Back time

Сквозь сон он не сразу понял, что именно трезвонит, только раздражённо перевернулся набок, уткнулся лицом в подушку и уже через секунду сообразил: домашний телефон.  Тот надрывался внизу настойчиво, без передышки, будто звонивший и не думал прекращать. Антон рывком сел на кровати, ещё толком не проснувшись, и на секунду нахмурился в полном недоумении. Оля ведь была дома. Он это помнил точно. И всё же к телефону она почему-то не шла — не было слышно ни шагов, ни её недовольного окрика снизу, ни привычного хлопка дверью. Это только сильнее сбивало с толку. Мама зато, судя по всему, ушла по делам. Сон слетел мгновенно. Антон торопливо спустил ноги на пол, накинул на себя первое, что попалось под руку, и почти бегом выскочил из комнаты. По лестнице он уже спускался быстро, перескакивая через ступеньки и всё ещё не понимая, почему трубку до сих пор никто не взял. Телефон продолжал трезвонить с первого этажа, разливая по дому этот резкий звон, от которого делалось тревожно и почему-то неуютно. — Да. — ответил он, сняв трубку, тщетно пытаясь продрать глаза.  — Доброе утро, старче! — раздался бодрый и очень оживленный голос Ромки с той стороны, — Я уж думал, ты там в кому впал.  Антон лениво мазнул взглядом в сторону настенных часов и едва не ужаснулся. Семь утра. — Ты время видел вообще? — пробормотал он заспанно, жмурясь от ярких лучей, упорно бьющих в глаза. — Видел. — фыркнул Ромка, подозрительно повеселевший. — Поэтому и звоню сейчас, а не к обеду, когда ты окончательно в матрас врастёшь. Антон невольно усмехнулся, потирая лицо ладонью. — И чего тебе с утра пораньше надо? — На турники пошли, — предложил Ромка. — Чуть разомнусь перед соревнованиями. Ну и ты давай за компанию, нечего дома киснуть. Выходные же! Антон протяжно зевнул. — То есть, ты меня сейчас страдать на пару зовешь? — Ага.  — Спасибо, очень польщён, — глаза слезились, он толком не выспался, пытаясь снова разобраться с дневником. Даже на ночь его в холодильник положил и проверил через час — никаких букв там не проступило, огорчало, — но я бы поспал еще немного... Ромка на том конце чуть помолчал, потом уже тише добавил: — Да хорош выделываться. — буркнул он, — Пошли со мной, Тох… И от этого спокойного, почти сонного “со мной”, у Антона внутри сразу стало теплее.  — Через сколько? — пришлось перебарывать свое неутомимое желание лечь обратно на кровать. — Минут через сорок сможешь? — у Ромки даже окреп голос. — Смогу, — Антон глянул в окно на утренний свет. — А ты уже встал, что ли? — Я, в отличие от некоторых, не развалина. — Да иди ты. — фыркнул Антон, залипая на блестящий под солнцем деревянный пол. Ромка тихо засмеялся. — Не бухти. — он продолжил назидательно и почти строго: — Оденешься потеплее только, с утра ещё прохладно. Антон улыбнулся, отгоняя остаточное сонное состояние. — Ты чего заботливый такой сегодня? — Я щас вообще передумаю тебя звать. — Ромка, похоже, всё-таки смутился.  А Антона от этого его неловкого внимания, от самого Ромкиного желания позаботиться, только сильнее накрыло нежностью. При всей своей нелюбви к излишней опеке, при всём упрямом нежелании оказываться в более уязвимой роли, именно от Ромки подобные жесты ощущались особенно тепло и почему-то трогали куда глубже. — Всё-всё, я молчу. Потом Ромка негромко произнес, прочистив горло: — Ну давай, собирайся. Я у дома твоего свистну, если мамы твоей нет, конечно... — Можно, территория свободна. — запаясничал Антон, не сдержавшись, — Так что приходи, никто тебя с порога святой водой не окатит. — Ну и хорошо. А то я уже придумал, как буду удирать через забор. — Антон рассмеялся, на что Ромка хмыкнул, — И не усни опять. — Не усну. — заверил честно, — кофе только сейчас выпью и выйду. — Смотри мне. — фыркнули из трубки, и Антон, преисполненный нежности, проговорил: — Ром... Ромка не смог сдержать мученического вздоха: — Ну че ты Ромкаешь опять? Антон хохотнул, сам не зная, зачем окликнул, а потом всё же спросил: — Потом к тете Жене сходим? С той стороны стало тихо, затем зазвучало уже совсем мягко: — Да, завтра, но сначала за цветами.

***

— Поактивнее можно, сударь? — Ромка ждал его у калитки, одетый как надо: в спортивные штаны, ветровку и футболку. — Ты как будто пешком из Брянска идешь. Едва Антон завидел его лицо, как сразу почувствовал, как щемит сердце. Он и не думал, что тоска по Ромке за короткие часы разлуки может быть настолько вопиющей. Возможно, с началом их "что-то", все действительно переменилось. Антон начал жаждать больше Ромкиного внимания, больше тактильности и мягкого одобрения. Даже похвала от него звучала слаще сгущенки, и Антон не мог насытиться, требуя еще.  — А ты как будто сам с мотором в жопе родился, — парировал Антон, закатывая глаза, и едва сдержал в себе удивленный выдох, когда завидел приближающихся к его дому Бяшу, Полину и Катю, — А вы чего тут... — А нас, Тоха, тоже с первыми петухами разбудили, — возмущался Бяша, оказываясь рядом с разрумяненным и довольным Ромкой, — Че ты лыбишься теперь, на... Поглядите на него только! Ромка сразу заважничал: — Вы чё, забыли уже? Сами ж пиздели, что на турники со мной двинете. Так что хорош съезжать. — отмахнулся он, а затем обратился снова к Антону чуть мягче, — Ну что, пошли? Если честно, Антон уже настроился на то, что они будут одни. Но, похоже, Ромка такого расклада даже не рассматривал. Не то чтобы это сильно его задело, но впечатление всё же слегка смазалось. Вчера им не удалось уединиться после субботника, и сегодня, судя по всему, тоже не светило. Это невольно тянуло за собой неприятные параноидальные мысли, но Антон старался не придавать им слишком большого значения. Не может же быть, чтобы Ромка нарочно избегал оставаться с ним наедине. Тем более, когда Ромка проявлял столь редкую и нехарактерную ему инициативу.  Пускай он выглядел невозмутимым, но, все же, Антон успевал выхватывать взглядом крошечные изменения, которые шли в совокупности с Ромкиным ласковым взором: как он старался держаться подле Антона, как внимательно вслушивался в его голос, как интересовался всем, о чем Антон мог рассказать. Это согревало, как и Ромкина улыбка, которая появлялась каждый раз, когда они пересекались глазами.  И пускай "влюбленными" в прямом смысле этого слова назвать их было сложно, Антон все равно не ощущал себя шибко обделенным. Лучше было не цепляться за дурные мысли, хотя временами он, конечно, неизбежно накручивал себя. Не понимал, стоит ли вообще заводить какой-то серьёзный разговор, нужно ли тормошить Ромку. Но стоило снова оказаться рядом с ним, подметить его старания, — и всякое желание дёргать его сразу сходило на нет. Антон слишком сильно любил его, и потому мог стерпеть любой его каприз. По крайней мере, сейчас он на это был способен. — Пошли, — кивнул Антон, открывая калитку. — Полин, у тебя лицо такое, будто ты сейчас расплачешься, — фыркнул Антон, стоило подойти, — Неужели так не хочется... — Совсем не хочется потеть и вонять, Антон, — неестественно широко заулыбалась она, — Ты только представь, что сейчас с нами будет, когда Рома командовать начнет. Они зашагали вперед, и Антон с восторгом подставился под прохладный утренний ветер. День уже обещал быть хорошим.  — В него будто бесы вселяются, на, — кивнул Бяша, шагая вперед вместе с ними, — Он только сейчас такой хороший. Ща к турникам придем, и пахать заставит, бля буду.  — Я не хочу-у-у, — заупрямилась Катя, — Я бегать терпеть не могу, и на турниках висеть — тоже. Да и не в форме я... — Ой, да хорош скулить! — всплеснул руками Ромка, — Я не такой деспот, че вы тут выдумываете. — Ты такой и есть, — закатила глаза Полина, параллельно собирая волосы в хвост, — Я вообще приходить не хотела! — Ну так и не приходила бы! — отфутболил Ромка, со смешком уворачиваясь от Полининого пинка, — Я будто вас взашей тащил сюда. — Да ты трезвонил все утро, упырь! — возмутилась Полина. — А Володя где, кстати... — поинтересовался Антон. Ведь странно, что Володи с ними не оказалось. — Да Денис за ним пошел, — махнул рукой Бяша, — сказал, что вместе пришлепают. Да и разговор у него какой-то к нему важный. Не знаю я... Антон кивнул, а затем краем уха заслышал, как Полина перебрасывается с Ромкой фразами: — Деда в этом году, похоже, всерьёз за огород взялся. — она вымученно прикрыла глаза и качнула головой, — Уже с утра ходит, бурчит, что всё запущено, всё перекопать надо, землю рыхлить, грядки заново делать... — И правильно бурчит, — заметил Ромка с сардонической улыбкой. — У вас там вечно бардак. Полина кинула на него свирепый взгляд. — Очень ценно твоё мнение. У тебя вообще во дворе вечный металлолом и три палки. — Это не палки, а нужные вещи. — вспыхнул Ромка тут же, — Их выкидывать нельзя, маме еще эта рухлядь понадобиться.  — Для чего? — Для жизни. — Зато моя мама уже рассаду на окне выставила. — вздохнула Катя, — Я вчера задела один ящик, так на меня так посмотрели, будто я человека убила. — А что сажаете? — спросил Антон, заинтересовавшись.  — Да не знаю я, — Катя пожала плечами. — Какие-то цветы точно. — она вскинула взгляд к небу, — Бархатцы вроде. И ещё она хочет перед домом клумбу опять сделать. Полина кивнула: — Бархатцы уже можно дома держать, а в землю деда говорит пока рано пихать всё подряд. Ночи-то ещё холодные. А то потом будет бегать и причитать, что всё помёрзло. — И то верно, — Катя вздохнула, а затем спохватилась, — Кстати, Аристарх Вениаминович же говорил, что на девятое нас куда-то потащит. — На парад, — мрачно подтвердил Ромка, тут же посерев. — Как будто нам мало просто отоспаться по-человечески. — Не ной, — пожурила его Полина, закинув руку ему на плечо. — Зато по городу погуляем, воздухом подышим. — А тут воздуха нам мало, что ли? — начал ворчать Ромка, — С утра встать, переться чёрт знает куда, стоять там как штык и заебись? — Ромыч, на, у тебя любое мероприятие звучит как этапирование, — хмыкнул Бяша. — Потому что так и есть. — пожал плечами Ромка, а затем странно прищурился, — А ты где таких умных слов нахватался? Бяша зыркнул в его сторону почти обиженно: — Так я не тупой, тоже в одной школе с тобой учусь, чмо! — Да прикуси ты, — Ромка боднул его плечом, — Кончай орать в такую рань, всех перебудишь! — Пошел вон! — возмутился Бяша, тут же пихая его в ответ, — Заебал здесь уже всех, на. Антон усмехнулся: — Аристарх Вениаминович просто хочет, чтобы мы окультуривались, вот и все, — он заулыбался, ловя кислые взгляды в свою сторону, — Да ладно вам, я вот хочу куда-нибудь выбраться, очень. Осточертело в поселке только развлечения какие-то искать. — Вот ты и развлекайся, под пеклом и в рань. — буркнул Ромка, а затем фыркнул, когда Антон слегка его боднул плечом: — Сегодня мы проходим через те же проблемы, — поддел его Антон, и когда Ромка непонимающе нахмурился, добавил со смешком, — В рань и под пеклом. Через час солнце уже жарить будет. Из-за тебя. — И ниче не так все! — Ромка только возразил в ответ и попытался отвесить ему шутливую пощёчину. Антон со смешком перехватил его руку ещё в воздухе, слегка сжал в своей ладони и, будто невзначай, задержал прикосновение чуть дольше, чем следовало. Его уже почти ломало от этой жажды — хотелось касаться Ромки хоть как-нибудь, как можно естественнее, не вызывая лишних вопросов. И обычно это у Антона получалось. Но в этот раз Ромка слишком резко выдернул руку, а в следующую секунду наткнулся на растерянный, почти оглушённый этим движением взгляд. Ромка, явно сам от себя не ожидав, пробормотал, опустив глаза: — Сорян. Антона это всё равно обескуражило.  Внутри сразу неприятно кольнуло, а вслед за этим как некстати полезли привычные параноидальные мысли. Но он почти насильно их осадил. Ромка ведь среагировал не потому, что не хотел его прикосновений, — просто они были не одни. Скорее всего, Ромка опасался, что их не так поймут, оттого перепугался. И Антон уцепился за это объяснение, как за единственно здравое. — Извини. — прошептал он, но осадок остался.  Оставалось теперь попытаться перекрыть его чем-то положительным. Все хорошо, не нужно падать в кручину без весомых на то причин. Антон постарался улыбнуться. Постепенно Антон всё-таки начал остывать. Верно, все хорошо. Он упрямо цеплялся за куда более весомые вещи, чем этот единственный грубый жест, который Ромка позволил себе явно ненамеренно. За вчерашний вечер. За то, как Ромка сам тянулся к нему на школьном крыльце, сам переплёл их пальцы. Ромке определенно нравилось, когда Антон на что-то решался, и тоже старался не отставать. Пускай его шаги были неловкие, но весьма весомые. И Антон мог похвастаться некоторыми сподвижками с его стороны. Если бы Ромка не хотел, он бы закрывался, если бы испытывал отторжение — сказал бы. Но Ромка очень охотно тянулся к Антону руками. Разве это не значило, что он очень даже увлечен происходящим? И чем дольше Антон об этом думал, тем яснее становилось: Ромка умеет быть уступчивым. Просто на это ему требуется больше времени и моральных усилий.  Ухватившись за это, Антон наконец почувствовал, как тревога понемногу отпускает.

***

Ромка молча опустился на землю, упёрся ладонями в песок и вытянулся практически до хруста.  Вид у него сразу стал такой сосредоточенный, будто всё вокруг перестало существовать: и Бяша, который уже заранее ржал с него, и Катя с Полиной у лавки, и сам Антон, присевший рядом на корточки. — Ну? Че завис? — коротко бросил Ромка, не поднимая головы. — Считай давай, пока я не заплесневел тут.  Антон кивнул, вздохнув:  — Один… Получалось как-то странно: пришли все вместе, а отдувался в итоге один лишь Ромка. Антон даже не понял, в какой момент его негласно назначили считать подходы. Ромка отжимался вполне сносно. По крайней мере, к спорту он точно привык, тело закаленное, подготовленное.  — Два. — солнце стояло высоко, жарило с утра, но радовало не меньше. Воздух был прохладный, поэтому никакого дискомфорта не ощущалось, — Три. Четыре… — Ты счёт не жми, погромче ори давай, Тоха, — Бяша развалился на скамейке, помахивая себе рукой, как веером, — а то этот хмырь себе ещё лишку приплюсует. Округлит до соточки, на.  — Не приплюсую, — отрезал Ромка, стараясь не отвлекаться на его подначки, — Сопло прикрой и не гунди, мудень.  — Договоришься сейчас, на, — закатил глаза Бяша, лениво зашаркав в сторону турника. Антон прыснул, только сейчас подметив на нем нелепые зеленые шлепки, — Не надорвись только, а то портки твои на жопе треснут, и так на соплях. — он съехидничал, — Сколько раз тетя Женя штопала эту тряпку...  — Бяха, я щас встану и свисток тебе сломаю. — Ромка замер в одном положении, не в силах игнорировать чужие нелестные комментарии, — Сам маешься какой-то ерундой, уй! — колени слегка подогнулись, коснулись земли, и он спешно выровнял ноги, — Так ещё и под руку трындишь!  Бяша вдруг зычно засвистел: — Ишь, фифа обиделась. — запаясничал он, — Я, вообще-то, тебе стимул поднимаю! — Через бубнеж твой? — кисло спросил Ромка, так и стоя на руках. — Через юмилейшн, на! — Бяша, судя по всему, хотел сказать «унижение» на английском, но вышло так криво и с таким кричащим акцентом, что у Антона едва вышло разобрать, — Через срамоту! — Бях, не выдрючивайся, — Ромка едва не взвыл, — хоть раз на турнике подтянись, а то нашелся тут… Обсос. И не мешай, бля! Из-за тебя тут час стою на руках…  — Тю, тебе бы пендель… — надулся Бяша.  — Тоха, дальше давай, — попросил Ромка, окончательно забив на Бяшу, — А то так до утра будем с этим…  — Да ты тоже много не ворчи, — фыркнул Антон, — Шесть, семь… А то допрыгаешься так. Восемь…  Вчерашняя сцена в туалете уже не саднила так мучительно. Стыд немного притупился, отступил, и Антон этому был почти безмерно рад. — Да он сам ворчит, — возмутился Ромка, — не видишь, как весь взъерепенился! — Ну ты тоже как маленький, — Антон хохотнул, не удержавшись от легкого прикосновения к макушке. Сейчас Ромка был особенно уязвим, поэтому приходилось внаглую пользоваться моментом, — Подеритесь ещё… Девять. — А не надо… — Ромка отжался ещё раз.  — Десять… — …Меня хуями крыть.  — Всё? — лениво спросил Бяша, прислонившись плечом к перекладине. А затем заорал, ради чего — неясно, — Россия, вперед! РАША!  Ромка ничего не ответил, только зло выдохнул через нос и продолжил. — Одиннадцать, — произнёс Антон, уже невольно улыбаясь. — Двенадцать. — Ну началось, — хмыкнула Катя, собирая волосы в небрежную дульку, — Сейчас как вспотеет, потом сам от себя шарахаться будет. — Ага, — буркнула Полина, а затем хихикнула, боднув ее, — Мы тоже, козявка.  — Да ни за что! — ужаснулась Катя, а затем быстро смирилась, — Тогда я к тебе зайду переодеться, раз вспотну… Деда Харитоша против не будет? — от такого нежного обращения Антон и сам весь расплавился, — А то я захаживаю часто…  — Ай, да перестань, приходи конечно! — Полина фыркнула, разминая плечи, — Я конфеты вытащу, и печенья эти твои любимые… Бисквитные, с вишней. — Антон слушал их вполуха и не мог не позавидовать сплоченности девочек, — Деда из города привез. Позанимаемся ещё, филонить нельзя уже. Да и надо поплотнее над постановкой подумать…  — Это уж точно… — Катя качнула головой, но улыбнулась очень тепло, — Тогда загляну к тебе сегодня!  — Тринадцать, — считал Антон, но снова отвлекся, подмечая приближающегося к ним приунывшего Дениса.  Тот шагал к ним с таким видом, будто его только что жестоко отчихвостили и только потом пустили на улицу. Зато дресс-код соблюл: пришел в спортивной форме и новеньких адидасовских кроссовках. Антон едва удержался от того, чтобы не выкинуть шутливо-язвительное: «буржуй!».  — Ты че застыл, але? — заметив, что Антон сбился, заземлил его Ромка. — Мы так до утра тут пропляшем, если так и будешь выпадать.  — Извини, отвлекся. — Антон фыркнул. Ноги затекли сидеть в таком положении, поэтому пришлось распрямиться, — Так, было тринадцать…  — Соберись, счётчик. — наигранно разочарованно вздохнул Ромка, — А то я тут помру, пока ты очнёшься. — Ой, завались. — закатил глаза Антон, слегка пнув его по ноге. Ромка что-то неразборчиво пробубнил, возмущаясь, — а то сейчас как бодну… Еще разочек, чтоб лицом приложился.  — Не смей! — гаркнул Ромка, на что Антон только рассмеялся. — Я тебе культяпку оторву.  — Ой ну давай, давай, — запаясничал Антон, рискуя оказаться огретым, — Тебе духу не хватит.    Едва он это произнёс, как Ромка вдруг сомкнул пальцы на его ноге. Схватился цепко, что Антон аж заорал, стоило тому потянуть его с присущей резкостью: — Пусти, больной! Я ж щас упаду…  — А вот нефиг было, — хмыкнул Ромка, усевшись на земле для удобства, — Сейчас ляжешь на асфальт… Как ты мне пообещал.  — Рядышком? — решил поиграть на нервах Антон, и почти сразу завидел на Ромкином лице смущение на пару с недовольством, — Не думаю, что ты шибко рвешься...  — Гаси его! — зазвучало рядом звонкое. Денис навалился на Антона со спины и протянул тоскливо: — Тоха-а-а, я так скучал, так скуча-а-ал.  — Денис, погоди, слезь с меня… — растерялся Антон, опасно качнувшись на месте, — Да отпустите вы меня! — гаркнул он, когда и Ромка упрямо дернул его за ногу. В конечном итоге тому прилетело по лицу, и Ромка болезненно заверещал, — Изви… Денис, ёб твою мать!  — Да Господи, вы можете рот закрыть? — рявкнула Полина с лавки: — Я тут загораю!  — Молчи, женщина, — Ромка прикрыл рукой покрасневший нос, проговаривая чуть ли не хныча: — Мне бы льда… Приложить.  — Не поможет, — Денис наконец отцепился, и Антон смог выдохнуть свободно, — хоть в морозилку сунь, нос от этого меньше не станет.  Антон хотел было спросить, все ли в порядке, как Ромка вскрикнул: — Пошел вон отсюда! — Ромка рывком вскочил на ноги и проорал ему прямо в лицо: — Ты зачем вообще пришел?! — Я?! — Денис прижал руки к груди, глубоко оскорбленный, — А я к Тохе!  — Тоха занят, — закатил глаза Ромка, нагнувшись, чтобы завязать расшнуровавшиеся шнурки, — Он тут считает, и сам подходы делать будет щас.  А, так всё-таки Антону придется пыхтеть и потеть?  — Ой, только не выпендривайся теперь, братан, — съехидничал Денис, опуская ниже задравшийся подол футболки, — Сколько раз хоть отжался, десять?  — Пять, на! — вставил свои пять копеек Бяша, повиснув на турнике вниз головой. — Он рухлядь уже, ниче не может…  — Да че ты пургу гонишь! — возмутился Ромка, двинувшись к турникам, — Я нормально отжался, меня Тоха прервал… — он вдруг нахмурился, присмотревшись к Бяше: — Ты вообще че там повис, как крыса летучая?  — Сам ты крыса, на!  — От вас уже голова болит, — фыркнул Антон, участливо интересуясь: — Хочешь, за льдом схожу? Приложишь… — Ты где лед в этой глуши достанешь, чижик?! — От подобного обращения Антон враз оторопел и смутился, а Ромка тем временем продолжал с жаром: — Лучше дальше считай, все равно ниче не делаешь, только воздух сотрясаешь… — Это я-то?! — Антон аж рот открыл.  — Да, ты. — Ромка снисходительно улыбнулся, — Много говоришь, и ниче не делаешь! — он спросил внезапно: — «Обломова» читал?  Антон тут же сузил глаза и скрестил руки на груди, приготовившись отстаивать свою гордость:  — Ты на что это намекаешь?  — Да ни на что, — Ромка враз сделался образцом невинности: — Просто книжку читал недавно, потому спрашиваю.  — И как? — спросил Антон, уставившись на него зорким взглядом: — Понравилась? Книжка. — Да, неплохая, — Ромка поджал губы, скрывая улыбку. Антон качнул головой. Вот плут.  Едва он отвернулся, как наткнулся на убитый горем взгляд Дениса: — У тебя умер кто?  — Тох, вот скажи мне, — Денис выглядел таким растерянным, что и Антон весь подобрался. Не дай Бог вчера от отца получил: — Я урод? — Антон выгнул бровь, — Может, прическа у меня дебильная?  — Что с тобой… — пробормотал Антон, когда как Ромка позлорадствовал:  — Да эту паклю давно уже под машинку пустить надо!  — Так что случилось? — Антон похлопал Дениса по плечу, на что тот почти слезно проговорил:  — Ну, я, кажется… Сплоховал.  Антон, не очень понимая, в чем проблема, присмотрелся и спросил с опаской:  — А Володя где? — С ним и сплоховал. — Денис стыдливо опустил глаза и добавил чуть тише: — Он не придет… Сказал передать, чтоб не ждали.  Антон пробормотал почти с ужасом, вцепившись в его плечи:  — Что ты сделал… — Не могу рассказать… — Денис отвёл взгляд, будто случившееся было слишком позорным, чтобы вообще выносить это вслух. — Но мы это… — он крепко сомкнул глаза. — Не могу! — Ну так и не начинал бы, балда! — рявкнул Антон и шлёпнул его ладонью по лбу. Денис тут же прижал руку к ушибленному месту и уставился на него с таким потрясением, будто его предали. — Но если я узнаю, что ты опять вляпался, я тебе… — Антон выразительно показал кулак.  — Да в том и сок, что я вляпался! — зашипел Денис, страшно расширив глаза, — Мы на лавочке… Чуток заигрались. — благоговейно, и шепотом, — В день рождения.  — Что-что вы делали? — Антон абсолютно не понимал, о чем идет речь, как вдруг Денис обреченно вздохнул, заозирался по сторонам, вплотную подошел к нему и громко изрек на ухо:  — Детей! Антон замер и уставился на него, как на ополоумевшего, а затем прижал ладонь к его лбу и спросил тревожно: — Ты больной?  — Тох, поверь, — Денис сиял, аж заболели глаза. Он аккуратно убрал Антонову руку, продолжая лыбиться, — я себя настолько здоровым в жизни не чувствовал!  — Я ничего не понимаю, — качнул головой Антон, скорее отказываясь в это углубляться. Что-то ему подсказывало, что Володе это не понравится. — Ты внятно объясни: что вы делали?  — Это… — Денис сглотнул шумно, глаза забегали, и он снова выпалил с жаром: — Личное! — Ты совсем дебил?! — взревел Антон, начиная агрессивно трясти его за плечи: — Я что должен сделать? По взгляду определять?! — Ты меня утешить должен был! — заверещал Денис, глубоко задетый подобным ответом: — Ты мне друг или не друг?! Я без тебя помру… — и пробормотал почти мечтательно: — Я, кстати, решил, что девочку будут звать Антонина…  Антон не успел с чувством охренеть, как неподалеку раздалось ехидное: — Поскорее бы уже коньки откинул. — буркнул Ромка, хватаясь за перекладину. Денис вскипел:  — Да завались ты, — подошел к нему и хорошенько пнул его под зад, — получи пендель! — Уй! — вскрикнул Ромка, и тут же отвесил ему подзатыльник: — паскуда, я с тебя щас скальп сниму! На площадке было достаточно оживленно с приходом Дениса. Единственный, кого не хватало во всей этой суматохе — Володя. Надо будет позже ему позвонить.  Перед сном Антон вдруг поймал себя на неприятной мысли: Володя ведь вчера отвёл ему чердак. А чердак, как ни крути, означал нехватку общения. И сам Антон, увязший в собственных проблемах, даже не удосужился спросить, что у того на душе. Качели тихо поскрипывали от ветра, песок в коробе потемнел после недавней сырости, а железная горка хранила в себе дневное тепло. И когда подвернулась возможность, Антон не отказал себе в том, чтобы выловить Дениса и начать допытывать его вопросами: — Слушай, а чем вообще можно писать невидимыми чернилами? — пришлось натягивать на себя невозмутимость. Денис обычно не пытался узнавать подробности, поэтому оставалось надеяться, что излишне любопытствовать он не будет, — Вот пишешь, а букв не видно, просто лист пустой будто. Надеюсь, я понятно объясняю…  Денис повернул к нему голову и туповато улыбнулся:  — А тебе-то зачем? Че стало?  — Да просто интересуюсь я, — последняя надежда на Дениса. Если он не предложит альтернативы, то Антон совсем уж отчается, — Чем пишут и чем потом проявляют? Ты же умный… Денис, качнув головой, начал повторять то же, что ему ранее говорил Ромка:  — Ну, знаю только, что лимоном. Молоком... Антон агрессивно замотал головой. — Нет, другое что-то надо! — радовало, что Денис не выпытывал из него упрямо зачем это надо и почему Антон так заинтересован. — Ни молоко, ни уксус, и уж точно не лимон. Забудь о них, вот нет их! Что-нибудь другое! Давай, голова! Денис пару секунд помолчал, щурясь от солнца, потом задумчиво промычал и выдал с зевком:  — Ну тогда уж ручку-невидимку могу предложить. Антон моргнул. — Это ещё что? — Обычная с виду ручка... — Денис опять зевнул, и Антон заразился. Вот собака, — Пишет прозрачным… А на колпачке фонарик. Светишь и видно, че там понаписали. Ультрафиолет — знаешь такое? Его открыл… — он опять широко зевнул, не прикрывая ладонью рот, — Немецкий физик… Вроде Иоганн, этот… Вильгельм Риттер. Вспомнил… Антон сначала только моргнул ещё раз, будто не сразу уловив смысл. Потом у него на лице что-то резко переменилось. Глаза округлились, он качнулся всем корпусом к Денису и внезапно схватил его за плечи так резко, что тот аж отшатнуться не успел. — Ты гений! — почти заорал Антон ему прямо в лицо, ошалело, с таким шокированным восторгом, будто только что ему открыли главную тайну мироздания. — Денис, ты просто охренеть какой гений! Денис уставился на него в полном ступоре. — Чего?.. Он даже не попытался сразу скинуть его руки, только смотрел с откровенным шоком, не понимая, с чего того так понесло. А Антон уже не мог остановиться. Точно же!  — Да я тебя сейчас расцелую, честное слово. Нет, ну правда. Это ж идеально. — Антон бы не дошел до этого сам, — Денис, я тебя обожаю. Вот за это вот прям обожаю. — Антон орал с жаром ему в лицо, — Господи, да как ты вообще до этого додумался?  — Да я… — Денис всё ещё смотрел на него так, будто Антона на его глазах слегка коротнуло: — Про ручку сказал и всё... Невидимку… — Не просто про ручку! — с запалом перебил его Антон, ещё раз потрепав за плечи. — А решение дал без всей этой бабкиной алхимии. Ты красавец вообще. — Антон ткнул его пальцем в грудь, затем то же самое проделал со лбом, — Ты мозг. Мега… Денис нервно фыркнул:  — Ну ты, блин, даёшь… — а затем ляпнул почти неловко: — Ну, спасибо, наверное?  — Нет, это ты даёшь! — Антон всё-таки отпустил его, но продолжал смотреть с таким восторженным видом, что Денису явно стало не по себе. — Надо было сразу к тебе обратиться!  Осталось только раздобыть этот фонарик, чтоб посветить… — Да хватит орать! — возмутился Ромка, пуляя в них свой кроссовок, — Делом займитесь!

***

— Я устала бегать… — Полина запыхалась, оббежав десятый круг возле площадки. — Вспотела уже, как свинья. Будет хорошо потом за «Колокольчиком» зайти, освежиться…  — Ой, да не причитай, — усмехнулся Денис. — Я сам вечно взмокший хожу. Влада говорит, что возле меня даже герань загибается. — Спасибо, что поделился, — кисло отозвалась Полина, вытирая влажный лоб. — Только держись от меня подальше, а то и я от твоего дивного амбре скукожусь. — Так ты ж не герань, — ухмыльнулся Денис и назло придвинулся ещё ближе. — Сорняк он и в жару сорняк. — Кто его сегодня позвал?! — недовольно заголосила Полина, со смешком боднув Дениса плечом, — И вообще, что ты ошиваешься тут? Мы с Катей решили бегать…  — А потому что я с вами хочу, — Денис, кажется, сиял. — С милыми дамами, знаешь ли, куда приятнее общаться, чем с этими двумя, — он небрежно махнул рукой в сторону Ромы с Антоном, и Антон тут же молча показал ему средний палец. — Тебя с турников, что ли, выперли? — с явным обличением в голосе спросила Катя, спешно шагая рядом, — И ты теперь решил нас третировать? — Я сам ушел! — нервно выдал Денис.  — Ну да, конечно, — протянула Полина, и веры в её голосе не было ни капли. Потом вздохнула и мечтательно добавила: — Может, деда вечером попросить компот поставить. Или чай с мелиссой… Антона искренне радовало, как быстро Денис освоился в компании, словно всегда был её частью. Он легко общался с девочками, перебрасывался с ними шутками, без напряжения поддерживал разговор, и от этого Антону становилось спокойнее. Беспокоило лишь то, почему не пришёл Володя и не задел ли его Денис ненароком. А то про лавочки что-то нёс… И детей. Похоже, что-то всё-таки случилось двадцать девятого апреля.  — Тох, а давай посоревнуемся, — внезапно предложил Ромка, легко хлопнув его по спине и на секунду задержав ладонь у затылка. От любого такого прикосновения Антона мгновенно вело; а уж когда Ромка смотрел прямо на него, открыто и без привычной рассеянности, внутри и вовсе начинало приятно теплеть. — Мне мотивация нужна, для профилактики. А то расслабился что-то… Антон не слишком горел желанием прямо сейчас корячиться и потеть, даже несмотря на то, что изначально шёл сюда с таким настроем. Но Ромка смотрел на него так, что отказ выглядел бы почти кощунственно. — Ладно, а ты не боишься проиграть? — Антон любил смотреть с вызовом, но ещё больше любил наблюдать за тем, как в Ромке просыпается задор. — А то знаю я тебя: потом скажешь, что перекладина неудобная попалась. Что… — он закривлялся, — Ручонки потные, соскальзывали.  Ромка обожал соперничать. На баскетболе это проявлялось особенно часто: ему нравилось побеждать, а проигрыши он переносил с явной неприязнью. И почему-то именно поэтому Антону особенно сильно хотелось застать его врасплох ещё раз. — Не начинай, — фыркнул Ромка, но взгляд у него уже заметно оживился. — Мы ж оба знаем, что ты мне продуешь! — С чего это такая уверенность? — Антон посмотрел на него исподлобья, стараясь не возникать попусту, — Я, вообще-то, по утрам бегаю, и кашу ем… — перечислял он, но нагло врал насчет бега, — Творог ещё, яйца. И зарядку тоже делаю… — Кашу? — Ромка на него уставился, как на дурака, — Говядину есть надо — от нее куда больше пользы будет, чем от жижи твоей. От одной каши пользы мало. — Я на бокс не хожу, ты уж извини, — запаясничал Антон, поднимаясь с лавки, — Потому массу набирать не планировал особо…  Ромка качнул головой и произнёс смешливо:  — Попробуй тогда хотя бы раз пять подтянуться с твоими-то параметрами.  Именно здесь Ромка, сам того не осознавая, всё-таки слегка задел Антона.  Пусть это была всего лишь шутливая поддёвка, Антон не любил моменты, в которых его выставляли слабее, мягче или уязвимее, чем он сам хотел казаться. Впрочем, от этого липкого чувства он почти сразу избавился. Ромка просто шутил. Ничего серьёзного в этом не было. И все же уступать не хотелось.  — Ну, пошли, проверим, — пожал плечами Антон, зашагав к турнику, — Как ты кряхтеть будешь.  Всерьёз воспринимать эту ситуацию Антону совсем не хотелось, но он вцепился в неё слишком крепко и уже не мог просто отпустить. Ему вдруг остро захотелось показать себя, напомнить о себе, дать Ромке понять, что за всей этой внешней уступчивостью по-прежнему стоит вовсе не уязвимость. Хотелось, чтобы Ромка яснее осознавал, ради чего Антон позволяет себе быть менее напористым, меньше проявлять силу, реже перетягивать всё на себя. Это было по-детски, почти нелепо, но желание не отпускало: Антону отчаянно хотелось, чтобы Ромка не забывался. Едва он протянул руки и сомкнул пальцы на перекладине, как Ромка, устроившись напротив у турника, окинул его острым, внимательным взглядом.  Под таким уже не хотелось позволять себе ни малейшего послабления. И всё же Антон занервничал. За последнее время он и правда слегка запустил себя: перестал бегать с Денисом по утрам, да и вообще куда меньше следил за формой. У Ромки же всё обстояло иначе — тот активно продолжал заниматься, таскал на работе шины как гантели, ходил в секцию по боксу. Преимуществ у него, конечно, было куда больше. Это неприятно оседало, хотя вроде бы и не должно было. Ну проиграет — и что с того? В сущности, ничего. И всё же внутри почему-то было неспокойно. — Бяха, считай давай, всё равно валяешься, как барин! — фыркнул Ромка. Бяша, лениво греющий пузо на лавке, недовольно протянул: — Да, конечно. Как дело дошло, так сразу Бяша нужен, на. — он с важным видом поднялся. — Ну ладно, щас всё будет чин по чину. — Ты только не перестарайся, — хохотнул Антон. Бяша же прошел и встал между ними с таким выражением лица, будто ему сейчас предстояло как минимум судить районные соревнования. — Считаю по совести, по чести и без всякого жулья, — Бяша прижал одну руку к груди, а другую оставил раскрытой возле головы, как если давал клятву. — А кто потом завоет, что я где-то ошибся, или напиздел, тот пускай идёт лесом, полем и к бабке на поклон. — Ты сначала считать научись, — сухо бросила Полина, развалившись на лавке вместе с Катей, — Господи, — она пыталась отдышаться после бега, — я сейчас тапки откину…  Антон уже не слушал.  Пальцы крепко сомкнулись на нагретой под солнцем перекладине, плечи напряглись. Ромка напротив тоже взялся за турник спокойно, без лишних движений, будто и не готовился утереть Антону нос.  Но, очевидно, тоже завёлся. Как же ему это нравилось.  — Давайте, — крикнул Бяша. — Раз… — Антон быстро напряг руки, покрепче перехватил перекладину и приготовился. — Два… Три! Они оба почти одновременно оторвались от земли. Первое подтягивание далось без труда. Тело ещё сохраняло послушную лёгкость, мышцы только начинали втягиваться в работу. Следующие несколько повторов тоже прошли ровно, почти инерционно. Турники тихо скрипели и дыхание пока не сбивалось. — Четыре… Пять… — считал Бяша уже громче, от скуки начиная наворачивать круги на одном месте. — Во, пошло дело, соколы ясные…  Антон старался не коситься на Ромку, но всё равно чувствовал его взгляд на себе почти физически.  До него долетало его дыхание, слышался негромкий скрип перекладины под руками, и этого почему-то хватало, чтобы внутри все больше крепло упрямство. Хотелось держаться до конца. На шестом повторе руки уже налились противной тяжестью. Не критично, но ощутимо. Плечи потянуло сильнее, в предплечьях появилась глухая жгучесть. — Шесть… Семь… Бяша теперь считал с какой-то даже злой сосредоточенностью, будто от его голоса действительно что-то зависело. Похоже, он вошел в кураж и слишком проникся ролью судьи.  Антон подтянулся ещё раз, уже чувствуя, что силы начинают уходить быстрее. То, что вначале давалось легко, теперь требовало всё больше усилий. Он коротко глянул вперед и увидел, что Ромка держится с ним наравне. Не вырывается вперёд, но и не сбавляет темпа. Это только больше подстегнуло. Не существенно, конечно, но достаточно, чтобы внутри снова шевельнулось почти мальчишеское: «ну уж нет». — Восемь! — крикнул Бяша. — Ну орлы, на! К восьмому подтягиванию руки у Антона уже ощутимо налились тяжестью. Пальцы крепче сомкнулись на перекладине, напряжение отозвалось даже в спине. Внизу по-прежнему кто-то переговаривался, Катя смеялась, Полина что-то вставляла в ответ, а Денис разбавлял их диалог, но до него это доходило уже как сквозь вату. — Двенадцать… Он всё же заставил себя подтянуться ещё раз, как почувствовал, что руки на секунду его чуть не подвели.  — Тринадцать, ну молодцы! К четырнадцатому повтору Антону стало по-настоящему тяжело. Плечи горели, дыхание сбилось, корпус уже начинало вести. Он понимал, что почти дошёл до предела, но всё же заставил себя подтянуться ещё раз. А Ромка все показушничал и продолжал подтягиваться с таким довольным, пускай и уставшим лицом, что в Антоне враз загорелось все.  Теперь он упрямо не хотел уступать именно ему. Не в силе даже — в каком-то более глупом и глубоком смысле. Не дать Ромке повода посмотреть на него сверху вниз, даже если сам Ромка, скорее всего, и не воспринимал все таким образом. — Восемнадцать… — Бяшин голос уже звучал с надрывом, будто отжимался не Ромка с Антоном, а он сам. Даже руки сложил так, словно орал в громкоговоритель: — Давайте, давайте!  Антон подтянулся снова. На этот раз движение вышло тяжелее, и на верхней точке он на секунду замер, буквально впиваясь пальцами в перекладину. Предплечья горели. Спина ныла. Да Господи, он совсем уже размяк! Ромка тоже замедлился: уже не та лёгкость, уже не та ровность. Значит, и ему тяжело. От этой мысли внутри вдруг стало чуть легче.  Почти азартно. — Девятнадцать! Ещё немного, и он бы просто сорвался вниз. Но в тот самый момент, когда казалось, что предел уже близко, Ромка тоже дожал движение и остался на перекладине. Нет. Нет, значит, ещё раз. — Двадцать! — заорал Бяша так, что Антону уши заложило.  К этому моменту Антон уже исчерпал весь азарт и силы. Осталось только упрямство — тупое, злое, не дававшее отпустить перекладину раньше времени. Он как следует вложил остаток сил на последний рывок. Они сравнялись с Ромкой. Затем руки отказали, и Антон, позорно охнув, приземлился на ноги… Вместе с Ромкой.  Песок мягко ушёл под подошвы, руки сразу налились пульсирующей болью. Антон несколько секунд просто стоял, опустив голову и тяжело втягивая воздух, чувствуя, как гудят плечи и ломит предплечья. Первым нарушил тишину Бяша. — Ебать, — выдохнул он, уважительно закивав. — Ну вы, конечно… Дятлы. Сравнялись. Это че, дружба победила…  Денис тут же заржал, дурашливо болтая ногами на лавке: — Всё, ничья. — он растер ладони и добавил с мольбой: — Теперь давайте все дружненько пойдем жрать. Я завтрак пропустил! — Тебе лишь бы пожрать, — хрипло бросил Ромка, всё ещё переводя дыхание. — Не понимаю, как ты не толстеешь!  — У меня метаболизм хороший, — в очередной раз похвастался Денис, поиграв бровями.  Катя закатила глаза, скрестив руки на груди.  — Вот так и бывает: кто-то вес от воздуха набирает, а кто-то все хомячит и ничего! — и повторила драматично: — Ничего! — Я бы и рад тебе этот талант сплавить, — Денис пожал плечами и подмигнул шкодливо. — Да только не каждому такая роскошь перепадает. Катя, саркастично смеясь, пнула ближайшую кучу листьев и песка, обдав Дениса мелкой трухой. Антон так устал, что едва не распластался прямо на земле. Под футболкой всё взмокло, ткань липла неприятно и плотно. Хотелось содрать её с себя и подставиться под кусачее солнце, но сил не было даже на то, чтобы просто поднять руки. Ромка стоял напротив, тоже красный, запыхавшийся, с прилипшей ко влажному лбу прядью.  А затем взглянул на Антона с щемящей теплотой.  Не победил. Не проиграл. Но почему-то всё равно было чувство, будто он только что что-то отстоял. — Красавчик, — одобрительно заулыбался Ромка, приблизившись и аккуратно хлопнув Антона по плечу, а затем с деланной досадой выдохнул, вымотанный: — Упертый, зараза.  Фраза была простой, почти небрежной, но внутри Антона всё равно что-то тихо улеглось.  Только теперь он понял, до какой степени успел накрутить себя за эти несколько минут. Будто от результата и правда что-то зависело. Будто, подтянись он меньше, это каким-то нелепым образом сделало бы его в глазах Ромки менее значимым, менее крепким, менее… Достойным. Глупость, конечно. Полная. И всё же пока он висел на перекладине, эта глупость ощущалась почти как правда. Он усмехнулся, всё ещё тяжело дыша, и вытер ладони о штаны. — Это я ещё не в форме сегодня, — Антон почему-то по-детски был рад, хотелось бесконечно ерничать, — Не расслабляйся.  Ромка смешливо заулыбался:  — Не буду, а сейчас… — он распластался на ближайшем клочке битого асфальта, вытянув руки и ноги, — Я тут полежу чутка, пока обратно в человека не соберусь, а то мне уже белый свет не мил. Бяша, вытащивший бутылку воды из рюкзака, вдруг хитро ухмыльнулся. А затем, поправив шлепки на ногах, вальяжно зашагал к Ромке.  — Ну всё, отмучился, на? — он навис над ним и широко заулыбался, накрывая Ромку тенью.  Тот только вяло приоткрыл один глаз, даже головы не подняв. — Отъебись, Бях…  — Не, щас тебя реанимировать будем. Наклонившись над ним, он занёс бутылку и сильно сжал её в ладони. Из продырявленной крышки тут же просочилась россыпь брызг, напоминавшая скорее душевую лейку. Холодная вода щедро обсыпала Ромке шею и лицо. — Да ёб твою мать! — Ромка заорал, вздрогнув всем телом и попытался прикрыться руками. — Да ты задрючил уже, мудло! Бяша только довольно заржал и сжал бутылку ещё раз, окатив его новой порцией брызг. Антон расхохотался на пару с Денисом, а Катя с Полиной уважительно захлопали в ладони.  — Остывай, на! — Бяша загоготал, — А то лежишь тут, как лось подбитый…  — Щас я тебя освежу, — процедил Ромка и резко поднялся. Бяша взвился с места в ту же секунду. — Ой, побежал, — хохотнула Катя, уже заранее зная, чем это кончится. Бяша рванул вокруг площадки с такой прытью, будто от этого действительно зависела его жизнь, а Ромка рванул за ним, чуть прихрамывая от усталости. Не в полную силу, конечно, но и этого хватило, чтобы на площадке тут же начался гвалт. — Бяха, стой, падаль! — рявкнул Ромка.  — Ага, щас, на! — донеслось в ответ задорное. — Я жить ещё хочу! — Поздно захотел! Бяша петлял между лавкой и турниками, поскальзывался на песке, размахивал бутылкой, как знаменем, и при этом продолжал орать: — Люди добрые, спасайте! Душегуб!

***

Шли они медленно, вдоль железнодорожных путей, по узкой вытоптанной тропе. Рельсы уходили в сторону перелеска.  Поезда здесь ходили редко, и потому сами рельсы были скорее частью местного пейзажа, такой же привычной, как редкие тополя, провисающие провода и сероватый гравий под ногами.  День стоял мягкий, майский. Не жаркий ещё, но уже светлый. Антон наслаждался, подставляясь под теплые лучи. Было так хорошо, что он с восторгом стянул с себя куртку, едва Ромка позвал его с собой на встречу с тетей Женей.  Настроение было хорошее, выходные выдавались насыщенными, и Антон с редким для себя воодушевлением проводил время с Ромкой.  Наверное, было немного глупо срываться из дома по первому же его зову, лишь бы увидеться, но Антон никак не мог себя одёрнуть. До выпускного оставалось катастрофически мало времени, и всякий раз, когда Ромка сам проявлял инициативу, Антон мчался к нему почти без раздумий.  И с затаенным ликованием ловил его до боли ласковую улыбку всякий раз, когда при встрече их взгляды пересекались. Потому что при виде Антона Ромкино лицо легко менялось, и от одной мысли, что именно он причастен к этой нежности, понемногу зарождавшейся в Ромке, у него всё внутри пылало. Антон всё чаще ловил себя на том, что акцентирует внимание на сущих мелочах, в которых Ромка почему-то и раскрывался сильнее всего.  Когда солнце уже начинало припекать по-настоящему, он молча шел за мороженым, и никогда не возвращался без шоколадного стаканчика для Антона. Если ворот куртки у того сбивался — мимоходом поправлял его. Когда готовил что-то для себя, мог позвонить Антону и спросить, делать ли обед и на него.  От воспоминаний об этом у Антона внутри каждый раз разливалось само солнце.  Ромка шёл неспешно, держа в руке букет белых тюльпанов, купленный наспех на рынке у одной приветливой пожилой женщины, но оттого не выглядевший хуже.  Наоборот — в этих белых, ещё крепких, чуть сомкнутых бутонах было что-то особенно трогательное. На его фоне, в простой куртке, с этим сосредоточенным лицом, с тем, как он время от времени машинально поправлял пальцами стебли, чтобы не помялись, — цветы смотрелись почти непривычно. И от этого Антону было особенно трудно отвести от него взгляд. Он смотрел на Ромку открыто, без особого стеснения, и сам это понимал.  Но прятать эту нежность уже не получалось. Она всё равно проступала в том, как он замечал каждую мелочь, как следил за Ромкиным выражением, за тем, как солнечный свет скользит по щеке и цепляется за ресницы. Даже то, как Ромка нёс этот букет — небрежно с виду, но на деле удивительно бережно, — отзывалось в Антоне чем-то приторно-сладким. Под ногами похрустывал щебень, а по обе стороны поднимались деревья — ещё не совсем густые после ранней весны, но уже достаточно ожившие, чтобы смыкаться над дорогой в длинный зелёный коридор. Было красиво, Антон не мог наглядеться на красоты так сильно полюбившегося ему за столько лет посёлка.  — Да ты дослушай, — Ромка уже заметно повеселел. — На второй перемене его тоска взяла. И Денич решил предпринимателем заделаться. — когда Антон вопросительно выгнул бровь, Ромка проговорил почти что благоговейно: — Он в коридор сухари вынес, семечек три пачки… Ещё жвачку выклянчил у Витька, и начал этим добром торговать.  — Кому? — Антон рассмеялся, вглядываясь в Ромкино румяное лицо. Такое хорошее, что хотелось укусить его ещё раз. — Да всем подряд впаривал. — Ромка рассмеялся, точно вспомнив тот эпизод в красках, — И важничал, знаешь, будто у него целое предприятие. Он рубаху батину напялил, а она из штанов выглядывала, ещё и верещал… — он намеренно повысил голос, вскинув палец, — «Подходим-подходим, не толпимся, граждане, товар не резиновый!». — Господи, — уже откровенно смеялся Антон, а затем спросил напрямик: — А ты тоже покупал что-то? У него. Ромка замолк на секунду, а затем пробормотал, отводя взгляд: — Я голодный был, а столовку закрыли, вот я и…  Прежде чем он договорил, Антон взорвался смехом, норовя развалиться на этих рельсах.  — Ух… — он перевел дыхание, — Н-да… Веселый у вас был восьмой класс.  Антон радовался каждому Ромкиному рассказу, неважно, шла ли речь о Денисе, Полине, Бяше или о Володе с Катей. Стоило Ромке увлечься, как он становился более разговорчивым и открытым, и Антон чувствовал, как внутри всё вспыхивает, подобно сухой хвое от брошенной спички. — Думаешь, она рада будет? — они шагали по двум параллельным рельсам, держась каждый своей линии, — Цветам.  — Спрашиваешь ещё! Она счастлива будет, — улыбнулся Антон, поглядывая на тюльпаны, предварительно обернутые в блестящую зеленую упаковку. Смотрелось очень красиво. — Тетя Женя сама как тюльпан. — Да, думаю, ей по нраву будет, да… — Ромка задумчиво почесал затылок, — Просто Павлик оборзел, часто ей цветы таскает, а тут опять я, и с цветами…  — Ну, знаешь… Ухажёр и сын — не одно и то же. — заметил Антон, стараясь держать равновесие, — От тебя куда приятнее будет букет получить.  — Думаешь? — спросил так невинно и по-детски, что пришлось пресечь себя от того, чтобы не сжать его до хруста костей. — Знаю! — уверенно заявил Антон, косясь на Ромку, — Я вообще с пустыми руками иду. Даже неловко. Нужно было хотя бы коробку конфет ей взять…  — Да не надо ничего, — Ромка закатил глаза и спрыгнул с рельсы, уже вышагивая по деревянным шпалам, — Не решит она, что ты совсем обсос, если без гостинца придёшь. — Да нет, просто неудобно… — качнул головой Антон, кладя руку на плечо Ромки, чтобы не свалиться. — Без ничего. — Неудобно — когда шило в жопе. — Ромка спокойно позволял использовать себя в качестве поддержки, не возмущался, не пытался убрать руку с плеча. Это грело, — А в этом случае — нормально, так что не нуди.  — Ладно, раз уж ты так говоришь, — пришлось смириться. Антон улыбнулся довольно, глядя на Ромку сверху вниз. Чужая, слабо вьющаяся макушка притягивала взор, и Антон не упустил возможности прикоснуться к Ромкиным волосам, — Отросли сильно…  Ромка поднял взгляд, всматриваясь в его лицо: — Меня мама стригла, так что ничего не поделаешь, — Удивительно было, как спокойно Ромка относился к прикосновениям к макушке. Возможно, это и было одним из немногих мест, к которым Антон мог дотрагиваться без особого разрешения. Во всём остальном Антон оставался в полном неведении: Ромка ничего не говорил, не пытался обозначить границы. Это, конечно, тревожило, но приходилось мириться, — Может, к Ваське схожу, или Павлика попрошу подстричь, а то хожу, как чмырь… Совсем запустил.  — Да ладно, — Антон мягко зарылся пальцами в жесткие волосы, — Хорошо смотрится. Они вьются немного на затылке, интересно выглядит.  — Вот уж не знаю, — фыркнул Ромка, позволяя Антону бесцеремонно копошиться в его волосах, — По мне, я с этой шторой вообще как обсос выгляжу. Штор там не было, Ромка сильно преувеличил. Только отросли слегка, стали гуще и беспорядочно торчали в стороны, от чего Ромка походил на ежа, но ему очень шел этот образ.  — Это ты так думаешь, — Антон прошёлся ладонью от макушки к загривку, ловя малейший отклик в виде блаженно прикрывающихся глаз, — Мне нравится. Хороший такой стал… — Хороший… — из Ромкиных уст это звучало почти как оскорбление, — Точно подстричься надо, по-армейски…  — Отстань от волос своих. — запротестовал Антон, — По-армейски ещё успеешь, нам все равно служить придется. Там и взвоешь.  — Это ты взвоешь, — хмыкнул Ромка. — Там картоху чистить надо будет, а у тебя руки-крюки. — Нормально у меня уже с этим всё! — вскинулся Антон. — Я вчера маме помогал, между прочим. Пюре делали. — Ну да, помогал, — Ромка усмехнулся, не удержавшись от шпильки. — Считай, полведра в очистки спустил. Антон рассмеялся, не было сил препираться и возникать. А вот ловить момент, находясь рядом с Ромкой, было особенно приятно. Сквозь переплетённые ветви лучи проходили тонко и косо, дробились о листья и ложились на землю и лица рваными светлыми пятнами. В какой-то момент ветер легко скользнул мимо них, шевельнул волосы, задел ворот куртки, и вместе с этим коротким дуновением до Антона донёсся слабый, чистый запах мыла, исходивший от Ромки. И, не успев одернуть себя, Антон незаметно качнулся ближе, сократив и без того небольшое расстояние между ними, и, склонив голову, почти невесомо уткнулся носом в чужую макушку, втягивая душистый запах яблок.  Ромка тут же вскинул голову и недовольно покосился на него. — Ты чё, собака? Съеби! Антон лишь коротко усмехнулся, чувствуя, как нагреваются щеки: — Не заводись так сразу. От тебя просто очень приятно пахнет. Вот прям… — Антон шумно вдохнул, почти до свиста, — Как будто по цветочному лугу хожу… Ромка, как ни странно, не особо смущался:  — Ну так искупнись сам, тоже благоухать будешь. — он даже серьезно вскинул палец, — Могу шампунь мамин подогнать, «Шаума» называется.  — Ты что, маминым пользуешься? — удивился Антон, не ожидав от Ромки, — до мозга костей старающегося испускать иное, «мужское» впечатление, — подобной рекомендации, — Ты-то?  — Да хватит мне над ухом жужжать, — Ромка закатил глаза, но подтвердил без неловкости: — Что такого-то? Главное, что не воняет! Намылил башку и пошел чистенький.  — Да ты прирождённый рекламщик. — заулыбался Антон, восхищенно уставившись на него, когда Ромка поднял на него взгляд, — Я аж приобрести захотел это чудо-средство после такой-то подачи.  — Ну, я ж тебе туфту какую впаривать не стану. — пожал плечами Ромка, сдавшись под его взглядом, — Только глаза щиплет адски, я в ванне корчился от боли, так что осторожнее…  Ромка по-доброму фыркнул, и в этот миг выглядел таким безмятежным, таким… чудесным, что Антон снова наполнился до краев любовным томлением.  Поддавшись внезапно нахлынувшему чувству и пользуясь тем, что этот миг ещё не успел рассеяться, он снова чуть склонился к Ромке, укладывая руку на затылок, а затем коротко, почти невесомо и бережно коснулся губами его волос. Так быстро и легко, что это прикосновение вышло почти призрачным, будто и сам Антон не мог до конца понять, было ли оно наяву или только промелькнуло в каком-то зыбком, сладком наваждении. Лишь бы Ромка не успел понять.  Лишь бы не отшатнулся и не возмутился. Это и ранило Антона сильнее всего. Ни Ромкина ласковость, ни мягкое обращение, ни тёплый взгляд, ни нежная улыбка, предназначенная, казалось бы, только ему, не могли до конца заглушить эти сомнения, едва Ромка отстранялся и больно хлестал своим «не надо», или упрямым «не хочу». Антону порой казалось, будто он имеет дело с ужасно упрямым ребёнком, к которому нужен какой-то особый, деликатный подход. Потому что временами Ромка вдруг открывался сам: гладил его по волосам, щекотал во время очередной шутливой перебранки, и тогда Антон сдавался без боя, вглядываясь в чужое румяное лицо, тихо плавясь от теплоты. — Да харэ уже нюхать, — недовольно фыркнул Ромка. Похоже, его совсем не радовало, что Антон липнет к нему, как какая-то приблудная псина, и упрямо втягивает запах. — Тюльпаны понюхай лучше.  — Ромка сунул Антону под нос цветы, — От них хоть толк есть.  — Хватит ворчать, а, — посмеялся Антон, спрыгивая с рельсов, — Как старпер вечно…  — А всё потому, что кое-кто слишком шебутной. — намекнул Ромка со смешком, и едва не споткнулся о шпалы, но повезло — удержался, избежав позорного падения.  — А я с тобой скоро свихнусь уже, — хмыкнул Антон, удержавшись от язвительного комментария, — Все ему не нравится, ворчун вонючий.  — Ага, теперь уже вонючий. Вот козлина, — Ромка состроил искреннюю обиду, — Ты просто поменьше лезь ко мне, и ворчать не придется! Ромка сказал это в шутку, но Антона всё равно будто огрели.  Неужели он и впрямь выглядит таким навязчивым, таким цепким и прилипчивым, как репей? При том, что он и без того беспрестанно себя сдерживал, урезал даже самые безобидные порывы, лишь бы не приносить Ромке дискомфорт. Неужели и такие знаки внимания — лёгкие, почти целомудренные — были Ромке в тягость? Тогда что вообще ему может быть по нраву с подачи Антона?  Он проглотил это, не стал вдумываться.  Заглядывая слишком далеко вперёд, Антон только рисковал окончательно расшатать себе настроение, которое и без того колебалось. Оно то взмывало вверх, то с тем же свистом ухало вниз. Приходилось всякий раз одёргивать себя и мысленно осаживать, чтобы не омрачать особенно тёплые минуты, которыми он так жадно старался насытиться. А сбагрить хотелось многое.  — А ты знал… — Антон поспешил сменить тему, пока полностью не оброс печалью. Не стоит анализировать, для него губительно, —  Мне вот, что папа недавно сказал, что если ухо к рельсам приложить, поезд можно услышать до того, как он появится. — он закончил назидательно, — Вроде из-за вибрации. — О таком не слыхал. — кисло ответил Ромка, уже заметно заинтересовавшись. — Ты только не выкаблучивайся давай. — Но, увидев, как Антон с этой своей хитрой рожей быстро опускается на колени у самых рельсов, он тут же жалобно взвыл: — Ну Тох, ну не еби мозги! — Да интересно же!  Антону не терпелось проверить, правда ли это так. Папа как-то рассказывал, что если поезд ещё далеко, никакого звука не услышишь — только когда подъедет ближе, тогда и можно будет уловить гул. Холодная сталь чуть задела ухо, и Антон сосредоточился, терпя неудобство и острые камни под коленями. Положение было дурацкое, тело сразу начало ныть, но в нём уже проснулся упрямый азарт. Он ведь не был из тех, кто лезет на рожон, и почти не сомневался, что поездов поблизости нет, но бросать затею на полпути не собирался. Никакого звука, конечно, не было и близко. Вокруг стояла тишина, только ветер шевелил сухую траву где-то в стороне, да Ромка нетерпеливо шаркал ногами.  Но Антон, посидев так всего пару секунд, вдруг чуть приподнял голову и с самым серьёзным видом произнёс: — Едет.  Ромку будто током шибануло, Антон аж вздрогнул от его испуганного тона: — Поднял жопу с рельсов, быро! Антон только шире ухмыльнулся, явно паясничая, и снова опустил голову, будто и правда старательно к чему-то прислушивался. — Да точно тебе говорю. — он едва сдерживал в себе хохот, но Ромкино волнение почему-то пьянило. Тот заозирался по сторонам, и Антон плотно сомкнул губы, чтобы не заржать, — Уже близко. Вот сейчас точно…  — Тоха, блять, встань! — гаркнул Ромка, уже закипая. Даже шагнул к нему предупреждающе: — Я тебя щас сам по этим рельсам поволоку, понял? — пригрозил он запальчиво: — Выкинь из головы эту дурь. Но Антон лишь самодовольно фыркнул и упрямо остался на месте, явно наслаждаясь произведённым эффектом.  Щёки у него уже налились румянцем от сдерживаемого смеха, плечи мелко подрагивали.  Ромка выругался ещё злее, шагнул к нему, ухватил за шкирку и одним резким рывком поставил на ноги. Антон тут же не выдержал и звонко расхохотался — весь румяный, довольный, с блестящими глазами, будто ему удалась какая-то особенно гениальная выходка. Только после этого Ромка понял, что его бессовестно надули.  — Долбан ебучий, — зло-обиженно бросил Ромка, не отпуская его сразу. — Совсем мозги отшибло уже? — Он ещё раз дёрнул его за ворот, уже скорее машинально, пока Антон внаглую смеялся ему в лицо: — Нашёл, бля, где клоунаду устраивать! Антон не мог прекратить ржать, пытаясь отступить, а Ромка ворчал и сыпал руганью, сердитый, взвинченный, и до смешного явно перепуганный этой его идиотской шуткой. И все же Антону по нраву было пощекотать ему нервы.  — А кто у нас испугался тут? — проворковал Антон, как лис, едва Ромка выпустил его из хватки. Ворот сбился, и Антон выглядел смешно с растрепанными волосами, грязными коленями и криво висящей футболкой: — Ого! — продолжил поддразнивать он, когда как Ромка спешно зашагал вперед, — С виду такой суровый, а сам во-о-он как переполошился.  — Тоха… — вымученно выдохнул Ромка, устало утирая лицо.  — Да? — Антон заулыбался ещё шире.  — Ты можешь… — гаркнул Ромка, весь недовольный. — Закрыть рот хотя бы на пять минут?!  Антон аж заволновался, не перегнул ли палку:  — Да я же пошутил…  — Молодец, — хмуро бросил Ромка, а затем проговорил из-за плеча: — Больше не шути, сволота!  — Да ладно, ладно, — Антон, слегка тронутый Ромкиной реакцией, поспешил его успокоить: — Я не буду больше. Не заводись ты так сразу…  — Больше так не делай, — Ромка звучал даже слишком серьезно. Неужели невинная шутка Антона могла вызвать столь острую реакцию? — Я с тобой так поседею. — Прости, — повторил Антон, чувствуя укол вины. — Я не думал, что ты переполошишься так. Ничего такого же… — Ну, тут ты прав, струхнул я не по-детски, — признался Ромка, нервно шурша тюльпанами, — Я ж тебе, блин, верю. — он резко повернулся и всмотрелся в Антоново лицо слишком сурово, — Потому и не всегда секу, когда ты дураком прикидываешься.  — Ладно, — уже тише сказал Антон, заметно сдувшись. — Не буду больше. Честно. Ромка только вздохнул, хмуро поправил ему сбившийся ворот, а потом, чуть склонившись и всё так же ворча себе под нос, стряхнул с Антоновых брюк налипшие листики и грязь. Даже сейчас сердился, но бешено осыпал Антона заботой.  От улыбки заболели щеки. — Лучше б сразу головой думал. — чуть хрипло произнёс Ромка, с укором. — Вроде умный, но иногда… Всласть хочется тебе всыпать за дурь твою.  — Так я и думал, — виновато буркнул Антон. — Просто… Не в ту сторону. Ромка фыркнул, но беззлобно, всё ещё сердитый. — Оно и видно. Ты как этот… Айвенго.  — Кто? — Да из романа, ты-то точно знать должен. Вроде так и называется. — Ромка смутился от прямого взгляда Антона, — Рыцарь там был, придурошный: совался куда не просят, люлей хватал, а ума не прибавлялось. — он шкодливо заулыбался: — Короче, прям твоя порода. Поражало не само сравнение, а то, что Ромка читал.  — Звучит не так уж плохо… — Н-да… Попадос, — улыбка мгновенно исчезла с Ромкиного лица, явно был недоволен такой реакцией на попытку пристыдить. Он добавил с иронией: — Тебе, с твоей дурной башкой — самое оно. Антон рассмеялся, посмотрел на него, потом на тюльпаны в его руке, на потрёпанную обёртку и чуть примятые лепестки. — Слушай, а они, кстати, живые ещё? — спросил он будто невзначай. — Ты их так сжал, ещё стебли поломаешь.  Ромка глянул на цветы. — Да нормально с ними всё. — Ну слава богу. А то было бы совсем некрасиво. — Антон театрально прижал руку к груди и почти продекламировал: — Я тебя напугал, цветы из-за меня помял, поезд не вызвал. Полный провал как уличного артиста. У Ромки дрогнули губы, но он тут же вернул себе строгий вид.  — Артист, блин. Клоун ты деревенский. — Ну хоть не трагический герой, и на том спасибо, — смиренно отозвался Антон. — А мог им стать, обормот! — заворчал Ромка, хлестанув его ладонью по спине, стоило Антону поравняться:  — Да больно! — заорал Антон, отталкивая его руку, — Все, перестань, понял я уже… У тебя не руки — грабли. — С такими как ты только так и приходится. — буркнул Ромка, перестав по нему хлестать. — Заманал уже…  — Это какими — такими? — Контуженными. — изрек Ромка, вскинув палец.  И долго Ромка будет подначивать его? Хотелось бы больше нежности, потому что иначе становилось трудно уловить, чем Антон вообще отличается от всех остальных. Ромка ведь сам говорил, что не любитель всяких соплей, но на крыльце всё-таки позволил себе взять Антона за руку. Наверное, чтобы утешить. Или хотя бы в попытке показать, что всё не так плохо, как Антон себе вообразил. Потому что ещё вчера, перед турниками, Ромка едва ли не шарахался от него, а сегодня в основном только ворчал. Даже привычный флирт будто понемногу ушёл из его речи. Расстраивает.  — Уж кто бы говорил… — Антон закатил глаза. — Я бы на твоем месте не ёрничал. — Ну-ка, — Ромка так резко крутанулся к нему, что Антон едва не впечатался в него лбом, — напомни-ка мне, где это я так же лажанулся? А? Давай-давай! — Когда с топором ходил. По лесу. — не растерялся Антон, тут же складывая руки на груди. — Нашёлся тоже герой. Малолетний. — и добавил, смакуя: — Айвенго.  Невозмутимость постепенно пропала с Ромкиного лица, и он спокойно признал поражение:  — Резонно отметил, ниче не скажешь.  — Я очень старался. Ромка уже раскрыл рот, явно собираясь огрызнуться в ответ, но вдруг осёкся, будто на полуслове вспомнил что-то важное.  Лицо у него осталось всё таким же хмурым, только в глазах мелькнуло что-то странное, почти смущённое. Он молча сунул руку в карман ветровки, повозился там и вытащил небольшой пакет. — На, — буркнул он, протягивая его Антону так, словно делал одолжение. Антон машинально взял пакет и заглянул внутрь.  На дне алели несколько крупных клубничин — не так уж много, всего горстка, но выглядели они так сочно и аппетитно, будто их только что сорвали, что во рту мгновенно скопилась слюна и в нос призрачно ударил терпко-сладкий запах лета.  — Ты же вчера ляпнул, что любишь её очень, — всё тем же ворчливым тоном пояснил Ромка, отводя взгляд. — Вот и купил, пока за цветами шатались…  Антон сначала даже не нашёлся с ответом. Только уставился в пакет, не в силах уложить в голове, что Ромка запомнил такую мелочь — его случайно брошенную всего раз фразу о клубнике. Её правда было немного, но она выглядела так хорошо, что взгляд невольно цеплялся: спелая, яркая. У Антона враз разыгрался аппетит.  — Это мне? — глупо переспросил он, поднимая глаза.  — Нет, бабке у перехода, — буркнул Ромка, тут же отводя взгляд. — Ешь и не бухти. Из-за какой-то горстки ранней клубники, из-за мятого пакета, вытащенного из кармана ветровки с таким угрюмым видом, будто Ромку вынудили, — у Антона вдруг галопом зашлось сердце.  Захотелось рассыпаться в благодарностях, говорить что-то сбивчивое, глупое, слишком значительное для такой мелочи, лишь бы Ромка понял, как это на самом деле для него важно. Как сильно задевает то, что он помнит. Что замечает. Что, оказывается, берёт на заметку даже такие случайные, брошенные вскользь слова. — Ну ты даёшь, — выдохнул он тише. Сердце будто мягко стиснули, — Она, наверное, дорогая очень...  — Да хорош уже, — сразу насупился Ромка. — Не начинай только.  Но было поздно. Антон уже смотрел на него тем взглядом, от которого Ромка обычно принимался ворчать ещё сильнее. — Не, ну это вообще… — Антон коротко усмехнулся, качнув пакетом. — Ты такой внимательный.  Ромка только фыркнул, но во взгляде у него уже проступала явная, самодовольная гордость. Как будто Антонова улыбка была маленькой победой, которую он уже мысленно присвоил себе. — Лопай уже, пока свежая. «— И все же, — подумал Антон, ругая себя за такую нелепую мысль, которая обесценивала все Ромкины старания, — Ромка такой для всех. Поэтому я не особо вижу разницы в том, как он относится ко мне, и как к остальным.» Ему хотелось как-то выделиться, утвердиться рядом с Ромкой не только в этих нежных взглядах и редких односторонних касаниях, но ничего большего из того вытянуть не получалось. И от такой скудости собственная значимость постепенно притуплялась.  Кажется, Ромка постепенно начинал обрастать стыдом.  Медленно, но неотвратимо Ромка подходил к этой точке. Если поначалу в нём безраздельно властвовал страх, то теперь, когда рассудок у него становился спокойнее и собраннее, он словно начал осмыслять всё происходящее и всё жёстче контролировать собственное поведение. И от этого Антону делалось особенно тоскливо. Ему хотелось, чтобы Ромка снова позволил себе ту уязвимость, которую однажды уже показал — тогда, в закутке, когда сам потянулся к нему, сам обнял и не стал отрицать, что ему страшно. С тяжёлым чувством Антон всё чаще думал о том, что Ромка, вероятно, просто боится утратить собственное представление о мужественности. Наверняка эти стереотипы висели на нём мёртвым грузом, въелись слишком глубоко, чтобы от них можно было отмахнуться. И, может быть, всякий раз, когда он видел по телевизору подобных персонажей, он невольно примерял этот образ на себя и сам же заходился от внутреннего отторжения. Антон с легкостью мог такое представить. Он послушно сунул ягоду в рот. Клубника оказалась сладкой, чуть тёплой, с лёгкой кислинкой на конце — вкусной до невозможности. — Вкусная, — сказал он уже с совсем другим настроем: воодушевленно и благодарно. — Очень. — Н-да? Делись давай, — Ромка протянул руку, норовя сунуть её в пакет, как Антон воспрепятствовал, положив сверху ладонь, — Жмот!  — Это моя клубника! — Антон вытаращил на него глаза, продолжая с наездом: — Лапти убрал свои!  — Я её вообще-то купил, падаль! — заливисто рассмеялся Ромка, настойчиво стараясь урвать хотя бы одну ягоду, когда как Антон начал ускорять шаг, упорно запихивая клубнику в рот, — Э! Э! — верещал Ромка, смеясь. А затем разочарованно протянул, когда Антон повернул к нему голову и с нахальным выражением лица откусил кусочек клубники, демонстративно зачавкав, — Вот ты… Козлина. Так и делай ему приятно!  Антон расхохотался, но одну ягоду все же Ромке оставил. Протянул ему, весь румяный и счастливый: — Все для тебя, голодранец.  — Во, спасибо, кормилец, — съехидничал Ромка, закидывая клубнику в рот. — Щас от такой щедрости в канаву свалюсь. — Да не ломай комедию, — рассмеялся Антон. — Я тебе, между прочим, самую здоровую приберёг. — он подставил лицо под теплые лучи и выдохнул мечтательно: — Эх, такая погодка хорошая, на море хочется…  — А ты не был, разве? Архангельск! — спросил Ромка, намекая на Белое море. — Я вот моря сроду не видал. Только на картинках, может…  — Если не считать Белое море, то всего раз и был, лет в четырнадцать, может, в пятнадцать, — вспоминал Антон, чуть качнув головой. — Папа возил нас в Калининград. Балтийское море там очень красивое. — внутри вдруг разлилось тепло, смешанное с лёгкой, грустной ностальгией. Оля сразу вспомнилась маленькой — с песком и водорослями в волосах, с сияющим лицом, с этой своей неуёмной радостью от каждой найденной ракушки, — Оля в восторге была, ракушки с берега собирала, самые разные, мама потом жаловалась, что весь этот хлам складывать некуда.  Ромка рассмеялся и мельком глянул на него: — Ну так всё правильно, — подхватил он горделиво, аж грудь выпятил. — Олька, глядишь, заранее смекнула, на чём потом бабки рубить. Щас бы с этих ракушек капитал подняла. — Антон хохотнул, слегка боднув его, — И как там вообще? Красиво?  — Очень, Ром, ты не представляешь, — сразу ответил Антон с жаром. — По-другому как-то все, совсем не как у нас. — Он ненадолго замолчал, тщательнее подбирая слова. — Мне мама потом рассказывала, что он раньше вообще по-другому назывался. Кёнигсберг, по-моему. Немецкий был город. — Кёнигс… чего? — переспросил Ромка, чуть нахмурившись. — Кёнигсберг, — терпеливо повторил Антон. — Это старое название. Там до войны немцы жили, и город у них был большой. Улицы вообще… — он защелкал пальцами, — В таком готическом духе, что ли. Хотя многое потом снесли, и уже русские по-своему всё застроили. Ромка слушал молча, только иногда переводил взгляд с Антона на рельсы под ногами. — Там собор вроде знаменитый есть на острове Канта. — произнёс Антон, не без удовольствия ловя себя на том, что ему хочется немного покрасоваться своими знаниями перед Ромкой, пусть даже толку от них было немного. — Мы ещё были в каком-то музее, — добавил, чуть нахмурившись, вспоминая. — Про Великую Отечественную. Форт номер пять, по-моему... Он осёкся на полуслове, заметив, что Ромка вдруг стал тише и будто сразу сник. С тех пор как речь зашла о Калининграде, тот почему-то заметно помрачнел. — Ты чего? — спросил Антон, повернув к нему голову. — Не любишь море, что ли? — Да не, — Ромка мотнул головой. — Нормально всё. Ты интересно рассказываешь, я аж проникся.  — Тогда чего помрачнел? — решил все же спросить Антон.  — Не помрачнел я. — Помрачнел. Ромка только вздохнул, сдаваясь под натиском Антона. — Да просто… Задумался. Антон чуть прищурился, всматриваясь в его лицо внимательнее. Ромка и правда выглядел напряжённее обычного. Не сердитым, нет — скорее так, будто его задело что-то, и теперь он изо всех сил старался этого не показать. — О чём? — продолжал Антон мягко выпытывать.  — Да ни о чём таком. Чушь всякая.  Антон уже почти собрался съязвить, сказать, что врать Ромка так и не научился, но вовремя удержался.  — Ну ладно, — произнёс Антон мягче, снова залипая на красивый букет тюльпанов, — Не хочешь — не говори. Ромка глянул на него мельком, даже немного благодарно. — Я б вообще к морю тоже съездил, — произнес он после паузы, уже будто возвращая разговор в более безопасное русло. — Хоть раз нормально.  — Съездишь ещё. — тут же оживился Антон.  — Ага, — буркнул Ромка, почему-то не решаясь заглядывать в Антоновы глаза, — Твоими молитвами. Антон фыркнул. — Не ерничай. — Я не ерничаю.  — Врёшь. — Ай, да отъебись.  Антон усмехнулся и, сунув руки в карманы, ещё раз покосился на него. Всё-таки странно Ромка среагировал. Будто зацепило его не само море даже и не Калининград, а нечто поважнее. Но в чём дело, Антон так и не понял. И потому, чуть поколебавшись, просто не стал дожимать. Ветер прошёлся вдоль путей, качнул ветви над головой. Солнечные пятна дрогнули на шпалах. Антона всего разобрала нежность, и руки сами, почти по инерции, потянулись к чужим рукам — так сильно захотелось сжать их в своей ладони. Ромка же не станет возражать против того, чтобы просто подержаться за руки? Здесь почти никого, кругом густо стоят деревья, закрывая их от чужих глаз. Пожалуйста.  Только не отталкивай.  Едва Антон дотронулся до Ромкиных пальцев, как тот тут же засунул руку в карман, как если боялся ненароком обжечься. Движение вышло мягким, но слишком явным, чтобы его можно было списать на случайность. И от этого в голове мгновенно, как всегда, полезла дрянь. И почему-то именно сейчас, при всей своей привычной терпеливости и готовности мириться почти с чем угодно, Антон с трудом удержался от резкого выпада, но глаза предательски защипало.  Если даже за руки с ним держаться нельзя, то что Антону вообще остаётся? Ещё вчера ему хотелось хотя бы кротко поцеловать Ромку в щёку, когда после турников все разошлись и они остались вдвоём, но и от этого тот увернулся с какой-то почти обидной сноровкой. Поспешно попрощался, и исчез, едва проводив Антона до дома, как какую-то девицу.  Нельзя было сказать, что такие вещи всерьёз ущемляли Антона, но в них всё равно закрадывалось что-то болезненно одностороннее. Ему тоже хотелось проявляться, тоже хотелось хоть иногда тянуться в ответ, а не только принимать редкие Ромкины жесты как подачку. Однако стоило Антону тоже предложить проводить его, как Ромка сразу кривился так, будто ему подсовывали какую-то откровенную дрянь. Мысль была мерзкая. Липкая. И оттого особенно трудно от неё было отмахнуться. Антон смотрел себе под ноги и чувствовал, как внутри всё медленно наливается этой глухой обидой.  Он ведь не многого хотел.  Не лез целовать у всех на виду, не требовал от Ромки невозможного, не просил ни громких признаний, ни избыточной нежности.  Просто взять за руку. И даже это — нельзя. В последний раз Ромка решился на что-то такое на школьном крыльце. И то — робко. От этой простой мысли становилось особенно пусто. Ромка, будто и не заметив его упавшего настроения, только заговорил невзначай: — Поторопимся. Скоро часы посещения закончатся. 

***

Дорога сама будто вытянула из них лишнюю болтовню: рельсы остались позади, деревья поредели, вместо щебня под ногами снова пошёл обычный асфальт, а впереди показалось светлое здание с большими окнами, выцветшей табличкой у входа и клумбами, которые только начинали зеленеть. Ромка сразу как-то подобрался. Он крепче перехватил белые тюльпаны, на секунду поправил стебли, и только после этого потянул на себя тяжёлую дверь. В коридоре было тихо, только где-то вдалеке звякнула тележка да приглушённо хлопнула дверь. До палаты они дошли без слов. Антон чувствовал себя слегка выпотрошенным, но смог вовремя себя осадить.  Ромка первым заглянул внутрь, и почти сразу оттуда послышался знакомый, тёплый голос: — Ой, Ромочка… Антон вошёл следом и тут же преисполнился радости, едва завидел тётю Женю. Она сидела на кровати, в светлом халате, чуть бледнее обычного, но всё равно с лицом, в котором мягкость всегда проступала вместе с усталостью.  Стоило ей увидеть Ромку, как всё в ней будто ожило разом, даже плечи расправились, а щек тронула «розовая краска». Ромка подошёл ближе и, не глядя ни на Антона, ни по сторонам, решительно протянул ей букет. — Тюльпаны. Как ты любишь. Тебе. — с паузами проговорил Ромка, вызывая у Антона приступ расхохотаться.  Сказано было коротко и не особо эмоционально, но Антон слишком хорошо уже различал эти Ромкины интонации, чтобы не услышать за ними располагающую к себе нежность. Тётя Женя ахнула так искренне, будто ей вручили не несколько белых тюльпанов, а путевку на Мальдивы. — Господи, ну какие красивые же… — она тут же взяла букет обеими руками, осторожно, почти бережно провела пальцами по лепесткам и подняла на Ромку сияющий взгляд. — Спасибо, мой хороший.  А потом сразу же потянулась к нему и звонко чмокнула в щёку — так по-матерински, так просто и привычно, что у Антона внутри сразу что-то мягко дрогнуло. Ромка, конечно, тут же скривился, чуть отстраняясь. — Ну ма-ам… — А что «мам»? — сразу оживилась тётя Женя, прижимая цветы к груди. — Я что, собственного сына поцеловать уже не могу? — Можешь, — буркнул Ромка, смешно сдерживаясь от того, чтобы не стереть след от поцелуя, — Только не при людях же. — Ой, да будет тебе, какие тут люди, — отмахнулась она и только теперь перевела взгляд на Антона. Лицо её смягчилось ещё больше. — Антоша, и ты пришёл. Ну здравствуй, золотой. — Здравствуйте, тёть Жень, — поздоровался Антон, невольно улыбнувшись. Так приятно было видеть её после короткой разлуки. — Как вы?  — Да лучше намного! — она широким махом руки подозвала их, — Проходите, не стойте как сиротки. Ой, Ром, поставь цветы в воду, а то жалко же, завянут. — Да щас, — отозвался он и тут же начал оглядываться в поисках банки, или хоть чего-нибудь подходящего. Антон стоял чуть в стороне и почему-то никак не мог отвести глаз от Ромки, который уже возился с вазой, хмурясь на ровном месте; от тёти Жени, которая всё ещё светилась, глядя на белые тюльпаны; от самого этого домашнего тепла, внезапно разлившегося по больничной палате. Потому что Ромка рядом с ней вдруг становился каким-то совсем другим. Всё тем же — колючим, немного неловким, суховатым в словах, — но всё равно другим. Более домашним. Более живым. Более… маленьким, что ли, в каком-то хорошем, трогательном смысле. И Антон, стоя у двери и слушая, как тётя Женя уже начинает расспрашивать, не устали ли они по дороге и не голодные ли, вдруг с особенной ясностью понял, до чего же сильно любит смотреть на Ромку именно в такие моменты. Когда тот сам, может быть, этого и не замечает. Ему вдруг захотелось слегка напакостничать, поэтому проворковал сладким, почти противным голосом:  — А мне, тёть Жень, тоже положено, между прочим. — намекнул он, указав на собственную щеку, — Я вообще-то тоже пришёл. Тётя Женя тут же рассмеялась — легко, звонко.  — Иди сюда, хитрец, — произнесла она безо всякого удивления, уже протягивая к нему руку. Антон сразу шагнул ближе, чуть наклонился к ней, и тётя Женя так же по-матерински звонко чмокнула его в щёку. От этого простого, тёплого жеста, ему самому стало как-то неожиданно хорошо и спокойно, будто его на секунду тоже приняли под это мягкое, домашнее крыло. Тетя Женя часто так делала, и Антон успел соскучиться по её ненавязчивой ласке.  — Вот, — довольно произнес он, выпрямляясь. — Совсем другое дело. Ромка, который как раз возился с банкой для тюльпанов, обернулся на это с таким выражением, будто лично застал нечто непотребное:  — Ты охренел? — возмутился он, едва не уронив банку, — Ты чё это тут к моей матери клинья подбиваешь?!  Тётя Женя тут же прыснула в ладонь. — Ром, да ну перестань. — она вдруг пролепетала, смеясь: — Ой ревнивец, ой собственничек…  — Да я серьёзно, — буркнул тот, покосившись на Антона. — Ишь какой шустрый. Только пришёл — уже ластится. Это моя мать!  Антон невинно пожал плечами и, не скрывая усмешки, произнёс: — А что так сразу? Мне тоже хочется. Я тётю Женю вообще очень уважаю! — Щас ты у меня уважишься, — Ромка даже угрожающе закатал рукава, — только подойди. — Не, не хочу что-то, — рассмеялся Антон, подняв руки в примирительном жесте, — Лучше чайник поставлю…  — Себя заодно поставь, — задорно проговорил Ромка, аккуратно кладя цветы в банку с водой, — На место.  — Ромчик, а ну-ка помолчи. Ты как с другом разговариваешь? — одёрнула его тётя Женя шутливо. Это простое «с другом» почему-то отозвалось в груди неприятной тяжестью. Антон на секунду выпал из происходящего: прежняя радость сразу поредела, уступив место чему-то глухому и давящему. Стыд.  Антон постепенно привыкал к нему, однако иногда это чувство било по нему особенно хлестко. Оставалось только надеяться, что Ромка не испытывал ничего похожего. Самому Антону приходилось справляться с этим ещё с той самой ситуации на поляне, и с тех пор это чувство только набирало силу. И оттого Антон, всегда относившийся к тёте Жене с теплом, почти по-родственному, вдруг ощутил вину.  Это ощущение было до странного нелепым и всё же неприятным. Никакой логики в нём не было, но Антону вдруг стало трудно смотреть тёте Жене в глаза. Внутри сразу поселилось беспокойство. — А он больно наглый стал, — фыркнул Ромка. Голос звучал по-прежнему ровно, но Антону показалось, что под этой ровностью всё-таки что-то чуть дрогнуло. — Будет выкаблучиваться — мигом домой отправлю. Тетя Женя только беззлобно буркнула под нос укоризненное «балбесина», и спросила с интересом:  — Ну, рассказывайте давайте. За ум взялись или всё так же по улицам мотаетесь? — Учимся, конечно, — отозвался Антон почти сразу, потому что Ромка в такие моменты, как назло, всегда стихал. — Сейчас уже, правда, всё кое-как. Перед выпуском у всех голова кругом. — Это я верю, — кивнула тётя Женя. — У вас там, наверное, и с оценками дурдом сейчас. — Да как обычно, — буркнул Ромка, ставя электрический чайник и нажимая на выключатель, — Будто менялось что-то…   — Это у тебя «как обычно», — мягко заметила она. — Ты всегда так говоришь, будто тебе дела нет, а потом всё близко к сердцу принимаешь. Ромка только пожал плечами, ставя кружки на подоконник, пока чайник гулко тарахтел в палате. — А у тебя-то как, Антон? — тетя Женя снова улыбнулась ласково. Морщинки на её лице в такие моменты становились куда выраженнее, — Ты присаживайся, стульчик возьми. Марья не против будет. — скорее всего, она говорила о своей соседке.  — Да… Терпимо. — ответил Антон, постепенно успокаиваясь. Вроде, то липкое чувство отпустило с концами, — Русский ещё тяну, историю тоже. А математика, как обычно, идёт туго. — Да это не страшно, — кивнула она. — Главное, чтобы сдал всё. А там уже жизнь сама закрутит. Несколько секунд они говорили о школе: об учителях, экзаменах и планах после выпуска. Антон старался держаться спокойно, отвечал, кивал, даже хватало сил на улыбки, но после этого “с другом” на душе всё ещё скребло. Из-за этого смотреть тёте Жене в глаза становилось всё труднее. — Ром, а ты-то в итоге решил, куда? — спросила она потом, повернувшись к Ромке, который начал разливать в кружки кипяток. — Или всё ещё молчишь, как партизан? Ромка поморщился и выдохнул обреченно. — Мам… — Что «мам»? Я же не просто так спрашиваю. — тетя Женя вздохнула, когда как Ромка подтащил стул, потихоньку ставя на него кружки, — Время поджимает уже.  — Да думаю пока. — Ромка присел рядом с Антоном, протягивая ему кружку.  Тот рассеянно улыбнулся, поблагодарил и отпил первый глоток. Чай ему точно сейчас не помешает. Подумать только, как легко атмосфера в палате сменилась с теплого на стылый.  Почему-то впервые на своей памяти Антону захотелось спешно пойти домой после встречи с тетей Женей.  Неужели так будет всегда? Антон опустил взгляд в чай, где колыхалось и темнело его собственное понурое отражение. — Всё он думает, — вздохнула тётя Женя и покачала головой. — Глядишь, так и додумаешься до чего.  — Ну а чё я тебе сейчас скажу, если сам не решил до конца? — уже чуть кисло отозвался Ромка, взявшись за ручку стакана.  — Ничего, — спокойно ответила она. — Просто я мать и имею право поинтересоваться. Так что давай, — всплеснула руками она, — Вперед и с песней.  Антон почти физически ощутил, как Ромка напрягся рядом. До конца тот ещё не закрылся, но по лицу уже пошла знакомая мрачность. И настроение, — как бы тяжко ни было это признать, — оказалось точным продолжением Антонового отражения. Тётя Женя, кажется, решила это сгладить и перевела тему чуть мягче: — А вообще… — она прищурилась, с лёгкой улыбкой посмотрев на Ромку, — ты у меня в последнее время больно занятой стал. Всё бегаешь где-то, крутишься, сюда тоже не сразу вырвался. — она спросила почти кокетливо: — Я уж думаю — не появилась ли у тебя, часом, девочка? Антон едва заметно напрягся. Вопрос был из тех, что могли всерьёз пошатнуть Ромкину и без того хлипкую оборону, державшуюся, по сути, на соплях и кое-как сколоченных подпорках. Тётя Женя пальнула из баллисты без жалости.  И первый выпущенный ею костяной болт пришёлся Ромке точно по совести. Да, говорила она шутливо, почти по-матерински и безобидно, но внутри Антона сразу неприятно заныло.  Он даже не сразу понял, куда деть взгляд — на Ромку смотреть стало трудно, на тётю Женю — тоже.  Поэтому он опустил взор в кружку с чаем, на тёмной поверхности которого под определённым углом отразилось уязвленное Ромкино лицо. — Да нет у меня никого, — бросил он небрежно. — Не до соплей мне этих. Этот ответ оставался единственно верным и наиболее безопасным. Антон слишком ясно понимал, что, скажи Ромка хоть что-то иное, тётя Женя в будущем непременно снова и снова возвращалась бы к этой теме. Достаточно было лишь признать наличие кого-то более значимого, чем просто “друг”, чтобы всё сразу стало куда сложнее. При их раскладе высовываться было не просто нежелательно, а откровенно опасно. — Ну-ну, — с доброй усмешкой протянула тётя Женя. — Будто я не вижу, что ты вечно где-то носишься. — Я и раньше носился. — Ромка так и не коснулся чая. Пар над кружкой уже сошёл, и тот понемногу остывал. — Раньше ты хотя бы время находил мать проведать, — сказала она уже ласковее, но в голосе всё равно мелькнул упрёк. Антон тут же поднял голову, чтобы хоть немного смягчить: — Мы просто сейчас правда много бегаем, — вставил он осторожно, почти ретиво. — Школа, потом ещё секция, потом дела всякие. У всех уже под конец года бардак. — Вот, — подхватил Ромка, будто с благодарностью уцепившись за эту фразу. — Я ж говорю: некогда. Но я же прихожу, чего ты заладила-то? Меня всего неделю не было… Тётя Женя посмотрела на него внимательно, но спорить не стала. — Ладно, ладно, — смирилась она. — Я ж не поругаться. Просто так спросила. И всё же, несмотря на её улыбку, Антону отчего-то стало ещё хуже. Будто он сам сидел здесь лишний, слишком заметный, слишком…  Не тот. — А Саша как? — неожиданно спросила тётя Женя. Антон прикусил губу и постарался выдохнуть как можно тише, — Вы с ней общаетесь ещё? Она недавно заходила, кстати. Спрашивала, как ты.  Второй снаряд был выпущен из требюше. Ромка сразу отвёл взгляд, скрестив руки на груди. По нему слишком ясно читалось это неловкое неудобство, и Антону до боли захотелось его обнять. Пусть ничего критического не случилось, атмосфера всё равно приносила явственный дискомфорт, чтобы это ощущалось почти телесно. — Да так… — Что “да так”? — не поняла она, устроившись поудобнее на кровати, — Вы же с детства не разлей вода были. Я ей даже сказала, чтоб за тобой присмотрела, чтоб ты не отлынивал.  Последнее кольнуло уже Антона. Вряд ли это можно было назвать ревностью в чистом виде, но даже мимолётная мысль о том, что Саша могла бы утешать Ромку или, того хуже, присматривать за ним, отзывалась внутри немедленным протестом. — Мам, ну были и есть, — вздохнул Ромка, нервно улыбнувшись и проигнорировав последнее предложение. — Нормально всё. Просто щас говорим мало. — Поссорились, что ли? — тетя Женя была неумолима. — Да не… — Ромка отмахнулся, как смог.  Он осёкся, и в этой короткой заминке было что-то особенно неловкое.  — Она хорошая девочка, — заметила тётя Женя, принявшись восхвалять: — Всегда мне нравилась. Вежливая такая, спокойная. И к тебе хорошо относилась. — Ну и что? — тихо буркнул Ромка. Внутренние демоны Антона всё же дали о себе знать. Раздражение выедало изнутри все подчистую, и даже те светлые чувства, с которыми он сюда шёл, не могли пересилить эту глупую и детскую обиду. Ну конечно.  Тетя Женя, несомненно, видела Ромку с Сашей.  Пускай шуточно и с подначкой, сводила его с ней.  Естественно, Антон не станет потом поднимать эту тему и сотрясать воздух лишними разговорами. Пережмёт, проглотит, разберётся с этим сам. Но от этого нелепого чувства всё равно было тяжко. — Да просто подумала, что с такой ты уму разуму научишься, не пропадешь… Впрочем, блеск в её глазах всё-таки больше выдавал насмешливое веселье, чем что-то по-настоящему серьёзное. Да и о каком «серьезном» может идти речь в семнадцать?  Ромка тем временем мрачнел всё сильнее.  Это не было чем-то явным — он не огрызался и не злился внешне,  просто всё меньше смотрел на маму, всё чаще утыкался взглядом куда-то в пол, отвечал коротко и очень неохотно.  Тётя Женя этого, кажется, всё-таки не замечала до конца. — А ты, Антон, — обратилась она неожиданно к нему, и Антон рассеянно взглянул на неё, — девочку себе ещё не нашёл? Антон едва не поперхнулся собственной слюной.  — Я?.. — Ну а что, — снова улыбнулась она, пожав плечами, когда Ромка протянул ей кружку чая. — Спасибо. Вы уже взрослые лбы почти. Я ж не спрашиваю, когда жениться будете, просто интересно. В вашем возрасте всегда много кто нравится.  Антон коротко усмехнулся, но вышло натянуто. — Нет пока. — Некогда ему, — вдруг вставил Ромка свои пять копеек, — Учеба, экзамены… Да сказали же тебе… — Не до девочек сейчас, Теть Жень, вот правда. — подхватил Антон с нервным смешком. Ему было не по себе до такой степени, что хотелось встать, выйти в коридор, вдохнуть там этот больничный воздух и остудить голову. А Ромка рядом всё темнел и темнел лицом, и Антон уже не понимал, от чего ему хуже — от собственных мыслей или от этого молчаливого, нарастающего Ромкиного напряжения, которое заполняло палату медленно, но верно, как плотный костровый дым. — Ладно, мам, темнеет уже, мы только навестить и уйти. — Ромка поднялся со стула, вид его был нервный и немного угрюмый. Антон уже понимал, что вертится в его голове, и сколь ядовиты эти мысли, — Так что… — Уже? — тетя Женя поражённо захлопала глазами, — Так вы же только пришли, дятлы! — Ну мам… — и снова этот мягкий тон.  Даже если у Ромки на душе скребло, к маме он всё равно относился с особой бережностью и чуткостью. Пусть был не в духе, но грубить ей, и уж тем более открыто показывать своё недовольство не хотел. — Что «мам»? — тетя Женя снова перекривила его, понизив голос, — Ты знаешь, как мне здесь скучно? У нас даже телевизор не работает. Так, глядишь, и помру от тоски. — Да не помрёшь ты, — Ромка осторожно надавил ей на плечи, укладывая обратно. — Ты лечиться должна, а не ерунду нести. Лежи давай и не выдумывай всякого. — и закончил с улыбкой: — На выходных приду с квашенной капустой. И с борщом свежим. Как ты любишь.  Тетя Женя аж просияла:  — А если ещё трубочки со сгущенкой приволочёшь, я тут вообще как барыня заживу. — Ромка фыркнул, когда как тетя Женя продолжала в своей манере, с жаром: — И помирать мне рано, между прочим, — она подмигнула, расправила плечи и пролепетала: — мне ещё до внуков доживать…  Кажется, последние слова стали для Ромки почти фатальными.  Третий снаряд уже вылетел из катапульты. Стыд, до этого лишь глухо накапливавшийся, вдруг вздулся и обрушился на них тяжёлым приливом. Если уж Антона от происходящего раздирал такой дичайший диссонанс, то в Ромке, вероятно, и вовсе что-то с шумом обвалилось.  Это был не тот стыд, который возникает от страха разоблачения. Скорее другой — более вязкий, моральный. Тётя Женя давно была для Антона не просто «Роминой мамой», а человеком своим, практически родным. С ней были связаны годы. И потому теперь, когда между ним и Ромкой всё стало таким странным, зыбким и слишком личным, Антону было особенно трудно выдерживать её взгляд. Самое мучительное заключалось в том, что сам Антон уже не мог смотреть на всё прежним взглядом.  Улыбка на Ромкином лице исчерпала себя с поразительной стремительностью. Ещё секунду назад она была почти явной, а теперь уже ничего от неё не осталось. Уголки губ опали, брови непроизвольно сошлись к переносице, и лицо его сразу стало жёстче. От этого чувства никак нельзя было отмежеваться.  Рано или поздно Ромка бы столкнулся с последствиями их «что-то».   И Антон слишком ясно понимал, что в первый такой раз Ромку просто размажет. — Мам, я отойду… — все в Ромке кричало и билось в кручине, — В туалет. И вернусь, ладно?  И Антону почти до слез было обидно, что Ромке приходилось испытывать эти чувства. — Да иди, Господи, — тетя Женя закатила глаза, — Ты б ещё разрешения у меня спросил! — Так я ж к тебе со всем уважением! — Ромке даже хватило сил отсалютовать ей, однако стоило ему отвернуться… Как все грани неизгладимых и неприятных эмоций пробежали на его лице рябью.   Из палаты Рома вышел слишком быстро. Блять.  — Мне тоже приспичило что-то, — впопыхах выкинул Антон, улавливая растерянное выражение лица тети Жени, — Мы быстро вернемся, теть Жень, допивайте чай…  Все плохо.  Антон понял это ещё до того, как дверь за Ромкиной спиной успела как следует закрыться. Вышел не просто первым, а почти вылетел.  От переживаний диссонировало горло, хотелось поговорить, успокоить Ромку. И пускай в подобной ситуации это было проблематично, все же, Антону претило оставлять его совсем одного в таком состоянии.  Нужно поговорить.  — Ром… — тихо окликнул Антон, выходя следом. Дать понять, что к этому можно привыкнуть. Тот не ответил. Только быстро зашагал по коридору, мимо облезлой стены, мимо ряда пластиковых стульев, мимо окна, в котором стоял блеклый больничный свет.  Антон догнал его уже у поворота, где коридор уходил к лестнице. — Ром, подожди… — Не мельтеши, — бросил тот глухо, даже не оборачиваясь. Сказано было не слишком резко, но в голосе уже чувствовалось что-то недоброе. Антон всё равно не отступил. Наоборот — это только сильнее кольнуло тревогой. Рома буквально влетел в уборную, привалился плечом к стене, отвёл взгляд в сторону и коротко провёл ладонью по лицу, словно стирал с себя что-то липкое.  — Тебе плохо? — спросил Антон уже тише, закрывая за собой дверь и погружая их в темноту. — Нет. — глухо ответил Ромка, не решаясь взглянуть на него.  — Ром. — попытался Антон подступиться хоть как-то. Тебе стыдно?  Вопрос, ответ на который был очевиден.  — Я сказал — нет. Ответ прозвучал слишком быстро, слишком отрывисто. Антон помолчал секунду. Не стоит так явно указывать на и без того неоспоримую вещь, если не хочется все усугубить.  — Это из-за того, что она сказала? — осторожно спросил он, пытаясь прощупать почву.  Рома усмехнулся, но усмешка вышла пустой, слишком уж горькой:  — А она много чего сказала. — Ты знаешь, о чем я. — Антон терпеливо выдохнул, подходя ближе. Попытался сгладить углы, сделать проблему менее значимой: — Да всегда же так было, она всегда так шутит…  Антон запнулся, осознавая, в какие дебри только что забрел, по новой закидывая удочки, и прокладывая Ромке путь к ответам, но нисколько не жалел об этом. Ромка всё-таки повернул голову. Посмотрел на него быстро, жёстко, будто уже в одних этих словах услышал что-то лишнее. — И чё? Что теперь-то? Антон почувствовал, как внутри что-то неприятно напряглось. — Да ничего. Просто… — он сглотнул. — Я же вижу, что тебя это задело. Судя по Ромкиной реакции, это и правда было сказано зря. Он моментально весь подобрался и ощетинился: — А ты, значит, теперь всё видишь? — сухо отозвался Ромка.  Антон хотел сказать, что и сам сталкивается с этим почти каждый день — со стыдом, с чувством вины, когда смотрит на папу и маму. Когда ещё совсем недавно стоял с Ромкой у облезлой стены, у раковины… И занимался с ним всякими непотребствами, а потом спокойно обсуждал с папой девочек. Но Ромке всё это давалось куда тяжелее. Потому что у них всё только началось. Потому что он никогда раньше через такое не проходил. — Я не это имел в виду. — качнул головой Антон. — Не воспринимай в штыки все, что я говорю. Ему казалось, что в один миг всё изменилось.  После слов тёти Жени, после её тёплого взгляда и размышлений о Ромкином будущем...  Она с улыбкой шутила о внуках, но на Ромку это почему-то подействовало совсем не так, как хотелось бы. Понятно, что так далеко он ещё не заглядывал, но всё же, с учётом их «что-то», когда объект симпатии — парень, всё складывалось не лучшим образом. Потому что сейчас он, по сути, с Антоном.  Этот разговор просто потянул за собой ворох тревог. И теперь Ромка загнался, как перед расстрелом, начал переживать. — А что ты имел в виду? Он говорил спокойно, но именно это спокойствие уже начинало тревожить сильнее, чем если бы он сразу огрызнулся.  Антон подошёл чуть ближе, стараясь не давить. — Я просто хотел понять, что с тобой. — так хотелось наконец нормально поговорить. Чтобы Ромка не закрывался, чтобы не сносил все один, — Поддержать… — Ничего со мной. — отмахнулся Ромка, потупив взгляд, — Все заебись, просто пока не дергай меня. Остыну и вернусь. «Не дергай».  Антон поджал губы, и снова попробовал подступиться. Заговорил чуть тише и аккуратнее:  — Ром, да хватит. — Что «хватит»? — Ромка нахмурился. — Вот что ты хочешь от меня? — Да Господи, — Антон невольно провел рукой в воздухе. — У тебя и так на лице все написано. — он поправил очки на переносице, которые сбились, когда он несся за Ромкой по коридору, — Ты же понимаешь, что такие ситуации теперь всегда будут? И что, каждый раз будешь ходить чернее тучи и со мной не говорить? Рома нахмурился, сомкнул веки до звездочек, отвёл взгляд и коротко качнул головой. Он словно ещё больше покрылся изморозью. А затем выдохнул хрипло:  — Тебе бы только поковыряться. Это уже задело. Пока ещё не всерьёз, но ощутимо. Антон почувствовал, как в груди начинает скапливаться знакомое раздражение. — Я не ковыряюсь, — сказал он тверже. — Я пытаюсь с тобой поговорить. Просто поговорить. Просто коснуться неудобной темы. Это, может, и неприятно, но нельзя же избегать её.  — А я не хочу говорить. — хмуро бросив ответ, Ромка крутанул кран и с почти показной грубостью принялся намыливать руки, будто надеялся утопить Антонов голос в плеске воды. Пришлось дождаться, когда он остановит её, и только потом продолжить: — Потому что? — Потому что не хочу.  Последние слова Рома выговорил с нажимом, будто ставил точку. Будто уже предупреждал. Но Антон слишком устал от этих точек. Слишком устал от постоянного: не сейчас, не хочу, не лезь. Слишком устал угадывать по лицу и по голосу, что именно с Ромой творится, и каждый раз получать в ответ целое «ничего». Он попробовал смягчиться. Подошел ближе.  — Я не враг тебе. — Антон потянулся к нему, хотел по привычке накрыть ладонью щёку, но Ромка отвернулся, не позволив даже этого. И Антона снова кольнуло. Значит, ему не мерещилось. Ромка в самом деле сторонился его прикосновений. — Ром… Либо, возможно, от чувства стыда отторгал любые взаимодействия, которые может позволить себе кто-то больше, чем просто друг. — Что «Ром»? — тот наконец посмотрел прямо на Антона, но взгляд только окатывал холодом, — Ты сейчас что хочешь от меня? Чтобы я тут разнылся? Или чтоб сел и начал тебе всё по полочкам раскладывать?  Ты ведь жалеешь.  Слова крутились на языке.  Жалеешь, что мы это все начали.  Тебе стыдно.  Горько от слов тёти Жени. Потому что сейчас ты со мной. Потому что от тебя ждут совсем иных шагов, а ты уже понимаешь, что не в силах соответствовать этим ожиданиям. Уже в свои семнадцать. Глупо было думать об этом сейчас — тем более никто не знал, что будет завтра. Может, Ромка ещё передумает и всё оборвёт. Может, они разъедутся и со временем просто забудут друг о друге. Но сам Ромка, кажется, уже проводил параллели не с каким-то далёким будущим, а с тем, что происходило сейчас. А сейчас он тонул в парне. В своём однокласснике. В человеке, которого ещё совсем недавно считал другом. И при этом вынужден был умалчивать, врать своей маме.  А мама, для Ромы — то немногое, что в его жизни не хочется ранить даже случайно. Для Ромки это не пустяк. Ещё недавно он с ужасом поделился о том, как ему страшно, что все может всплыть.  Он заранее испытывает стыд и заранее проживает всё это. Наверное, уже сотни раз представил себе убитое горем лицо тёти Жени, разочарование Бяши и чужие лица — лица товарищей, ребят со двора, — на которых ясно проступает отвращение. — Я хочу, чтобы ты хоть раз не делал из этого катастрофу. — Он знал, что Ромке непросто, но и он сам был не в духе. И все же оставался куда спокойнее. Не хотелось ранить. — Из чего — “из этого”? — Ромка скрестил руки на груди.  Опять включает дурака, будто не понимает.  — Из обычного разговора. — выдохнул Антон. — Скажи честно, ты ведь засомневался? — казалось важным спросить напрямик, — Из-за того, что тетя Женя сказала. — В смысле? — не понял Ромка, скользнув подошвой кроссовка по грязной больничной плитке.  — Я же вижу, что ты теперь сомневаешься. — Антон постарался говорить ровно, — Может, думаешь, что все зря.  Голос у Антона всё-таки дрогнул сильнее, чем он хотел. Он выдохнул, пытаясь взять себя в руки. Но Рома уже уловил это и, как назло, не отступил.  — Ты меня за кого держишь? — слова Антона явно взвили Ромку, — За кончелыгу ебаного?  — Да Господи, — Антон потер переносицу. Ему так было тяжело подступиться, — Ни за кого я тебя не держу, просто удостовериться хочу.  Ромка нахмурился, как если его оскорбило Антоново предположение. — Думаешь, что я к такому пришел за вечер, что ли? — его голос ослаб, взгляд начал сочиться враждебностью, — Или что ты там себе придумал? Что я в штаны наложу после того, что мама сказала, и всё сверну?  Антон промолчал, сжал кулаки покрепче.  Было стыдно признаваться в том, что именно такие мысли и посещали его голову, стоило только завидеть Ромкино лицо.  — Я ничего не думал, — Антон ощутил неприятное жжение в глазах. — Просто хочу знать, о чем думаешь ты.  — А я тебе сказал, — лицо его потемнело. — Что не хочу об этом. — он не грубил, но тон его все равно был колкий и холодный, — Что непонятного-то? Почему ты вытягиваешь из меня вечно? Вот это уже подлило масла в огонь по-настоящему. Антон на мгновение замолчал. Просто смотрел на него и ощущал как внутри медленно и тяжело начинает подниматься всё то, что копилось в нём последние дни. Не только из-за больницы. Не только из-за случившегося в палате. Из-за всего разом. То, что Ромка молчит, не пытается говорить о том, что его тревожит и выматывает. И то, что от этого молчания проблемы только множатся. Одна из которых Антона волнует существенно.  Из-за Ромкиной привычки сначала тянуться к нему, касаться, позволять себе всё, что хочется самому, а потом в любой момент закрываться, будто он ничего никому не должен.  Будто одна только его тревога имеет вес, а Антоновы чувства можно всё время отодвигать, пережидать, пережёвывать в одиночку. — Ты совсем охренел, что ли? — тихо спросил Антон. — Ты можешь хоть раз не съезжать с темы, как только запахло говном? Рома выгнул бровь, напрягся заметно.  — Это ты сейчас к чему? — голос немного окреп, — Где я съезжал вообще?  — Да ты постоянно съезжаешь, — Антон шагнул к нему, — Я с тобой нормально пытаюсь, а ты со мной… Как с тряпкой. — лучшего сравнения и не придумаешь. Ромка аж открыл рот, чтобы возразить, но Антон продолжил, — Думаешь, что на мне теперь отрываться можно? Я и так много терплю…  — Да ну? Что ты там терпишь? — Ромка усмехнулся без веселья. Было заметно, что его это задело: по глазам, по дрогнувшим уголкам губ. Хотел казаться уверенным, но по итогу выдавал тревогу, — Злишься только.  Почему-то это больно садануло по сердцу. Антон никогда не отличался ни особым терпением, ни готовностью молча глотать всё подряд ради чужого удобства. Но ради Ромки он действительно старался. Реже возмущался, чаще наступал себе на гордость, больше вникал, пытался понять, откуда у того всё это берётся. И оттого особенно горько было слышать это теперь — будто из всего, что Антон для него делал, в памяти у Ромки осталась одна только злость. — Злюсь? — Антон весь вспыхнул. Подумать только, всю его терпимость как ветром сдуло. — А как ещё с тобой? Мне молчать надо, когда у тебя на лице всё написано? Ну так я молчал, — интонация стала более шероховатой, более… Грубой, — Или просто ждать, пока ты сам соизволишь решиться поговорить? — Я вообще не настроен сейчас. — Ромкин голос упал, — На душе и без того погано, а ты все ковыряешь. — он как будто перестал одергивать себя от грубости, — Не начинай, лучше вернись в палату… Нет. Антон понимал: Ромка сам эту тему позже не поднимет. Снова начнёт увиливать, уводить разговор в сторону, делать всё, лишь бы не касаться того, что даётся ему слишком тяжело. Он бы не начал. Ни сейчас, ни потом. — Не начинать? — Антон даже коротко хохотнул, но зло, безрадостно. — Удобно как. Ты сам решаешь, когда можно начинать, а когда — нельзя. И сам даешь заднюю, когда все идет не по-твоему. Антон опасно коснулся той самой неудобной темы. Той, что вызывала дискомфорт.  Ромка мгновенно напрягся, поняв, о чем идет речь. — Ты ведь и не собирался со мной говорить, так? — спросил Антон, едва сдерживаясь.  Ромка на этот вопрос только опустил глаза и пробормотал через силу:  — Я не знаю.  — Как это — не знаешь? — Антон шагнул ближе. — Потому что тебе объясняться не хочется? Потому что у тебя сразу всё сводится к тому, как бы тебе самому полегче было? — Я, блять, просто попросил не трогать меня… — голос Ромки окреп, и Антон пресек его вмиг сорвавшимся голосом: — А я устал не трогать! Фраза вырвалась уже на повышенном тоне. Антону не хотелось ни форсировать голос, ни превращать разговор в обмен резкостями и упрёками. Но Ромка словно не оставлял ему иного регистра. — Я не понимаю того, что ты ко мне лезешь, когда тебе надо, трогаешь меня, как хочешь, можешь лапать, делать всё, что тебе вздумается… — Антон мрачно добавил, — А меня все устраивать должно.  Рома смотрел на него уже жёстко, исподлобья.  — Ты сейчас вообще не в ту степь… — его прижали неприятной для него темой, поэтому слова не находились. — В ту, как раз! — почти сразу отрезал Антон. — Потому что это нечестно. Я думал, что мы это обговорим, — он сглотнул, постарался снова выровнять голос. Не хотелось ни мямлить, ни срываться на крики, — ещё на дне рождения Дениса, но ты тогда вообще в себя ушел и дурака включил, знал, что я это схаваю. Рома отвёл взгляд в сторону. — Я пока не знаю, что тебе сказать, — он устало утер лицо и принялся защищаться, — Почему ты постоянно все узнавать должен, вот все тебе знать надо, а я вообще не готов… — Конечно. — саркастично выплюнул Антон, — Ты никогда не будешь готов. Ты вообще ничего не спрашиваешь даже, просто ставишь перед фактом. Тебе можно — мне нельзя, потому что тебе тяжело. — в горле першило, — А мне, значит, не тяжело? Это несправедливо. До обидного, до тупой злости нечестно. Ромка мог сам к нему тянуться. Мог хватать за руку, мог обнимать, мог прижиматься, мог смотреть так, чтоб у Антона потом полдня внутри всё дрожало.  Мог позволять себе близость тогда, когда самому хотелось. Но стоило Антону в ответ сделать что-то похожее — и всё, стоп.  Не время. Не место.  — Ты вот не переворачивай сейчас, — процедил Ромка, обозлившись. — Думаешь, я не знаю, что и тебе не сладко? — Я не переворачиваю. — холодно бросил Антон, — Я тебе говорю как есть. Как я это вижу. Он уже почти дрожал от этой злой, накопившейся беспомощности, которую не получалось держать в себе. — Я понимаю, что тебе сложно, — продолжил Антон. — Я понимаю это лучше, чем ты думаешь. — он вздохнул, — Но ты тоже не можешь всё время только брать, а меня ограничивать. Ты бы хоть попытался поговорить… Рома резко выдохнул через нос. — Хватит… — он поджал губы, нахмурился только сильнее, потому что ему нечем было парировать.  Нужно было отнестись ко всему этому серьезнее, чтобы не доводить до таких недопониманий.  — Потому что я не хочу думать, что тебя от меня воротит. И уж точно не хочу на ощупь определять, где тебя трогать можно.  Ромка внезапно обозлился, наступая на него: — Да что ты мне тут лечишь? Думаешь, я сам понимаю, где у меня там какие ориентиры? — Антон отступил, нахмурившись, пока Ромка продолжал с жаром: — Или, по-твоему, я записываю, где мне в кайф, а где блевать тянет? — Да. — чуть повысил голос Антон, шагнув в ответ, — Потому что я, — он прижал руку к сердцу, — должен это знать, чтобы потом не чувствовать себя, — и выплюнул, — дерьмом! Ромка опешил и слегка остыл, как если Антон смог до него докричаться.  Он перевел дух:  — Да просто не всегда мне это заходит. — Ромка устало утер глаза и скользнул взглядом в сторону, будто не хотел устанавливать с Антоном зрительный контакт, — Иногда просто не хочу, чтоб ко мне лезли. Антона словно кувалдой огрели.  Он знал, что Ромка имеет в виду вовсе не то, что могло показаться, но слова всё равно неприятно кольнули. — Ах я к тебе лезу, значит? — проговорил Антон обманчиво спокойно.  Ромка, явно осознавая, как это могло прозвучать, ответил тут же:  — Я так не говорил. — голос стал ниже.  — Меня облапать — это ты запросто. — Антон не пытался вуалировать, шел напролом. — А к себе подпустить всё ещё страшно?  Я ведь даже о многом не прошу.  — Да! — гаркнул Ромка так, что сердце в пятки ушло, — Ты это хотел услышать? Я все ещё серюсь со всего этого! И ты знал, на что подписался. — Да, и я от этого не отказываюсь. — Антон терпеливо кивнул, но в груди все сильнее разрасталось нежелание уступать. Все должно быть на равных, — Но нельзя шарахаться от меня, не говорить со мной, — Антон перевел дух и шлифанул грубо: — А потом лапать. — Я не..! — на Ромкином лице отразилась печаль. И ещё яснее — раскаяние.  Антон понимал: на этот раз он сумел до него докричаться. Ничего катастрофического пока не случилось, но первые трещины начали намечаться слишком уж рано, и именно поэтому их нельзя было игнорировать. Прошло совсем немного времени, а Ромка уже начал ошибочно полагать, что Антона устроит его молчание и местами странноватое поведение. Так не пойдет. Он не рвался выбивать из Ромки ответы, однако некоторые вещи нельзя было переносить на потом. Терпение… Антон, обманутый Ромкиной улыбкой, позволил себе вообразить, что того все устраивает.  На самом деле Ромка всего лишь хотел, чтобы от него отстали, поэтому вынужденно согласился тогда, в комнате. Да и алкоголь тоже сыграл свою роль.  — И раз все так, — сказал Антон тише, но с таким усилием, будто каждое слово приходилось выталкивать через что-то острое, — то и ты меня не трогай. Рома вскинул на него взгляд. На этот раз уже не злой — ошарашенный. Антон тоже замер, потому что сам до конца не понял, что произнёс это вслух, пока слова не повисли между ними тяжёлой, почти звенящей тишиной. — Тох… — Ромка чуть подался вперед, а Антон отступил.  Назад уже было нельзя. — Не трогай, — повторил он, глядя прямо в глаза. — Раз мне нельзя, значит и тебе нельзя. Все честно.  Либо мы это признаём и как-то учимся с этим жить вдвоем, либо ты не можешь пользоваться близостью только на своих условиях. — Зачем это? — Ромка не вспыхивал, не пытался возмутиться, но все равно на лице читалось несогласие. — Тебе не нравится?  Как это вообще могло не нравиться?  У Антона всякий раз мутился рассудок от любой близости, от каждого, даже самого незначительного прикосновения, если оно исходило от Ромки. Приятнее, казалось, и быть не могло. Но этого всё равно было мало.  Катастрофически мало. Тем более что Ромка сам прикасался без лишней неловкости, сам брал его за руку, когда этого желал, не спрашивая, сам проводил ладонью по спине, сам позволял себе всё то, чего хотел. Но стоило Антону проявить инициативу в ответ, как Ромку будто шарахало током. И это расстраивало. Вся радость от близости сразу испарялась, а на её месте оставались только тревоги, от которых уже некуда было деться.  Так дальше Антон не сможет.  Либо Ромка всё-таки наберётся смелости и попробует переступить через себя, либо им пока придётся немного отступить, приостановить всё это, чтобы перевести дух. — Дело ведь вообще не в этом. Просто обдумай все. — закончил Антон, продолжая осторожнее. Ранить Ромку он не желал, грубить, уж тем более, тоже. Он пообещал себе смягчиться, поэтому не переходил на резкий тон, — Может тогда хоть какое-то понимание у нас будет, что со всем этим делать. — Он понимал, что сейчас Ромку лучше оставить наедине с тётей Женей. Если Антон останется, то будет только лишний раз маячить перед глазами — тем более сейчас его присутствие, похоже, тревожило Ромку. — Я тогда попрощаюсь с тетей Женей, а то некрасиво вышло.  Ромка моргнул и спросил чуть хрипло:  — Ты уходишь? — он был взволнован. И это резануло его безо всякого лезвия. Антону мучительно хотелось сказать: «Нет, я останусь», — ведь именно этого он и алкал до липкой, почти постыдной жадности. Но вновь капитулировать перед Ромкиным взглядом он себе не позволил. Перед этим лицом — кротким, ласковым, и оттого до странного невыносимым.  — Да, мне надо остыть. — Антон только кивнул и, едва переставляя ватные ноги, направился к выходу. Подошвы словно прилипали к полу, точно пробирался сквозь смолу, — Позвони потом, как дома будешь, хорошо?  Ромка поджал губы, но от просьбы позвонить точно ощутил маломальское облегчение:  — Ладно… — и попросил почти робко: — Ты только не злись… — выдохнул тише: — На меня.  Антон замер с занесённой над дверной ручкой ладонью. Всякий раз, когда Ромка просил о таком, Антон мгновенно терял весь запал. Тот слишком вольно пользовался его безотказностью и безраздельной отдачей, которую Антон неизменно ему дарил. Но предпочел ответить честно: — Я не злюсь. — Антон выдохнул устало, стараясь не поворачивать к Ромке головы, иначе снова в кисель превратится, — Я просто хочу тебя понять. — он произнес последнее, приоткрывая входную дверь и спешно выходя наружу: — И ты постарайся понять меня тоже.  Я слишком люблю, чтобы распыляться на тебя. И подолгу злиться не могу.  Потому что знаю, что тобой движет.  Но у меня тоже есть право на слабость. И мне жаль, что тебе приходится испытывать стыд, с которым я тоже борюсь каждый день.  Отказываться от Ромкиных прикосновений Антону не хотелось, как не хотелось и ставить ему лишние запреты. Но ещё меньше он был готов мириться с чувством вины за то, что не мог безропотно принимать эту близость лишь в одностороннем виде. Пока Ромка не попытается всё это обсудить и не позволит им наконец сдвинуться с места, Антон так и будет только сильнее загонять себя.  Ромкино “не хочу” било особенно неприятно именно потому, что сам он при этом без труда переходил границы Антона, когда хотел. От такой неравности всё внутри шло вразнос. А когда Антон сам тянулся к нему и тут же видел сопротивление, в нём почти мгновенно начинали разрастаться комплексы, неловкость и чувство вины, будто он опять сделал что-то не так. Такими темпами все начнет только усугубляться. Ясное дело, что Ромке тяжело, но и Антону забывать о себе не стоит. Пока Ромка не решится перешагнуть через свои убеждения и перебороть собственный страх, у них точно ничего светлого слепить не получится. А Антону искренне хочется этого избежать. Терять Ромку не входило в его планы, и даже вскользь думать об этом он не желал. А вот войти в его положение, но при этом обозначить себя было важным. Главное, что Антон не требовал подставляться и под свои руки тоже. Это было бы слишком эгоистично и по-мудацки. Приносить Ромке дискомфорт, лишь бы самому перестать чувствовать себя «подстилкой», совершенно не укладывалось в голове.  Ромку он всё равно не перекроит. Его страхи не вычерпаешь ложкой. Он и сам не раз говорил, что измениться не сможет. Но если как следует захотеть и если Антон в ответ тоже начнёт его ограничивать, это, возможно, хотя бы немного встряхнёт Ромку. Им стоит научиться слышать друг друга.  Возможно, Антон напрасно позволил себе так втянуться, упустив из виду простую вещь: его собственное состояние тоже имеет значение. И то, что Ромке тяжело, ещё не повод целиком растворяться в его нуждах. В семнадцать лет восприятие ещё лишено необходимой соразмерности. Незначительное кажется вопиющим, случайное — фатальным, а эмоционально нагруженные эпизоды обретают почти катастрофический вес. Однако возраст сам по себе оставлял Антону пространство для заблуждений, для поспешных решений, для аффективной резкости и порывистости, которая ещё не успела быть дисциплинирована опытом. Как и Ромке. Ромка только-только начал понимать, что такое симпатия и влечение, но жизнь швырнула его в это чувство слишком резко, без раскачки, так, что он едва не захлебнулся в собственной неподготовленности. Компромисс.  Он необходим.  Иначе ребенок, взявший ответственность за ребенка, так или иначе — потеряет себя.