срывался на грубость и мелкие выпады, а Антон — нарочно оставался глух к этим мальчишеским провокациям. Подкармливать такое поведение было нельзя. Стоило уступить, и Ромка снова получил бы своё. Только теперь Антон, кажется, начал понимать: Ромка вёл себя так вовсе не от недалёкости. Напротив — от слишком цепкого ума и болезненно точного чутья. Он умел прощупывать момент, вызывать нужную реакцию, раскачивать чужую выдержку, пока та не начинала трещать по швам. А Антон слишком часто забывал, насколько Ромка проницателен. Снова и снова попадался на этот крючок, сам отдавал ему в руки поводок и не замечал, как петля затягивается всё туже. — Ладно, я спрошу один раз, — Антон постарался говорить твердо. За весь день он чувствовал себя таким вымотанным и выжатым, что слов просто не находилось, — Во мне проблема? Вот теперь Ромка всё-таки обернулся и смерил его лицо внимательным, острым взглядом. Будто не смотрел — выискивал. Волосы, глаза, нос, губы, линия челюсти… Шея. Все оказывалось под этим скрупулезным вниманием. Антон старался не дрогнуть, но выдержка осыпалась мелкой трухой. — А обязательно всё к себе привязывать? — грубовато бросил Ромка, столь сильно не хотелось признавать, что дело как раз таки в Антоне. Со вчерашнего дня Ромка будто не вылезает из своей обороны. Антон уже не понимает, как ещё напомнить ему, что не хочет причинять боли. И уж точно не виноват в том, что Ромку так ломает. От всего. — Не обязательно. — нахмурился Антон, улавливая враждебные нотки. Ничего страшного. Ромкина грубость так же привычна, как и ласковость. Было бы странно удивляться его внезапной враждебности, которая рождалась не из ненависти, а уязвимости. — Но сейчас, по-моему, как раз тот случай. Ромка скривился, достал из пачки новую сигарету и только собрался закурить, как Антон снова без лишних слов выдернул её из чужих пальцев. — Да хорош уже, — зло бросил Ромка. Но Антон и не подумал отступать: внаглую разжал его пальцы и забрал всю пачку. Ромка терпеливо выдохнул через нос и сжал челюсти, — Отдай. Ты вот не беси меня сейчас.  Антон проигнорировал его предупреждение — засунул пачку в карман штанов и продолжил выпытывать:  — Отдам, когда начнешь нормально со мной разговаривать. — на Ромкином лице выступило удивление вкупе с раздражением. Такой наглости он от Антона точно не ожидал, — Если тебе есть, что сказать — говори. — Да не дохуя ли вопросов? — сухо огрызнулся Ромка, растерев руки, — Я чё, должен теперь отчитываться, куда вышел и зачем? Странная реакция.  — Ром. — с нажимом проговорил Антон, упрямо заглядывая в глаза, — Успокойся.  — Да я спокоен, — Ромка выдохнул почти страдальчески. — Был. Пачку верни и вообще шелковый буду. — Я сказал, что верну, — плохо. Разговор уже сочится глухой агрессией, — Не делай вид, будто я совсем тупой. Да и ты не маленький, потерпишь несколько минут без дряни своей. — Да что ты взъелся на пустом месте? — Ромка с силой утер лицо. По впечатлениям, он уже хотел разораться, — Ведешь себя, как обмудок… Весь день. Ах это Антон себя так ведет? Хороший разговор, ничего не скажешь. Тогда почему ты смотришь так, будто я тебе чем-то насолил?  Слова так и вертелись на языке.  — Я? — возмущение в голосе зазвенело сразу. — Это ты весь вечер сидел как в воду опущенный, слова из тебя не вытащить было. — день игнорирования пошёл прахом: Антона уже несло, и слова вылетали сами, одно за другим. — А теперь ещё стоишь тут с таким страдальческим видом, будто это я дров наломал.  Рома нахмурился, заметался взглядом, а затем, нахохлившись, проговорил тише, слегка хрипло:  — Ну а ты не наломал, что ли?  Антон даже не сразу нашёлся с ответом, растерялся. — Чего? — Ничего, — отрезал Ромка. Вид у него был такой, будто ткни — и искры посыплются. — Драпал от меня весь день? Ну и драпай дальше, не держу. Как же это по-ребячески. Слова больно резанули. Антон и сам понимал, что своим поведением мог его задеть, но давать себе слабину было нельзя. Иначе всё снова пойдёт по кругу. Пусть Ромка злится, пусть мается, но лучше так, чем и дальше разыгрывать видимость, будто между ними всё хорошо. — Ничего я не бегал… — попытался оправдаться Антон, но тут же себя осадил, — Нет уж, зубы мне не заговаривай. — Антон не хотел отступать. И даже если больно — продолжал напористо вытягивать, — Договаривай. Хватит с меня этих недомолвок.  Рома уставился куда-то в темноту двора.  Хуже всего было то, что ничего не менялось.  Ни вчерашняя ссора, ни неловкие попытки заговорить, ни эти тоскливые взгляды не сдвинули их с места. Проблемы так и оставались лежать между ними тяжёлой, неразобранной грудой. Антон уже не знал, с какой стороны к ним подступиться, а Ромка, как и прежде, только молчал. Уходил в себя. Будто если не произносить ничего вслух, то и самой беды не будет. Но она была. — Просто не надо было. — качнул головой Ромка, а в глазах — чернь. Снова обрубки вместо цельных предложений.  Каждое объяснение приходилось чуть ли не выдирать из него по кусочку, и эта вязкая тяжесть уже начинала выжимать из Антона все силы. — Что не надо было? — терпеливее. Нужно помнить, кто такой Рома, и на что Антон подписался. Он понимал, какие у их отношений будут последствия. — Рома. Романтикой между ними и не пахло.  Но так хотелось ласки, разговоров, хоть какой-то поддержки. — Вот это всё. — Ромка чертыхнулся, воззрившись на собственные ноги. — Было не надо… Что «все»? Начинать эти странные отношения?  Антон коротко и горько усмехнулся. Если Ромка сейчас скажет, что хочет все закончить, Антон не станет колебаться — выплеснет все накопившееся и больше никогда с ним не заговорит. Столько дряни выльется, мама не горюй. — Очень удобно. — не срываться, дать Ромке понять, что ничего страшного нет, — А конкретнее? Ромка вдруг посмотрел на него с внимательным прищуром, топко и долго, словно разбирал по частям, а затем проговорил ровно: — Танцевать. С ней.  Понимание пришло не сразу, а как-то исподволь.  Сначала Антон просто пытался уловить логику в Ромкиных словах. Потом начал цепляться за отдельные вещи — за то, как Ромка скривился при одном упоминании Кати, как выдавливал слова. И только потом до Антона медленно, почти нехотя дошло, что дело, похоже, вообще не в танце как таковом. Дело в Кате. Точнее, в том, что Ромке не понравилось видеть Антона рядом с ней. Ревность была бы самым простым объяснением, если бы не одно «но»: раньше такого не случалось.  Ни разу.  Ромка мог чудить, закрываться, беситься по своим поводам, но на общение Антона с кем-либо обычно не реагировал никак. А тут его словно покоробило. И чем яснее это вырисовывалось, тем страннее и тяжелее становилось. — Ты сейчас не шутишь? — Антон перестал понимать, в чем вообще дело, — Из-за танца? Ромка на последнее только больше покрылся шипами:  — Прикопался, блять. — он махнул рукой, желая ускользнуть от этого разговора. Как если смутился. Но это смущение было подкреплено неприятными чувствами, точно не светлыми, — Уйди, ну? Не компостируй мне мозг. Нет. — Просто хочу понять, — терпеливо вытягивал из себя Антон. Ладони слегка подрагивали. Не хотелось доводить до ругани, до повышенных тонов, — У тебя правда хватает совести сейчас мне это все предъявлять? Ромка сразу вскинулся, ответил глухо: — Я не предъявляю. — по привычке потянулся к карману штанов и разочарованно опустил руку, вспоминая, что спасительного никотина при нем сейчас нет. — Ты задал вопрос, а я просто ответил. По-человечески. — продолжал он рвано, — Как ты хотел. Через рот. — А как это ещё назвать? — голос Антона слегка окреп, — Причем здесь вообще Катя? Да Господи, объясни нормально! — терпение иссякало, — Мне мало того, что ты мямлишь себе под нос.  Ромка замялся, произнёс что-то топорное одними губами. Его фигура так и просила: «отвяжись от меня». — Тут и говорить-то не о чем, — Ромка чертыхнулся, — Да выбесило меня это, и всё, — он шумно выдохнул через нос. Задергал ногой, — Не грузись. Само рассосётся. — Вот. Уже лучше, — порадовался Антон, хотя внутри всё неприятно скребло от того, что говорить с Ромкой приходится почти покровительственно. — А теперь объясни почему.  Ромка снова смолчал, и Антон решил намеренно ляпнуть глупейшую вещь: — Потому что она тебе раньше нравилась?  Ромке часто кто-то нравился. Но все эти симпатии неизменно кончались ничем. То Полина, то Саша — все оставались где-то за бортом. Ни одна не доходила до чего-то стоящего. Ромка вечно метался, не понимая, чего хочет, кому верить, кого подпускать. И Антону не раз приходила в голову мерзкая мысль: а вдруг и он просто очередной такой случай? Очередной не тот. Антон с ужасом думал об этом: вдруг и он оказался не «тем». А всего лишь Ромкиным новым неудачным опытом.  Ромка посмотрел на него шокированно-раздраженно:  — Ты сдурел? — гаркнул он. Несмотря на грубый тон, Антон всё же с мрачным удовлетворением отметил, что, пусть и окольными путями, Ромку наконец удаётся разговорить. — Она мне сроду не нравилась. Я к ней, как к сестре. Что за вопросы вообще… — Знаю, — кивнул Антон, всерьез даже не выдвигая подобное предположение, — Тогда что? Скажи честно.  Что не так.  Ромка плотно сомкнул губы. Потом, кажется, смирившись с тем, что Антон не отступит, глухо проговорил: — Да потому что ты слепошарый. — вышло чуть агрессивнее, чем тому хотелось. — Лупы носишь, в четыре глаза смотришь, а нихера перед носом своим ты не видишь.  Антон нахмурился. — Что ты мне этим сказать хочешь?  Ромка, судя по лицу, готов был мученически выдохнуть, но только пробормотал угрюмо:  — Все, бля, отъебись. — он отмахнулся небрежно. — Вечно тебе разжевывать что-то надо. Хотя очевидно все.  Ну вот опять.  В чем сложность разжевать? Пришлось стиснуть зубы, чтобы не схватить Ромку за грудки и не наорать — так резануло это грубое отношение. — Да, мне надо разжевать, — Антон шагнул к нему, — Ты объясни по-человечески. — отчасти он осознавал, что происходит, но принимать до конца не желал. Просто не хотелось, — Как ты и сказал: Через рот.  Он сделал паузу, испытующе всматриваясь в Ромкино лицо.  Антон давил уже намеренно, без прежних уступок. Слишком часто он раньше давал Ромке поблажки. Слишком часто позволял себе обмануться этой улыбкой, этим мягким, ласковым взглядом. И теперь всё настойчивее лезла в голову неприятная мысль: неужели всё это было нужно лишь затем, чтобы Ромку лишний раз не трогали? Потому что Антон сам по себе любопытный, слегка с шилом. А Ромке хотелось от его любопытства скрыться.  — Ну ты дятел, — тон оставался все таким же напряженным, таким же звенящим. Ромка старался не грубить, но у него это выходило крайне неудачно, — Что тебе объяснять надо? — он засунул руки в карманы штанов, — Присмотрелся бы к ней — давно бы просек, в чем дело.  Антон поджал губы.  Да. Антон не был дураком и многое замечал. Катин взгляд слишком часто задерживался на нём. Отношение к нему всегда было мягче, теплее, чем к остальным. Одно это её «Антош» уже говорило больше, чем хотелось бы признавать. А после того, как она чмокнула его в щёку и тихо сказала, что он для неё не чужой, делать вид, будто он совсем ничего не понял, стало почти смешно. И всё же именно это он и выбрал. Катя сама не рвалась говорить прямо о своих чувствах, тоже будто берегла эту недосказанность, пряталась за оправданиями. И Антон решил принять их. Просто потому, что так было легче. Удобнее. И не так страшно. Пришлось выдержать паузу, прежде чем спросить: — И давно ты это заметил? — Ромка сразу отвёл глаза, и Антон надавил: — Ром… — Давно. — глухо отозвались в ответ.  — Насколько? — Да какая разница? — огрызнулся Ромка. Да что с ним такое?  — Для меня есть. Ромка со злостью втянул воздух через нос и пробормотал: — Незадолго до того, как ты мне… Признался.  Антон замер. — Настолько давно?  — Да что ты хочешь от меня? — Ромке определенно не нравилась эта тема. Но только вот… Почему? — Правду. — тут же ответил Антон, нарываясь на очередную грубость, — Иначе я не понимаю, чего тебя коробит так. Только по этой причине? Честнее будь и я отстану. Ромка нервно начал кусать губы, сцепил руки в замок, и прошелестел опасливо: — Правда в том, — он делал паузы, сдирал заусенцы с пальцев, тупился в землю. В момент ему стало так тяжело говорить, что Антон едва разобрал сказанное: — что я пытался тебя с ней свести, чтобы ты на неё переключился.  Антон даже не сразу понял, что именно услышал. Будто смысл запаздывал, пробуксовывал где-то на полпути. Язык словно к нёбу присох.  Он спокойно выдохнул, прежде чем спросить: — После того, как я тебе признался? Или до? — голос дрогнул. Если до, то не так страшно, если после… — Отвечай.  На Ромкиных скулах заходили желваки. Взгляд отводил упорно, в глаза заглядывать не решался. Значит, все хреново.  Значит, ему есть чего стыдиться.  Антон представлял, насколько же тому охота сейчас закурить.  Снова тянуться к карману штанов, чтобы ещё раз себя одернуть, а затем, задергав коленом, всё-таки заговорить:  — И до... — выдохнул Ромка тихо, но пригоршня вины все же просочилась, — И после…  Неприятное чувство вошло в кожу мелкой стеклянной крошкой. В глазах неприятно запекло.  В секунду.  — Хотя ты знал… — Антон постарался не повышать голос, — Что я тебя люблю?  Ромка хмуро промолчал, и этого хватило. Он ведь всё просчитал.  Знал про Катину симпатию, видел её интерес, замечал эту девчачью неловкость. Знал и другое, самое главное: Антон любит его. И именно это оказалось неудобным, обременительным, лишним. Поэтому Ромка не просто сводил их. Он пытался Антона пристроить, перепоручить, спихнуть в чужие руки, чтобы избавиться от его чувств. Не считаясь с Антоном.  Не предупреждая.  Не спрашивая, чего хочет сам Антон.  Ромка рассказал всё только сейчас, только потому, что его наконец прижали и не дали вильнуть, как он делал всегда. Сам бы он, конечно, не стал делиться подобным. Так и продолжал бы отмалчиваться, обходить острые углы… И от этого делалось только гаже. Ромка ведь знал.  Знал о его чувствах. Знал, насколько они для Антона серьёзны, насколько глубоко в нём сидят, как много в них было настоящего, выстраданного, неслучайного.  И всё равно бессовестно подталкивал его к Кате, будто Антона можно было просто взять и аккуратно перекроить, будто его любовь — больная помеха, от которой удобнее будет избавиться. В этом было что-то особенно мерзкое.  Не просто трусость — почти попрание.  Будто Ромка, прекрасно понимая, с чем имеет дело, всё равно решил пройтись по этим чувствам ногами.  Почему-то на душе стало очень плохо.  Вчерашняя ссора, сегодняшний провальный разговор в курилке, эти тоскливые взгляды и всё, что происходило сейчас, навалились на Антона такой тяжестью, что впору было просто сесть и расплакаться.  — То есть ты знал, что я тебя люблю. — Ромка отвел взгляд, как если устыдился собственного поступка, — Знал, что она питает что-то. И решил, что лучший выход — тихонько спихнуть меня к ней, чтобы я от тебя отъебался. Вышло грубо, но так оно и виделось.  Антон старался не выходить из себя.  Но плохого стало так много, что он потихоньку распалялся. Не знал, как проконтролировать, как не наорать. — Я не спихивал тебя. — хрипло отозвался Ромка, тут же повернувшись к нему всем корпусом. Как если запаниковал. Как если пожалел, что признался. Думал до победного отмалчиваться, — Все совсем не так было… — А что ты делал? — голос стал чуть ломче. Ромка шагнул к нему, и Антон вскинул руку. — Нет, давай без этого. Честно мне скажи: ты хотел меня сплавить?  Рома нахмурился сильнее, но ладони его слегка пробила дрожь.  Нервничал. Причем дико.  — Я думал, что тебе легче будет. — он снова шагнул к Антону, но тот непроизвольно отступил. — А Катька… Она хорошая. С ней бы тебе точно… В горле застрял мерзкий ком. Антон понимал, что тогда между ним и Ромкой ещё ничего не было, но сама мысль о том, что тот так вольно сводил его с другой, одновременно бесила и ранила. — Мне? — Антон даже переспросил и перешел в громких шепот. — Ром, ты себя слышишь вообще? Как может стать легче? Антон любил его. Это не симпатия, не короткая вспышка влечения.  И Катя… Разве она заслуживала такой подставы? Она ведь даже не знала, во что её втягивают. Наверняка поверила Ромке, решила, что Антон нормальный. Что с ним можно попробовать… Только Антон не был нормальным. Он любил парня. Ромку. И это не лечилось чужой симпатией. А Ромка почему-то решил, что лечилось. И этим ранил.  — Я хотел, чтоб ты нашел кого-нибудь. — Ромкин голос становился все слабже, — Девку хорошую. Да все лучше, чем по мне убиваться. — он возвел взгляд к небу, — Так я думал тогда. Да это ж давно было! Антон даже не узнал собственного голоса. Он звучал так жалко, так тихо:  — Я тебя об этом просил?  — Нет, — резко ответил Ромка, с досадой прикрывая глаза. — Но… — Нет, — кивнул Антон, поджав губы. — Я не просил. — он выдержал паузу, прежде чем оторвать от сердца запальчивое: — Я по тебе сох, как дебил, и ты всё прекрасно знал. И за спиной все это проворачивал. Рома смотрел на него уже без прежней злости.  Скорее загнанно. — Я не знал, как это все разгрести. — он понимал, что тут никак не оправдаться, но все же пытался смягчить момент, — Я надеялся, что это все… Поправимо.  «Поправимо».  Лучше бы Ромка не разбрасывался столь жестокими словами.  Антон ведь танцевал десять минут назад. В комнате, с Катей. Получается, Ромка сбежал, потому что совестно стало? Перед Катей уж точно, если не перед самим Антоном!  Потому что так нельзя! Нельзя так издеваться над девчонкой, которая всего лишь чувства теплые к Антону питала, а Ромка воспользовался, зная, что того вообще к нему влечет.  Что же он ей такого наплел, что она сразу  упорствовать начала? Какого бреда наговорил?  — Я пидорас, — грубо рявкнул Антон, пытаясь втолковать очевидное, небрежно утирая слезящиеся от бессильной злобы глаза. Не хватало ещё расплакаться из-за этой херни, — Это не поправимо, — Ромка выглядел так, будто раскаивался. Весь сжался, не был уже таким ершистым, взгляд источал вину, но это не умаляло содеянного. Это никак не смягчало момент. Антону было на душе так плохо, что он просто не мог остановить словесный поток, — И ты ещё смеешь ревновать, — произнёс Антон уже тише, по-глупому надеясь на это. — Хотя сам в лужу сел.  Скажи, что ревнуешь.  — Я не ревную. — качнул головой Ромка. Ответил слишком уж быстро, будто его покоробило услышанное, — Меня только совесть жрет. Что все так… Вышло. Как обмылок поступил, и теперь не отмоюсь.  И чего Антон ждал?  Что Ромка резко станет чутким и честным? Что испытает не самое приятное чувство, название которому «ревность»?  — Да. Я уж размечтался. — Антон шмыгнул носом, пропустив мимо ушей последние предложения, — Извини.  Ромка бы никогда не стал его ревновать.  Ни к Кате, ни к кому бы то ни было. Для ревности нужна хотя бы любовь, а её, как ни крути, тут не было. И Антон это слишком хорошо понимал. — Скажи… Когда ты, — он сглотнул шумно, попытавшись связать слова в предложения. Если уж выпытывать, то до конца, — Начал осознавать хоть что-то, ты и тогда ей помочь пытался?  Ромка поднял на него стыдливые глаза. И Антона аж прошило новой вспышкой гнева. — Я тогда не совсем понимал... — он все больше рыл себе яму, — Мне просто не хотелось её мурыжить. Она хорошая, и я просто… — он запнулся, — Поддерживал, как мог. Как друг.  Это слишком.  — У меня слов нет. Антон разочарованно качнул головой, отвернулся, желая просто капитулировать, лишь бы не продолжать это всё дальше, как в следующую секунду Ромка всё-таки сорвался, повысив голос и выплеснув наружу всё своё бессилие перед этой безвыходной ситуацией: — А мне надо было ей сказать, что я у неё мужика увести хочу, хотя сам помогал?! — он всплеснул руками, весь распалился, колючий и потерянный, — Что ты, блять, предлагаешь?  Удобно было рассыпаться в словах и оправданиях, лишь бы хоть чем-то парировать, хоть как-то защититься. Но Ромка и сам понимал: это не причина. Захотел бы — остановился. И для этого не нужно было говорить правду. Достаточно просто соврать. — Ты трус. — выплюнул Антон, крутанувшись к нему. В горле першило, — Что угодно можно было придумать, но ты продолжил помогать. Врать ей, и меня как клоуна за нос водить.  — Сейчас я таким не занимаюсь. — Ромка уже откровенно паниковал. А затем совсем из себя вышел: — Блять, да за кого ты меня держишь! Вечно ты всем недоволен, ничего такого не случилось, а ты опять разгоняешь, будто катастрофа какая-то! Антон тоже перестал играть в вежливость. Смягчать углы он больше не собирался, как и сдерживаться. На улице не было ни души, из дома гремела музыка, так что можно было не бояться и проораться наконец как следует: — Потому что если бы ты думал обо мне, ты бы хотя бы спросил, чего я сам хочу! — Антон сократил расстояние и пихнул его двумя руками, с силой, — Хотя бы раз! — и ещё раз, выбивая из Ромки воздух, — Но нет, ты всё за меня решил. — Антон нервно утер лоб, заходил туда-сюда, — Мол, пусть Тоха себе девку найдёт и успокоится. Все ведь так просто! Это же так работает, блять!  Ромка так и стоял, растерянный, совсем потерянный, с этим почти щенячьим видом внезапно отверженного. Будто его не просто осадили, а в один миг лишили чего-то важного. — Прости.  В печенках уже сидит. — Хватит! — рявкнул Антон, чувствуя, что на пределе. Злости не хватало просто, — Заебали твои извинения! — прогремел он, — Научись уже думать головой!  — Я думал о тебе. — Ромка потупил взгляд, как если не смог выдержать Антонов прямой и злостный, — Я не хотел, чтоб так все вышло. Просто тогда казалось, что я правильно все… — Я не просил. — Антон перевел дыхание. Во рту было сухо от неустанных разговоров и криков, — Да кто тебе вообще право дал? — он кашлянул, — Ты, небось, лапшу вешал ей на уши, что и я к ней неровно дышу, да?  Ромка ответил, больше не таясь:  — Да.  Это последняя капля.  Как так вообще можно?!  — Тогда скажи уже честно! — Антон пихнул его ещё раз. Ромка отступил, не сопротивляясь. Морщился будто от боли, — Скажи прямо, что ты просто хотел от меня избавиться! А Катьку использовал как удобный инструмент. Да как так вообще можно?! — и выдохнул, — У тебя вообще совесть есть?! Ромка будто выгорел в одно мгновение. Смотреть на Антона не хватало ни смелости, ни сил, а каждое возможное слово заранее ощущалось ловушкой. В груди стынет и одновременно поднимается что-то совсем тёмное. — Я уже не уверен ни в чем. — Антон прикрыл лицо руками, — В том, что ты ко мне чувствуешь что-то. В том, что я не очередной. Просто со мной не так плохо, как с другими, — на этот раз саданул уже Антон.  Ромка тут же вспылил:  — Ты хуйню порешь полнейшую! — охрипший от курения голос звучал надломленно, — Думаешь, я посмеяться ради начал это всё? Сколько можно уже?! Может, Антон и правда был слишком приставучим. Может, уже достал Ромку своей неуверенностью и вечными сомнениями. Но причины у этого были. Каждая новая всплывающая дрянь только сильнее расшатывала его и подталкивала к мысли, что всё это — точно не навсегда. И что Ромка однозначно не боится его потерять.  — Ром, да ты даже переступить через себя не можешь, чтобы просто поговорить, а я это сделал уже сто раз. — он уже выдохся. Столько всего произошло за последнее время, — Нам бы тогда куда легче стало. Но тебе это не надо. — он мотнул головой, — Даже ради меня — не надо. — изо рта гниль лилась довольно густо, — Ты был бы рад, если бы у меня с ней срослось. — надтреснуто добавил Антон, перехватывая Ромкин злостный взгляд, — И было бы легче не мне — тебе. Сказав это, Антон развернулся и быстрым шагом побрел к дому. Ни смотреть на Ромку, ни тем более говорить с ним больше не хотелось. Только одного: поскорее уйти домой, добраться до комнаты, закрыть за собой дверь и наконец-то переварить всё это как следует. — Ты куда? — донеслось до него чуть растерянное.  — К Кате. — огрызнулся Антон, шаркая по сорной траве, прежде чем выйти к тропинке.  Нужно извиниться хотя бы. А то сорвался из дома так внезапно, что это могло вызвать ворох вопросов. Да и расстраивать её не хотелось. Она не виновата. Виноват здесь только Рома, запутавший все настолько, что черт знает теперь, как это все исправлять. Сердце подскочило к горлу и мир перед глазами вдруг смазался. Антона сгребли за грудки так, что футболка сразу пошла жёсткими складками у воротника, и, почти не разбирая дороги, дёрнули за угол дома, в непроглядную тень, где их силуэты растворились в вечернем сумраке. Антон только успел зло выдохнуть, когда его вжали в холодный бетон. Небо над их головами было усеяно звездами, а ива возле Полининого дома хлестнула по волосам и лицу тонкими ветвями, слегка оцарапала. — Ты с ума сошел?! — зашипел Антон, вцепившись в Ромкины запястья. — Пошел вон! Чужие пальцы смяли ткань в гармошку у груди цепко. Антон лишился воздуха от такого внезапного проявления силы. Как если в Ромке что-то перемкнуло. — …Никуда не пойдешь, — часть фразы утонула в шепоте, но Ромка повторил: — Ты никуда не пойдешь.  Антон обозлился напрочь. Первым порывом было оттолкнуть Ромку с силой, чтобы наконец стало ясно: он больше не намерен терпеть чужую прихоть, бесконечно входить в положение, великодушно все прощать… И уж тем более — позволять себя трогать.  А после — пришло осознание: Ромка… Он ревнует.  Ревнует так по-мальчишески невинно, так глупо и так явственно… Это стало таким очевидным, таким оголённым, что у Антона заплёлся язык и враз надломилась вся твёрдость.  Стал мягким и ватным, почти податливым в чужих руках.  О подобном он не смел и мечтать.  И всё же даже эта Ромкина жадность не приносила чистой радости — слишком горькой и неопрятной оставалась сама подоплёка момента. Антон был совсем не готов ни к этой внезапной нежности, ни к такому же внезапному Ромкиному собственничеству. Ему было паршиво, чтобы позволять вдоволь утапливать себя во всей этой горячности.  — Ты сам этого хотел, — прошептал Антон ретиво, желчно, — Что ж теперь тебе не нравит… Ромка подался вперед резко, и в следующую секунду уже льнул щекой к его щеке, тёрся о неё жадно, исступлённо, с внезапной, оголяющей всё нутро лаской, которая в нём всегда отдавала отчаянием.  Антон замер, машинально прикрыв глаза. От жаркого Ромкиного дыхания мгновенно размазало. Оно трогало щеку, нос, уголок губ…  Словно ревностно хотел удержать.  Сердце галопом стучало. Антона разносило даже от его запаха.  Разобранный Ромкиной жадностью, он мгновенно стал уязвимым… Разрыхленным.   — Тох, не ходи...  Тёплая кожа вновь скользнула по его, шероховато зацепив щетиной. Руками не трогал, зато охотно втирался, повторяя разбито и донельзя сладко: — Не ходи. — исступленно и почти отчаянно, — Пожалуйста.  Антон шумно сглотнул, едва не поддавшись. Так сильно тянуло прильнуть, так истосковался по этой близости, что даже густой табачный запах, исходивший от Ромки, дурманил, превращал волю в кисель, делал его податливым. Ох.  — Ты ревнуешь. — это была констатация факта. Не вопрос, и не предположение. Антон вбросил это, как крючок в реку. Шепотом, проницательно вглядываясь в Ромкино лицо. — Ты ревнуешь, Ром. Чтобы с упоением посмотреть, что Ромка замирает, как если ему сообщили весьма обескураживающую весть. Смотрел на Антона широко распахнутыми глазами, со слегка загнанным дыханием. Так и завис, цепляясь за Антона пальцами.  Будто только сейчас понял природу чувства, мшисто проросшего в нем.  И это происходило на глазах.  Это читалось в его действиях, в словах, взглядах… — Отпусти. — голос вышел слишком уж жалким. Пришлось надавить на запястья, чтобы отцепить загребущие руки, отстранить и, чувствуя себя слишком уж противоречиво, пробормотать заплетающимся языком: — Я тебе говорил: не трогай меня. Я не шутил.  — Тох… — он как будто хотел сказать «пожалуйста». Но Антон не позволил себе растаять:  — Ты готов говорить? — непринужденно спросил Антон, поправляя футболку на себе. Ромка только хмуро отвел взгляд. И как же это злило. — Тогда прекрати.  Ромка нехотя отступил, давая Антону пространства. А затем протянул руку, не скрывая всей обиды, которая в нем жила сейчас неугасаемо. Антон вопросительно выгнул бровь, на что Ромка хмуро отчеканил: — Верни.  Секунда, две, три… Точно, сигареты.  Антон, не колеблясь, выудил из кармана штанов пачку, намереваясь вернуть, как Ромка бесцеремонно выдернул её из чужих пальцев и спешно отвернулся.  Бесит.  Ребенок.  Антон не стал больше ничего выпытывать — обошел Ромку и спешно зашагал прочь.  Сердце колотилось заполошно. Ромка ревнует.  Тогда почему на душе все ещё так паршиво?

***

Денис И вот что, скажите на милость, делать с этим рыжим вообще.  Денис уже скоро себе нервный тик заработает, а этот черт то крутит им как хочет, то морозится так, будто Денис ему внезапно стал глубоко омерзителен.  Просто, блять, шлет его без перекуров.  Целыми днями смотрит своими кошачьими глазищами, с этим дурацким янтарным отсветом, дырку в Денисе скоро прожжет. Смотрит так, что и без слов ясно — скучает. Но сказать об этом, конечно, не судьба. Не царское это дело. Проще рожу кирпичом сделать, в молчанку играть до победного и в итоге нажраться какого-нибудь говна, чем один раз рот по-человечески открыть. Денис шаркает по коридору в своих пестрых носках, дергает на себя дверцу погреба и торопливо спускается вниз по скрипучей лестнице.  Внизу хоть глаз выколи.  Темень стоит густая, подвальная. Он ведет ладонью по холодной стене, нащупывает выключатель и щелкает. Желтый свет вспыхивает под потолком, выдирая из мрака полки, заставленные банками, мешками, ящиками... — Ебал это все, — шипит Денис, раздраженно выискивая банку с компотом. Говорит сам с собой, потому что вспылить хочется, а покричать некуда. В банку пустую, что ли. А хер там — пустых и в помине тут нет, — Нахуя вообще этой херней занимаюсь. Домой, что ль, пойти…  Замирает на секунду, когда слышит неторопливые шаги и едва не воет при осознании, чьи они.  Володя огибает лестницу, спускается к нему, спрыгивая на последних ступенях. И смотрит на него так, будто Денис у него мелочь спер, а вернуть, зараза, забыл.  И вот Денис вообще не настроен слушать его оправдания. Да только Володе похуй. Володе надо — он все скажет. И сверху насыплет ещё, чтоб неповадно. — Чего за мной пошел? — спрашивать приходится первым, потому что Володя мнется на месте, обводит взглядом помещение, будто банок сроду не видал.  — Помочь. — он пожимает плечами, задерживается взглядом на Денисе, — Подумал, что надо бы…  Вот какого хрена он вообще пошел за ним? Чтобы завести одну и ту же шарманку? Потому что других идей у Дениса нет. Этот рыжий уже и так его морально пожевал, выплюнул, потом зачем-то подобрал обратно и теперь снова таскается следом с таким видом, будто это Денис ему жить спокойно мешает. — Вот уж спасибо. — усмехается Денис, уперев руки в бока. — С одной банкой я как-нибудь управлюсь. Не переживай. И зенки свои красивые опять лупит, смотрит на Дениса с нескрываемым интересом. — Ладно, — кивает Володя больше самому себе.  И так разосраться хочется к чертям.  Мурыжит Дениса два года, а сам его хочет так, что ломит челюсть. Да только признавать ссыкотно. Что нас, блять, тянет к пацану. — Ладно? — спрашивает Денис, раздражаясь все хлеще. Просто пиздец. Разъебать бы пару банок, да только Полька взбесится. — Ты вообще зачем за мной поперся? Поиздеваться?  — Нет, — качает головой Володя, скрещивает руки на груди и снова уставляется на него, — Поговорить хотел.  Да ладно.  До Дениса снизошли наконец.  А уже казаться начало, что поматросили и бросили. А вот оно как. О нем вспомнили.  — Ну, говори, — Денис че, запрещает? — Только без ерундовины твоей. Хорошо?  Володя морщится, будто Денис ему по меньшей мере харкнул в лицо. А по большей — зарядил под дых. И от этого уже коротит.  — Денис, пожалуйста… — просит почти отчаянно, складывая ладони и прижимая к своим губам. Глазами мажет по пыльным полкам, будто мысленно протирает. Наверняка ему здесь не кайф находиться. Он же чистюля бешеный, — Давай просто… — Просто что? — ощетинивается Денис, предугадывая дальнейшее.  — Замнем все. — прилетает тихое, но Дениса огорошивает в момент. То, как Володя откашливается, чтобы голос звучал ровнее, то, как нервно мечется его взгляд, — Мы набухались, и все так… Вышло. Сглупили сильно… И смотрит опять этим взглядом пронизывающим. Так и бьет током. Последнюю неделю как от контуженного шарахался, и когда выпала возможность, решил все свернуть и сбежать. Опять! — Обрюхатил и решил дурачка теперь включить? — нападает Денис, начиная наступать, — Удобно устроился, я погляжу… — и качает головой, — Не пойдет. С хуев вообще Денис должен идти на уступки после такого? Володя его на той лавочке так размотал, что там до «ошибки» уже нихрена не дотягивало. Еще б условий поудобнее, чуть меньше шансов спалиться — и все. Пиши пропало. Так что теперь строить из себя святую невинность поздновато как-то. Денис прекрасно помнит, как его пытались подмять под себя.  — Ты не выкаблучивайся теперь, — Володя тоже, судя по всему, не в духе, — Ты это первым начал…    — А ты охотно отвечал! — гаркнул Денис, сокращая расстояние между ними. Володя не дрогнул, нахмурился только, едва Денис красноречиво выдал, выразительно поднимая брови: — И сам меня там же чуть не разложил.  И смотрит в глаза, в которых зрачки топят радужку.  Володя терпеливо выдыхает через нос.  Но уже готов вспыхнуть. Он же дикий слегка, с шилом. Что не понравится — сразу тирадой разражается. Вот бы заткнуть этот соблазнительный рот, чтобы херни не нёс и меньше кривился.  — Я сказал: был бухой. — цедит Володя, хмурясь. Не нравится, что Денис не такой покладистый, не такой… Дурашливый и простой. Не удобный, — Что ты разошелся?  Да что за тупорылый вопросец?! — Да потому что ты со мной в горячо-холодно играешь, а я это хавать должен! — Денис чешет глаз, а то сейчас нервный тик заработает, — Я и хавал… Да только нажрался я уже. Несварение. Хочу ясности.  — А я тебе что сейчас даю? — Володя сужает глаза. То ли кот, то ли змеюка, хрен поймешь. По настроению. — В душу ты мне плюешь, Володька, вот что. — сколько драмы, Денис аж в роль вживается. Сказал бы он. Да только реально плохо. — Никакой ясности. Если б не боялся сорваться ещё раз — не стал бы как страус голову в песок прятать. Всю неделю.  Володя сильно зажмурился, как если воспроизвел произошедшее между ними. Хотел огреть себя по голове, сто пудов, да и точно уже в стены бился у себя дома. А они не мягкие, бетонные.  — Я хотел, как раньше. — почти шепчет, но руки напряжены, аж вены вздуваются. Нахрена он вообще сегодня футболку в облипку надел? Дениса на прочность проверяет, что ли? — И я не боюсь. Мне нечего.  — Не боишься? — усмехается Денис, не выдерживая, — Да посмотри на себя. Бегать не устал, роняя кал? — Глупости. — он такой красивый, что охренеть можно. Да только Денису мало уже просто любоваться. Сожрать бы с костями, — Я так считаю: ты запутался, — медленно, с расстановкой, — я запутался. Мы напились и натворили хуйни. И смотрит. Таращится так, что слова со взглядом вообще не пересекаются. Рот что-то втолковать пытается, а самого мажет. От чего же? От того, что Денис иногда подвисает, залипая на него? От того, что вспоминает, прикоснуться желая, тот вечер?  Как же он хочет.  — Запутался? — в горле пересохло. Денис даже не был уверен до конца, что смог вымолвить что-то помимо невнятного блеяния, — Ты так считаешь?  — Да, — Володя старается выглядеть уверенно, но в глазах играют такие черти, что Денис ясно понимал: ему самому голодно до подгибающихся коленей. Так в чем проблема? Подойди и возьми, — Мы оба запутались.  Понятно.  Нихера непонятно. Да пошло нахуй это! Денис оказывается непозволительно близко, улавливая шорок Володиных тапок, когда отступает, пока тот заглядывает глаза и с жаром проговаривает:  — Тогда мне прямо в лицо скажи, что тебе тогда не понравилось. — дыхание обдает Володино лицо. Вроде слушает. Да только взгляд его вовсе не на глазах Дениса сосредоточен. Он всецело там, на его губах. На шее и ключицах, скрытых под футболкой… — И я отъебусь.  Володя только с силой прикрывает глаза, морщится снова, медленно отступая назад до того момента, пока не упрется в полку.  И это жуть как бесит.  — Вот и катись отсюда, — выплевывает Денис, поворачиваясь к нему спиной, чтобы опять не разреветься на месте, как обсос. Если он сейчас уйдет, я отступлю.  Галопом в висках кровь стучит.  Если уйдет, я больше не буду херней маяться.  Володя кладет руки на деревянную лестницу, которая отдает скрипом, ступает на первую ступень…  И Денис понимает, что все.  Пошло оно.  Первым порывом появляется желание что-нибудь разъебать...  Но Дениса резко разворачивают, ладонью тяжело стиснув задницу, и от этого собственнического движения вся выдержка мгновенно идёт трещинами. Сердце у Дениса херачит как ненормальное. И самое паскудное — Володя, кажется, это прекрасно слышит даже без стетоскопа. Ох, сука. Успеть выцепить в чужих радужках этот ошалелый, пекущий импульс, прежде чем свободная ладонь тяжело сомкнется на затылке и властно подтащит его ближе, как куклу тряпичную.  Чтобы в беспамятстве губы накрыть. И смять. Жарко.  Внахлест. Влажно и сразу, раздвигая, катая горячий язык по языку. Заливая все сладкой истомой. Сердце уже долбится неистово.  — Я подрочил, — хрипло бормочет Володя прямо в поцелуй, расплываясь в ухмылке, — Не прошло.  Сука… Успев позабыть, как хорошо вот так, соскучившись за несколько суток, напропалую брать его рот, Денис с помрачённой жадностью тянет зреющий стон наслаждения в чужой, аж накопленный голод осыпается, как перекалённая окалина. Вздрогнуть, когда всей ладонью ощупывают пятую точку.  Стиснуть Володю в руках так тесно и с избытком, чтоб в ребрах от крепкости засаднило. Впаять бы его в себя, чтобы не смог отодраться.  Тысячу раз представлял, как Володя будет его терзать, но вживую всё оказалось стократ хуже для выдержки и непозволительно лучше для него самого. Сдуреть можно. Хвататься вот так, пропуская через себя чужое сердцебиение, долбившее в грудь, ощущается охренеть как хорошо до ломоты в ногах.  И кажется чертовски невозможным, как сон под температурой, когда Володя ревностно пьет каждый его судорожный выдох, упираясь лбом в лоб, наступая на ноги, роняя тапки, тесня вперед Дениса тяжестью своего тела к скрипучей полке с банками и все дребезжит, отскакивая эхом от стен. Грубая деревянная поверхность царапает лопатки через футболку, но Денису так поебать на все неудобства, ведь оказаться вжатым желанным телом ему до смерти нравится. Он сейчас сдохнет на месте. Чужая ладонь перемещается от затылка к щеке, давит на шею, — Денис готов поклясться, — оставляя свежие полумесяцы. Будто хочет удовлетворить и сломать единовременно. Володя горячий, как асфальт в пекло.  Тянет от него дымом и чаем.  Горько-сладкий, вот бы сожрать.  Параллельно, истосковавшись, лапает задницу, явно грезил об этом ночами, да воли не хватало схватить, и крепко, до рвущегося, протестующего мычания сжать.  Так охуенно.  Господи, блять.  Больше… Больше… Руки тянутся очертить его напряженный торс, цепляя пальцами подол футболки и оцарапывая костяшки о обжигающую кожу, пока Володя занят алеющими от набирающего обороты поцелуя губами.  Всё возмущение осыпается, как обугленная эмаль с перегретого провода.  Руки, трясущиеся, как у наркомана во время ломки, льнут к коже, желая заграбастать все. Тронуть Володин живот, который беззащитно втягивает, откликаясь на прикосновение, скользнуть выше и уловить, как от частого дыхания через нос мягко опадает чужая грудь.  Оголтелый пульс дубасит в виски, и дышать, кажется, скоро придется паром. Воздух прилипал к щекам, оседал на шее влажной испариной. Денис вылизывает чужой податливый рот, ладонями, смакуя, сползая к шее и позвонкам, как его дергают на себя за бляшку ремня, впиваются пальцами в перегретую поясницу и с остервенением жмутся натянувшейся ширинкой к ширинке. Чтобы показать. Дать ощутить. Володя тоже уже на пределе.  Уже возбужден.  Тянет выдохнуть: постой, мы опять заиграемся, — но долгое, изматывающее воздержание стегает по Денису, выжигая из головы остатки осторожности и превращая все лихорадочные отказы в бессвязный шум. Бедра Володи, сладко льнущие к нему, пригвождая к полке, вымывают все здравомыслие, и по телу прокатывает короткая, мутящая разум судорога удовольствия. — Володя… — шепчет, пока голод утоляют, грубо терзая губы, норовя их, кажется, стереть в кровь, — Какой ты…  Охуенный. Слов не подобрать.  В штанах жарко, душно и охуеть как тесно. Так резко довести его, так больно прижаться…  Дениса давно так быстро не разбирало возбуждение. Оно растеклось под кожей удушливым жаром. Володю срывает с петель.  Дышит часто, пока целует так, что во рту пересыхает, и по новой выцеживает Дениса до дна.  Губы, как наждак, шероховатые, почти абразивные. Приходится с избытком прикусить нижнюю, и с рвущимся из груди жаром вслушиваться в его жалкий, разбитый скулеж.  Легче ноги ему коленом развести, нырнуть в трусы и отдрочить, пока не забьется в оргазме, стекая по Денису подтаявшим мороженым.  Не получается нежно.  Не выходит ласково.  Когда два года держались на расстоянии, и теперь не могут преодолеть этой жадной потребности. Губы уже нагло блуждают по лицу: Володя спешно прижимается к щекам, к подбородку, вынуждая вскинуть голову и надсадно задышать, пока Дениса ведет как в алкогольном дурмане. Как девственника потряхивает. — Володя… — повторяет, потому что не выходит смолчать. — Я… Я тоже хочу тебя. Движения Володи грубоватые, почти неотесанные, небрежно тянет за зад, — определенно его любимое место, — надавливая своей тяжестью на тяжесть, вынуждая шипеть от свербящей боли в паху.  Так хочется разрядки.  Попросить полапать там уже не кажется столь постыдной идеей.  Хоть бы сейчас…  Шея, открывшаяся и манящая, подвергается пытке моментально, и Дениса пробуют на вкус, влажно втираясь в остро дернувшийся кадык пекучим ртом, под которым легче спустить в трусы.  — Блять… — стоны выходят непроизвольно, Денис дуреет, пока его впечатывают в полку: по банкам ещё раз стреляет звонкая дрожь. — С-сука… — тянет надломленно и дико стыдно, пока шею терзают, будто Володе мало вышибать из него всякую осмысленность.  Накрыть.  Этот пекучий рот ещё раз. Шею, ключицы — все, что скрыто под футболкой.  Денис пропах им насквозь. Запахи слиплись, границы стерлись. Внутри — тянущий жар.  Бедра непроизвольно толкаются навстречу, размашисто приходится обтираться о чужой, твердый, такой манящий.  Так неуклюже, так быстро и непоследовательно.  Наверняка он горячий.  Из-за Дениса.  Наверняка нежный наощупь… Насытиться невозможно.  Володя покусывает кожицу на сгибе шеи, оттягивая ворот футболки так агрессивно, будто хочет сорвать с него.  И о боже да.  Денису тоже хочется.  Раздеться, чтобы Володя как следует его обласкал.  Либо раздеть самого Володю...  От каждого движения сердце дубасит как сумасшедшее.  Денис тянется выше загребущими, потерявшими меру руками, цепляет ткань, рывком стаскивает футболку через голову Володи и швыряет в сторону, не зная зачем и почему, ведь погреб — явно не место для подобных порывов.  — Де… — не успевает скрипуче выронить Володя, как голос глохнет на первых двух буквах. Сгрести пальцами волосы на затылке, чтобы голову вскинул, улавливая шипение, и напропалую расцеловать шею, втягивая запах духов и табачную горечь.  Это чем он надушился таким? Хуй его знает, Дениса мажет от того, как он пахнет. От того, какой он… Развратный и грубоватый. Володя подвис, только дернулся подбитой птицей, дышит почти со свистом, пока ладони Дениса исследуют напряженные плечи, торс, живот… Такой подтянутый, хотя спортом не занимается. Такой крепкий и охуительно красивый.  — Бля… — шепчет Володя разбито, глотая воздух, когда Денисова ладонь ложится на ширинку и остервенело обтирает пальцы, едва не надрачивая через штаны, — Денис… Как же ломает от этого голоса, когда возбуждение захлестывает и хочется большего.  Оставить засосы.  Скорее, скорее…  Распробовать веснушчатые плечи, втягивая кожицу губами, пока Володя сладко барахтается под его ртом, цепляясь руками за темные вихры.  Да…  Володя пиздец как хорош, нагретый чужим телом, опалиться по неосторожности можно. Денис лениво осыпает поцелуями чужую грудь, плотно стискивая его там, через штаны, улавливая короткую дрожь, едва кудри щекотно касаются кожи.  — Скорее. — Володя больше требует, чем просит. От его импульсивности Дениса наполняет азартом, — Потрогай ещё.  Алчно подаётся бедрами, намеренно продлевая это распаляющее соприкосновение к паху, и Денис лишь удовлетворённо усмехается, усиливая нажим, пальцами скользя ниже, почти под задницу. — Какой ты охуенный, — пекуче молвит Денис, остервенело трет его через жесткую ткань джинсы, и ломается от чужого жаркого, загнанного дыхания, когда, стиснув покрепче его твердый, обжигает участок ниже пупка, опасно обдавая дыханием. И смотрит на Володю исподлобья. Даже призывно. На Володю, который, по ощущениям, вдавит его сейчас носом в одно конкретное место. Подразнить. Прошептать, продолжая ласкать: — Ветерок…  Денис готов взвыть, как же хочется прямо здесь, прямо с ним. Обнаженный наполовину, покусанный и блядски расцелованный. Красные пятна на сгибе шеи будет затруднительно скрыть под футболкой… Володя смотрит на него дурной совсем.  Полностью сорванный с тормозов, похабный и пахнущий собой и Денисом.  Денисом, которого впечатывают с силой обратно в полку, по новой голодно и алчно терзая его уста до сгибающихся, в мороке вожделения, коленей.  Руки ложатся на голые лопатки, голова, не поспевая за Володиным звериным темпом, клонится то вправо, то влево. Губы горят, челюсть немеет… Есть в этом что-то дикое, почти срывающее крышу, от чего у Дениса всё внутри идёт рывками.  Распахивает глаза и краснеет от того, что Володя свои и не прикрывал до сих пор — наблюдал.  Это же просто пиздец.  Он вообще осознает, насколько хорош и как сбивает всю Денисову уверенность разом? Сердце проваливается вниз, когда Володя комкает подол футболки и тянет вверх, а сам опускается, оставляя кончиком холодного носа незримую полосу на коже. Бля… Слава Богу, что синяков нет, батя не стал его мутузить. Денис млеет и вздрагивает, когда припухшие от долгих поцелуев губы проходятся по впалому животу, по рёбрам, выше, оставляя влажный жар и зыбкое ощущение, будто его методично разбирают по частям. Володе определенно нравится ласкать каждый участок. — Не нужно… — сбивчиво пытается Денис, не привыкший к такой трепетности и нежности, но голос предательски к концу в шепот уходит, — Так… — Помолчи уже. — шепчет Володя хрипло, на грани. С губ срывается стон, когда Володина рука внаглую ложится на ширинку и больно, собственнически мнет через штаны. Горячо.  — Володя… — выдыхает с нагловатой ухмылкой на губах в приоткрытый рот, когда снова, бросив короткий взгляд из-под ресниц, затыкают, мазнув языком по нижней губе. Вся выдержка крошится, как перегретая киноплёнка под лампой проектора, когда ловкие пальцы тянут молнию на Денисовых джинсах, и с запозданием приходит осознание: ему хотят подрочить. Беззащитно тянет: — Нет, нет, нет, — шепчет ретиво и очень жалко, прикрывая глаза, когда Володя, не в силах нажать на тормоза, целует его шею, чтоб погасить тревогу, красноречиво звякая бляшкой ремня в полной тишине, — Здесь… — звук молнии режет слух, — Опасно будет. Володя его вообще не слушает, или не слышит из-за шума крови в ушах. Он весь там, внизу… Мыслями, взглядом. — Давай просто… Нихера не «просто». И никто вникать в его слова не собирался.  Денис стискивает зубы с силой, едва чужие костяшки пальцев царапают живот и, оттянув резинку трусов, ныряют ниже, пробуя наощупь горячий и твердый, потяжелевший от долгих голодных поцелуев. Выцепить взглядом успевает замершее на лице Володи удовлетворение, и это просто пиздец будоражит. Сука… Рот тут же распахивается, и Денис шумно выдыхает, ловя заинтересованный прищур напротив, сильно на нем помешанный. Ему же в кайф наблюдать за реакцией. В кайф смотреть, как Денис млеет и тихонько стонет от его настырного желания сделать тому хорошо. Володя же впервые вот так, касается голого… Холодными пальцами. От контраста температур бьет мандраж и взъебывает сразу, откликаясь на ласку и выгибаясь навстречу шершавой ладони, столь любопытно лапающей его налитый возбуждением член.  Денис готов распластаться под Володей, шелестя сбивчивое: да, да, да. Всего себя отдать, лишь бы досыта напитаться этими руками, этим сбившимся дыханием, этим потемневшим взглядом, в котором читалось почти опасное желание сожрать его целиком. Захлебывается жалким сипением, приникнув к чужому плечу, когда, обхватывая покрепче, обтирают головку о натянувшуюся ткань трусов, чтобы поудобнее в руку вложить. Сука… Свербит пиздец и тянет прошептать ломкое: скорее. Возьми. Подрочи.  Да только Володя бессовестно хмыкает и, смакуя, размазывает большим пальцем сочащуюся влагу по нежному кончику, голодно всматриваясь в чужое алеющее лицо.  Денис в ахере.  Ему крышу сносит.  Руки Володи, ласково бороздящие по телу.  Запах Володи, опутывающий, острый…  Томный до неприличия взгляд… Всё происходящее оседает в Денисе тягучим опиумным дурманом, сшибая дыхание и разгоняя сердце до нервного гула под рёбрами. Сука.  Вцепиться в его плечи и позорно заскулить, чтобы помог поскорее спустить не кажется таким уж унизительным.  Уже необходимым. Так быстро его подмяли под себя, что слов никаких не находится.  Володя не колеблется: гоняет его член в сомкнутом кулаке непростительно медленно, и в этом безумии и неверии происходящего, Денис глушит очередной жалкий выдох, подмечая дернувшийся кадык на залитой пятнами шее, вызванными резким притоком крови к коже на фоне адреналина.  И Господи блять. Как же это красиво. Денис позорно роняет визор, когда Володя, сдавив покрепче, ловит сорвавшееся шипение своими горячими губами, как если долгое время держал себя на голодном пайке.  Целует одержимо, параллельно оттягивая кожицу на самом чувствительном месте в штанах, вызывая очередной позыв застонать вкупе с полчищем кусающихся мурашек по телу, когда второй рукой ныряет под футболку, чтоб поясницу поощрительно огладить… …И скользнуть ниже, продравшись через два слоя ткани, лишь бы стиснуть его зад ещё раз.  Пиздец, он же Дениса сейчас лапает бессовестно. В двух местах. А он и не против.  — Потрогай ещё, — задыхаясь, шепчет в уста Денис, сшибая остаточное стеснение, — Ещё…  Вскидывает голову только, не в силах вынести разом обрушившейся полноты ощущений, нехотя отрываясь от губ и влетая в полку затылком до черных мушек перед глазами.  Посмотреть на Володю из-под полуопущенных век и откровенно застонать, едва вторая загребущая рука скользит ниже… Ох. …И сдавливает пальцами, лезет почти под задницу. Тело Дениса бьет жуткий мандраж. Стискивает чужие, сильные предплечья трясущимися руками, как будто хочет запротестовать.  Но нихуя.  Во рту иссохло. Под веками мелькают цветные вспышки.  Это слишком, слишком…  Сердце долбит в глотке. — Володя… — жалобно шепчет Денис, когда Володя внезапно тянет ниже пояс джинсов вместе с трусами, норовя, видно, до ручки его довести.  Резинка белья с шумом щелкает по коже и облегченный выдох вырывается инерционно, когда избавляется от мешающей ткани. И он снова дуреет, когда Володя подвисает, с удивительной сосредоточенностью рассматривая его там, пальцем проводя по всей длине и охуительно откровенно приоткрывая рот, едва член откликается, крупно покачиваясь. Денис сглатывает больно, сыто облизывая собственные губы.  Наверху приглушённо дребезжала музыка, едва различимая сквозь вязкую духоту дома, но одна лишь мысль о том, что их могут застать за этой непристойной, до унизительного откровенной вознёй, заставляла Дениса слегка занервничать. Потому что по Володе это ударит в итоге.  Но сколь же он увлечен, что стер границы и плюнул на благоразумие, аж воли не хватает себя осадить.  И это — красиво.  Это лучшее, что может быть. Володя внезапно обхватывает всей рукой, привыкая к тяжести в ладони, и, облизнув губы, топорно, сухой кожей о кожу проходится по длине, с той же грубостью тут же надавливая подушечкой на головку. Денис успевает разбито простонать в пальцы, когда предварительно рот накрывают раскалившейся докрасна ладонью. Он же, блять, совсем хмельной.  Не соображает уже, столь раскрепощен.  — Звук сбавь, — От Володиного охрипшего к херам голоса теряется тотчас. Какой-то он… Непривычно низкий. Охуенно звучит. Особенно, когда грубая ласковость срывается следом: — Нас услышат так, хороший...  Блять, всё-таки мозг ещё не в кашу у него. Всё-таки не похуй…  Осознание, как пощечина: Хороший? Это он про Дениса?  В голове муторно и вязко, будто мокрую вату запихнули, мысли потеряли очертания и никак не желали складываться во что-то связное, потому что Володя — ошалевший, будто пьяный от собственной жадности, — беспрестанно втирается губами в его шею, стаскивает вниз ворот футболки, цепляя ключицу ногтем… Внизу все ноет, и хочется, чтобы Володя быстро, не церемонясь, до конца его довел.  На сухую и небрежно, даже если больно. Не могу ждать. Денис толкается в его раскрытую ладонь, катая собственное возбуждение в кольце сомкнувшихся пальцев.  И Володя снова подвисает, чтобы в памяти выжечь, как тот бедрами подмахивает, будучи уже на взводе трахая его руку.  Под тусклым, медово-тёплым светом лампы всё это выглядело до неприличия развратным, почти грязным в своей откровенности, и от этого у Дениса сводило внутренности стыдным жаром.  Володя, не прекращая его ласкать, — лихорадочный, совершенно обезумевший от близости, — приник к плечу и что-то сбивчиво бормотал в сгиб шеи: то ли похвалу, то ли его имя, растянутое хриплым выдохом, а может, всё сразу, спутанное в одну грубую нежность. Шатает Дениса от прикосновений, на носочки инерционно поднимаясь, стоит тому, прошептав убитое: «мой хороший», хорошенько облапать его там… Хвататься приходится за все и сразу: но в его случае — за трухлявую полку, рискуя уронить литровую банку каких-нибудь малосольных огурцов. Погреб забит приглушенными стонами, шепотом, и влажными, неприличными звуками… В его руках, как в жаровне, и легче признать, что сил не хватит его оттолкнуть, даже если хотелось бы, чем обманываться, что Денис смог бы о нем забыть. Он шумно глотает густеющую во рту слюну и инерционно ноги разводит, давая Володе больше пространства для прикосновений. И сам понимает, что это за гранью.  Изнемогать от напряжения, когда Володя мокро целует ключицу и горло, надавливая на кадык так, что ноги подкашивает, выдыхать с хрипом заставляя.  Даже воздух по коже режет.  Пальцы юркие, шершавые…  Грудь ходит ходуном.  Сердце долбит в горле.  Всё влажное, разгорячённое, слишком откровенное. — Как же хорошо… — лепечет Денис, сладко покачивая бедрами. — Да…  Давит на рыжий затылок и мокро мажет по шее губами, улавливая чужой скачущий пульс под кожей.  Сука, почти… Налитый тяжестью член случайно выскальзывает из Володиных рук, и Денис, не помня себя от жара, крепко вжимается в чужие бедра, больно проходясь по натянутой ширинке, размазывая скудную, сочащуюся влагу по ткани джинс. — Как охуенно, — в дурмане, захлебывается, когда кусают припухшую от грубых поцелуев нижнюю губу, и откровенно стонет в чужой истерзанный рот так разбито и ему несвойственно, стоит Володе обхватить член, скользнуть второй рукой ниже, к куда более уязвимому месту и сжать так, что немеют челюсти и густо слюной наполняется рот. Затылком влететь в полку, оцарапать неровной древесиной шею, чтобы, от неожиданности, попытаться рвануться. Это фатально.  До полного ахуя.  Это так хорошо, что воли не хватает заткнуться, только в дурмане повторять, как ебнутый: — Володя, — голос дребезжит, когда, едва заслышав свое имя, Володю торкает за край и он начинает с остервенением надрачивать ему, сдавливая пальцами ниже тяжелые… Единовременно, вынуждая стечь по полке. Ему ж до задницы всего ничего остается. И даже её, если надо будет, как следует… — Бля-я-ять.  Ещё немного. Володя впечатывает его обратно с шумом, раскачивая и без того хлипкую конструкцию. Как же он смотрит на Дениса…  Дышит загнанно, на скулах заходятся желваки.  — Какой же ты… — хрипло выдыхает Володя, прижимаясь пахом к Денисовому обнаженному так резко, до побеления сомкнув губы, что нужда вскрикнуть застревает колючей проволокой, саднящей горло, — Красивый пиздец… — И нагло, топорно, охуеть как неприлично втирается бедрами, по новой зажав Денису рот раскаленной ладонью, когда тот, барахтаясь под его силой, ахает слишком уж громко, срываясь на фальцет. — Тише, тише…  Полку под ударами тел шатает, и слух режет звук разъебавшейся к херам банки с огурцами. Но как же им поебать… Денис как обезумевший бьется бедрами о бедра, стиснув пальцами голые бока до разбитого скулежа напротив.  Но даже в этом мороке просачивается ощущение, что что-то не так…  Музыка.  Она больше не играет. — Что там за шум такой, э?! — Полинин голос, как студеная вода из чана, вмиг остужает и заставляет оцепенеть, — У вас все нормально?  Сука, чуть от страха не кончил.  Володя смотрит на Дениса во все глаза.  Кровь схлынула с щек, сердце гулко вколачивается в ребра. Продолжая зажимать Денису рот, медленно подносит к губам палец, вынуждая быть тише.  Он же только что ему этой рукой надрачивал.  Еб твою мать.  — Да, мы сейчас поднимемся! — голос Володи слегка ломается, выдавая возбужденность, — Мы заболтались просто. Помним про компот. — А что за шум там? Вы разбили что-то, ироды?! — в голосе ужас звенит неприкрытый. — Мне спуститься?  Не дай Бог Полина решится спуститься проверить, чем это таким важным они заняты в ебучем погребе.  Они оба сдохнут.  — Нет! — орет Володя, все лицо красное. — Только банка одна… С огурцами. Мы все уберем, Полин, все в ажуре! В ответ сначала молчание, будто Полина хочет тирадой разразиться за блядские огурцы, а затем происходит принятие:  — Ну так побыстрее. — отвечает Полина с укором, — Я пока вытащу эклеры! И напряжение отпускает, когда до слуха доходят удаляющиеся шаги.  Только потом Володя снимает с его рта руку и Денис выдыхает с шумом. Оголтелый пульс дубасит в виски.  — Одевайся. — бормочет Володя, слегка раздраженный и потерянный. Денис с секунду смотрит на него, пытаясь перевести дыхание, и тот, окинув его красноречивым взглядом, повторяет: — Штаны натяни.  Денис сглатывает, спешно приводя себя в порядок, когда как Володя, вздохнув с шумом, цепляет пальцем футболку с полки, брезгливо морщится, потому что в пылищи, встряхивает и облачается в неё довольно быстро.  Слава богу, засосов не видно, а то пришлось бы потом про аллергию сочинять, или про комаров…  — Ты выходи пока, только огурцы отнести… — Денис запинается, подвисая, затем спешно поправляется: — Тьфу, компот… Отнеси. А я уберу огурцы…  Поправив ворот, Володя внезапно вонзается в него цепким взглядом, и у Дениса все сладко ухает вниз, когда тот шагает к нему, взгляда не отрывая. И, схватив за грудки, мягко, невозможно лениво приникает к расслабленным губам своими.  И вот это — слишком охуенно, до одури. Потому что Володя и нежность — вещи несопоставимые. Потому что Володя, сотканный из страхов и постоянных отрицаний, сейчас ласково и бережно целует-целует-целует.  Его.  Впечатывает в себя за лопатки, будто не добрал за день положенного тепла. Денис тоже ответно прилипает, бессовестно прижимаясь распаленным местом, чтобы как-то унять жар тела. Не успевает распробовать этот поцелуй, так сильно отличающийся от предыдущих, пылких, с табачной горечью, как Володя отстраняется, собственнически проходясь раскрытой ладонью по груди и животу.  Затем, коротко выдохнув, кое-как сфокусировав взгляд, направляется к полке, молча подхватывает банку с компотом и плетется к лестнице.  Денис, полностью разнузданный с плохо скрываемым возбуждением, стоит и тупит ему в спину, ничего не соображая.  Хватает сил только туповато просипеть: — Мы теперь, типа, вместе? Володя оглядывается на него и сильно хмурится, явно хочет наорать: — Нет, я по-дружески тебе в погребе подрочил. — выкидывает с кричащим сарказмом, даже почти злясь, и, вздыхая, качает головой, поднимаясь вверх по лестнице.  Едва он удаляется, как ноги Дениса чуть ли не подкашиваются. — Охуеть не встать, срань Господня… — лепечет Денис, скатываясь по полке и оседая на земле. Затем срываясь на глупое, безнадежно влюбленное хихиканье: — Походу, вместе. 

***

— Тоха, я почти сделал детей. — с жаром зашептал Денис прямо в ухо, — Но беда — не успел! Прервали… Антон, выжатый после разговора с Ромой не особо хотел вникать в Денисовы бредни. Опять дети, опять чуть их не сделал. Если включить логику — точно пожалеет, поэтому легче все скинуть на излюбленные глупости Дениса и упорно делать вид, что очень заинтересован.  — Понятия не имею, о чем ты говоришь, но очень сочувствую. — отхлебнув компота из чашки, Антон подтащил к себе тарелку с эклером. — И знать не хочу даже…  — Не, я счастлив… — Денис весь будто состоял из тока, и это пугало. Светился, аж глаза слепило. Бесило, — Тох, а ты че кислый сам? — Да домой бы… — пробормотал Антон, упорно игнорируя Ромкин въедливый взгляд на другом конце стола, — Устал с учебой этой. То школа, то теперь у Полины занимаемся.  — Потом спасибо скажешь, братан, — хлопает он Антона по плечу, лицо сейчас треснет точно от улыбки. И именно тогда, когда Антон не в духе, — Хоть порешили, че там тебе непонятно было.  — Просто все надоело как-то. — Антон покрутил чашку в руках, чувствуя дикую неловкость при виде Кати. Теперь-то замечалось все: и её взгляды частые, влюбленные, и прикосновения якобы невзначай, и просьбы помочь по мелочам. Было стыдно и совестно, что все всплыло вот так, — Компот вкусный хоть…  — Вкусный. — согласился Денис, мечтательно покачиваясь на стуле. Тот же Володя выглядел сейчас чуть оживленнее, чем днем. Не сильна разница, но очевидна глазу Антона, — С эклером только очень… — он защелкал пальцами, — Приторно.  — Да уж. — автоматично согласился Антон. — Приторно. — Да че ты сдутый? — боднул его Денис локтем, продолжая мучить, — Тоха-а-а, — тянет гласные, треплет по плечу, не унимается, и туда же укладывает голову, — Расскажи батюшке Денису, что тебя так гложет…  И хлопает ресницами, реально ожидая, что Антон сейчас в сердцах вскроет весь пиздец, пока сам не вскрылся во всей этой вакханалии.  А что говорить-то? Если Денис узнает, к кому именно Антон неровно дышит, беды будет не миновать, а если ещё и услышит, что этот «кто-то» гасит Антона на постоянке, — намеренно или нет, — играя с его чувствами, то точно взорвется.  И если ко всему этому примешать, что этот «кто-то» вольно сводил его с Катей, то житья ему не дадут.  И плевать, что Рома таким уже не занимается, Денис закатит истерику сначала из-за того, что этот «кто-то» — Рома, затем попросит Антона его кинуть, а после — ужаснется, что этот «абибас» его с девчонкой сводил, хотя о чувствах прекрасно знал.  И заклеймит клоуном и иудой.  — Денис, отъебись, ради Бога. — лучше его сплавить по-хорошему, чтобы до плохого не довести.  — А если не отъебусь?! — с вызовом бросает Денис, даже подбородок вскидывает, — Че тогда? С шилом. Антон, выпуская протяжный выдох, утирает глаза и обращается к человеку, который со стопроцентной вероятностью Дениса усмирит:  — Володя, мне Денис вчера сказал, — игнорируя выразительно расширяющиеся глаза рядом, Антон продолжает бессовестно: — что вы делали… — он запнулся, когда Денис его пихнул, но закончить успел: — Детей в его день рождения.  — Вот падла! — шипит Денис, благодаря Бога за то, что девчонки заняты друг другом, а Ромка — Бяшей. Володя сначала хмуро дожевал кусочек эклера, затем невозмутимо запил его компотом и, шлифанув Дениса строгим взглядом, процедил:  — Рожать будешь ты.  Денис ужаснулся, а затем начал трясти Антона за плечи, тараторя без умолку:  — Дурак ты, бля! Предатель! Подставил! Иуда-а-а!  — А надо было сразу от меня отстать, когда я попросил! — гаркнул Антон, отпихивая чужие назойливые руки, — И руки свои потные помой…  Денис оскорбился довольно натурально: — Да я к тебе со всей душой, а ты нож мне в спину, братан! — никак не угомонится Денис. Он смолчал на пару секунд, и Антон решил было порадоваться, но напрягся, стоило завидеть на чужом лице усмешку: — Минуту внимания, — Денис постучал чайной ложкой по стакану, — а вы знали, что Тоха… — Тебе нечего рассказывать. — злорадствует Антон, отпивая компот, — Компромата маловато, — на что Денис бормочет обиженно:  — Как же ты заебал идеальный такой. — Антон снова тянется к компоту, подносит чашку к губам, и именно в этот момент Денис пододвигается ближе и спрашивает на ухо почти благоговейно: — Слушай, а тот чувак, от которого у тебя башню сносит, случаем не Бяша? Антон чуть не захлебнулся компотом.  Он закашлял с надрывом, в горле аж засаднило, и Денис принялся грубо охаживать его по спине. Делая только хуже. Антон готов был выплюнуть органы с такой-то помощью.  Пришлось ударить Дениса по руке. И, переведя дыхание, вскрикнуть шокированно: — Ты еблан? — Антон аж с размаху залепил ему по лопаткам раскрытой ладонью, — Какой, блять… Какой ещё..?! — А кто ещё?! — шипит Денис, потирая ушибленное место, и снова шепчет: — Но ты не боись, если у него с Полькой не выйдет, я ему ориентацию поверну в нужную сторо… Денис не успевает договорить: Антон вскакивает со стула и начинает мутузить его мама не горюй. С криками, с воплями, и одним и тем же вопросом: «так мне его вектор сменить или нет?!». Антон в дурке. 

***

— Тох, да не серчай, че ты как это самое… — едва они вышли на улицу, чтобы разойтись, как Денис начал свою шарманку, — Как булыжник…  Сравнение интересное, конечно.  Антон всерьёз был готов разнести Дениса за такие предположения. Ну как, вот как вообще можно было до такого додуматься? Понятно же, что Денис никогда в жизни не заподозрит Рому, но сам факт, что его мысли вообще пошли в другую сторону… Обескураживает.  — Я просто ума не приложу совсем. — Антон, по впечатлениям, сходил с ума. Он резко развернулся к Денису, и тот, глупо улыбаясь, чуть в него не влетел, — Ты как вообще до такого додумался?! Почему Бяша?! Из всех людей — Бяша! Денис весь взъерепенился, будто Антон пытался задеть его гордость:  — А кого ещё мне подозревать? — он всплеснул руками, выпучивая глаза, мол, что ты хочешь, — Рому, что ли? — тут у Антона поджилки затряслись, — Он же огрызок, погляди. — он кивнул в сторону Ромы, который потихоньку выходил из дома, — Без слез не взглянешь.  — Нет, ни в коем случае не он. — буркнул Антон во избежание истерик.  Честно говоря, Антон и сам не решился бы на такой разговор без уверенности, что Рома воспримет это спокойно. Но спокойно не будет — его это заденет, и очень сильно. Так что молчание пока кажется лучшим выходом.  Пока не стоит.  — Ну вот! — с жаром согласился Денис, — А кто ещё остается? Бяша! — вынес вердикт он с самодовольным видом, даже палец вскинул. А затем резко переменился в лице: — Или всё-таки ты на Володю глаз положил? — Нет. — моментально ответил Антон, чтобы избежать любых недопониманий, как Денис подозрительно прищурился, — Да успокойся уже, челядь глупый! — Ну так скажи кто это, — этот плут ещё и успокоился сразу, даже повеселел. — И отделаешься от меня. — Когда готов буду… — неловко улыбнулся Антон, — Обязательно тебе расскажу. Денис терпеливо кинул:  — Ну хорошо. — и моментально отвлекся на вываливавшегося из дома Володю, — Ладно братан, я пойду… — Ладно, беги. — Антон не стал к ним подбиваться. Тем более, им в другую сторону, — Я тоже домой. — он повертел в руке фонарик, — И спасибо ещё раз за фонарик. Чтоб я без тебя делал.  Денис улыбнулся до того тепло, что на душе сразу хорошо стало.  — Есть за что! — хохотнул он, ретируясь спешно, когда Володя махнул Антону, и пришлось ответить тем же жестом, — Обращайся.  Ну хоть у кого-то всё налаживается. Было приятно наблюдать, как Денис меняется в лице, едва заметив Володю. И как Володя тоже — совсем чуть-чуть, почти неуловимо, — расслабляется рядом с ним, перестаёт быть таким скованным. Просто потому, что это Денис. Провожать взглядом их удаляющиеся фигуры было слегка тоскливо и как-то по-доброму завидно. Антон не хотел им мешать — было слишком очевидно, что они успели соскучиться друг по другу. Он бы там только ощущался лишним, так что ничего страшного в том, чтобы вернуться домой одному, не виделось.  Катя уже попрощалась с ним, как и Полина. Бяша ушёл пораньше — сказал, что по делам. И Антону стало так неловко, так до смешного тяжело смотреть Кате в глаза, что она наверняка уловила эту внезапную перемену в его поведении. Это было глупо. Но стоило Кате оказаться рядом, заговорить с ним, случайно коснуться — и Антона будто обжигало. За неё было по-человечески обидно. За то, что Ромка заварил всю эту кашу, наплёл с три короба, переврал всё и приписал Антону чувства, которых у него никогда не было, лишь бы свести их. И теперь было совершенно непонятно, как разгладить этот скомканный лист так, чтобы он снова стал прежним. Никак. И теперь эта проблема будет тянуться за Антоном до тех пор, пока Катя не решится признаться сама.  Антон вздохнул и осторожно вытащил из рюкзака дневник. Времени, пока рядом никого нет, должно хватить хотя бы на одну страницу. И если он всё понял правильно, ультрафиолет проявит то, что скрыто. — Ты домой? — сердце ушло в пятки, едва слух уловил Ромкин робкий голос.  Антон сжал в руках дневник и неохотно повернулся к нему, моментально натыкаясь на взгляд провинившегося щенка.  — Да.  Ромка растирает руки инерционно и кивает самому себе:  — Я провожу. — Нет, спасибо. — отказывается Антон, стараясь не пасть под этим взором, — Сам дойду.  Ромка морщится в недовольстве:  — Тох… Не мурыжься. — вкрадчиво просит, едва Антон разворачивается и шагает в противоположную от него сторону, — Мне теперь с тобой вообще не говорить? Как же тяжело держать себя в узде, когда Рома только и делает, что дергает, но ничего не меняет:  — Нет, — качнул головой Антон. Он так был зол на Рому, и дело уже было не только в постоянных недомолвках, но ещё и в Кате. Антону нужно это обмозговать и остыть, желательно дома, — Просто хочу один побыть.  Ромка об это предложение укололся, но ничего против, что было удивительно, не сказал. — Ну все, вы уходите? — Катя вышла на крыльцо и лучезарно заулыбалась. И в одно мгновение Антону дико захотелось свинтить отсюда поскорее. Потому что их троих объединяла одна и та же ситуация, но Катя ни о чем не догадывалась. Ни о том, что Антон все знает, ни о том, что он ничего к ней не питает, — Как-то темно уже, — встревоженно пробормотала она, — А тебе через лес идти…  Антон улыбнулся через силу, снедаемый собственной совестью, хотя виноват во всем этом не он.  — Да не страшно, — он махнул рукой, встречаясь с Ромкиным нервным взглядом, — Лес обойду как обычно. Не боись, не загрызет никто.  Катя кивнула, потопталась на месте немного:  — Ну, пока тогда, мальчики? — она потянулась к Ромке так любовно, что стало совестно вдвойне. Ромка обнял её и неуклюже взъерошил волосы, — Да хватит мне прическу портить, каланча! — возмутилась она, на что Ромка неловко рассмеялся: — Не бесись, сударыня, я ж их не выдираю.  — От этого не легче! — фыркнула она, слегка отстранившись и боднув его локтем. Её взгляд снова скользнул к Антону: ласковый, нежный, и ему в момент поплохело снова, — И ты сюда иди! Катя, улыбнувшись, шагнула ближе и обняла его на прощание, как делала это уже не раз. Ладони мягко легли ему на лопатки, подбородок слегка ткнулся в плечо. Ничего особенного. Ничего, что должно было бы выбить его из колеи. Но Антона, как назло, будто снова обожгло. — Пока, — произнесла она с улыбкой, мягко отстраняясь. — Позвоните потом оба, как дома будете! Ромка кивнул, Антон тоже.  Антон не знал, куда деть глаза. Смотреть на Катю, отвечать ей, стоять рядом, обнимать — всё это вдруг стало до абсурдного неловким. Едва она скрылась за стенами дома и дверь за ней прикрылась, как Антон не смог сдержаться: впился обвиняющим взглядом в Ромку.  — Все из-за тебя, — выдохнул он тихо, но слова прозвучали куда больнее, чем если бы он крикнул. Он провел ладонью по лицу, потер виски, качнул головой, глядя куда-то в сторону, на темную улицу. — Я понимаю, что ты за себя переживал тогда… Но сейчас… — голос у него сорвался на выдохе. — Больше так не делай. Ромка стоял напротив, ссутулившись, засунув руки в карманы, будто пытался спрятаться в собственной куртке. Он не смотрел в глаза — уставился куда-то в ступени крыльца, на облупившуюся краску. — Я и не делаю, — пробормотал он. — Я уже… — он запнулся, поджал губы. — Этим не занимаюсь, сказал же. Я правда… Антон горько усмехнулся, но в этом не было ни капли веселья. — Ты же понимаешь, что если бы ты ко всему этому руку не приложил, Катя бы не стала так себя вести? Ромка коротко кивнул, будто удар принял. — Да. Антон наконец поднял на него взгляд — прямой, тяжелый. — И что будешь делать?  Ромка пожал плечами, беспомощно, почти по-детски. — Не знаю. Придумаю что-нибудь… — он криво усмехнулся, и улыбка сразу пропала. — Да не буду я больше девке мозги пудрить. — он почесал затылок, отвёл взгляд. — Я ещё до того завязал, как мы встретились… Когда ты ещё в конкурсе этом своём был. Антон осуждающе хмыкнул, опустив глаза. — Это недавно было. Совсем. Ветер прошелся по улице, качнул ветки над забором, и сухие листья зашуршали по асфальту. Ромка переминался с ноги на ногу, будто не мог найти себе места. — Я заварил, мне и расхлебывать, — сказал он уже тише. И от этой его мягкости Антона снова повело. Приятно слышать, когда Ромка общается не на грубых тонах, — Ты не переживай… — Мне просто теперь совестно на неё смотреть, — признался Антон глухо, скрестив руки на груди, — И делать вид, что я ничего не знаю. А сказать ничего не могу. Первым — точно нет. Ромка молчал несколько секунд, будто выискивал, чем это можно исправить. Но слов не находилось.  — Рано или поздно она расскажет, — выдавил он. — Это не продлится долго. Антон тихо, безрадостно усмехнулся и снова воззрился на него. — Да уж. Наверное. Под вечер всегда язык развязывался побольше. И говорить было… Легче.  Под лампой дрожали редкие мухи. Ромка осторожно поднял глаза. — И что ответишь ей? Что скажешь? Антон даже не сразу понял, о чем именно у него спрашивают. Ромку интересует каков будет ответ на Катино признание? Разве это не очевидно? — Какой же ты глупый вопрос задаешь. — слова прозвучали жестко, но в голосе слышалась не злость — усталость. — Пошевели мозгами. Что ещё я могу ответить? Даже хотелось наехать на Ромку за то, что он вообще позволил себе хоть на секунду в нём усомниться. Допустить мысль, что Антон вдруг может переметнуться к кому-то другому. Разве он уже не доказал — вниманием, заботой, преданностью, — что никуда не денется? И ему не нужен никто другой.  Ромка подошёл ближе и серьезно всмотрелся в его глаза. От такого внимания щеки сразу нагрелись, и сердце сладко ухнуло вниз.  — Ты мне честно скажи, — протянул тот, — чё ты ей ответишь, когда она всё вывалит? Антон долго смотрел на него, и не мог с толком осознать, что происходит.  Рома переживает?  Лицо у него было бледное в тусклом свете фонаря, глаза темные, упрямые, и в них было что-то такое, от чего у Антона внутри болезненно сжалось. Он едва зашевелил губами.  — Я уже свой выбор сделал, — тихо сказал Антон, стараясь звучать твердо. — И я не откажусь. Не сверну ничего. Так что… успокойся. Ромка нервно усмехнулся, хотя вышло совсем не смешно. Но его, очевидно, этот ответ удовлетворил: плечи расслабились, изо рта вырвался облегченный выдох.  — Я спокоен.  Антон не отвел взгляда. — Вижу, да. — голос заглох к концу, — Как удав. Ромкина ревность оказалась до того неожиданной, до того сюрреалистичной и неестественной, что у Антона почти подкашивались колени. Потому что такого раньше не было. Да, в нём иногда проскальзывали собственнические нотки, но не по отношению к Антону — никогда не к нему. А теперь…  Ромке неспокойно из-за него. Он всерьез переживает, что Антон может выбрать кого-то другого. Во рту пересохло.  Антон тяжело выдохнул, будто разговор окончательно его вымотал, сглотнул натужно и шагнул к калитке. — Ладно… Я пойду. Это прозвучало так буднично, что Ромка вскинул голову и спросил слишком резко, суетно: — Ты меня видеть не хочешь теперь?  В голосе его мелькнуло что-то почти испуганное — такое детское, незащищенное, что пришлось остановиться. Он прикрыл глаза, будто сил на это уже совсем не оставалось. — Ром, — произнёс Антон устало. — Я дойду и позвоню. Не надо меня провожать. Тебе же самому не нравится, когда я тоже тебя проводить хочу. Ромка коротко кивнул, но легче от этого не стало. Он стоял, кусая губу, словно слова рвались наружу сами. — Хорошо. И прости… — голос у него дрогнул. — Я правда косякнул, наворотил. Не надо было мне влезать, не мое это дело было. — он пнул камушек, — И прав ты был, что я сплавить хотел… Что за свою шкуру переживал. Перетрухнул. — он осекся. Сильно зажмурился, будто сам не мог это выговорить. — Но сейчас… — почти шепотом выдавил он. — Не хочу тебя никому спихивать. Слышишь? Фонарь над дорогой тихо потрескивал, свет ложился на щербатый асфальт, и в этой вечерней пустоте слова звучали особенно остро. — Слышу, — ответил Антон наконец. Полушепотом.  Ромка поднял на него взгляд — растерянный, слишком открытый. Антон сделал вдох. — Ром… — Что? — почти сразу откликнулся тот, будто ждал подвоха. Антон опустил глаза. Голос совсем ослаб.  — Мне только ты нужен. — щеки нагрелись, но Антон все равно сказал честно, игнорируя грохочущий пульс: — Не Катя, не любая другая девчонка.  Ромка замер. Даже ветер стих. Эти слова были столь откровенными и сакральными, что глаза до странного запекло.  — Так что… — дополнил Антон тише, выдохнув протяжно, — Ты во мне не сомневайся.  Ромка кивнул, поджав губы. Кажется, его удовлетворил подобный ответ. Антон много сил вложил в подобную честность. Отказался от всего: будущего с другими не видел, девочек не рассматривал никогда.  Не нужны они ему.  Ромка нужен. Антон слабо улыбнулся и попрощался в последний раз, прежде чем ступить на дорогу и пройти дальше.  — Бывай. Но ком в горле почему-то все ещё стоял.  Потому что ничего не стало проще. Потому что слова уже были сказаны. Но Ромкины так и остались неозвученными.  И это расстраивало больше всего.  Он был уверен, что Ромка провожает его спину, что хочет сорваться за ним, но Антону важно было побыть сейчас одному, хотя бы потому что…  Он раскрыл дневник на нужной странице, пальцы нащупали зажигалку. Антон подставил лист под свет синего фонаря. На бумаге проступили линии.  Беспорядочные, разные, витиеватые. — Охренеть… — прошептал Антон. Мурашки усеяли кожу, — Это же не буквы…  «Тот» Антон рисовал невидимой ручкой.