Прости, что я люблю тебя.

Теплый, медовый свет настольной лампы окутывал пентхаус, превращая окна в зеркала, отражающие уют и мерцающие внизу разноцветные огни города. Чан сидел в глубоком кресле, его неестественно серебристо-белые волосы мягко светились в полумраке, падая на высокий лоб. Скульптурное лицо с четкими линиями скул и сильной челюстью было сосредоточено на страницах старой книги. Его темные, глубокие глаза скользили по строчкам, излучая привычную сдержанность. Аромат старой бумаги, чая с корицей и воска висел в воздухе, но над всем этим, как теплый солнечный луч, плыл неповторимый аромат его любимого мужа, Хёнджина — сладкая основа липового мёда и зеленого чая. Для Чана это был запах дома, покоя, своего человека. Он глубоко, почти незаметно втягивал его носом, расслабляя плечи под мощным каркасом своего тела. Хёнджин метался по гостиной. Его платиново-белые длинные волосы, казавшиеся еще ярче под светом лампы, были слегка растрепаны. Утонченное, изящное лицо с выразительными темно-карими глазами, которые сейчас искрились азартом, было обращено к окну. Стройное, легкое тело двигалось с присущей ему грациозной порывистостью. Он поправлял вазу с полевыми цветами — трофеями вчерашней вылазки, от которых исходил слабый запах луговых трав и земли. С каждым его движением в воздух взбивалась легкая пыльца его внутренней энергии, а когда он особенно резко поворачивался, Чан улавливал едва заметную искру озона– признак его бьющей через край жизненной силы. — Чан-а, смотри, вон там! — Хёнджин прилип к стеклу, указывая на небо, на котором уже светила полная красная луна. Редкое явление. Его большие, миндалевидные глаза, отражая далекие разноцветные блики, светились азартом. Чан почувствовал, как знакомый медово-чайный аромат рядом с ним усилился — Хёнджин был возбужден. Чан отложил книгу. Его движение было плавным, экономичным, выдавшим контроль над мощным телом. Он подошел и обнял Хёнджина сзади, положив сильный подбородок ему на мягкую макушку. Хёнджин тут же прижался спиной к его широкой груди. Запах любимого, теперь вплотную, окутал Чана теплой волной. Сладкий мёд и свежий аромат чая, исходящим от него в моменты полного доверия и уюта. Чан невольно прижался прямым носом к его шее, вдыхая этот успокаивающий кокон, гасивший любой остаток напряжения. — Слишком тихо сегодня, — Хёнджин повернулся в объятиях, его округлая щека прижалась к груди Чана. Его голос звучал как вызов. — Луна уже полная. — Он посмотрел на небо, на котором между небоскребами виднелась полная луна. Его запах слегка заострился, аромат чая теперь приобладал над медовым. Чан провел крупной, выразительной кистью по его мягким платиновым волосам, коснувшись виска. Хёнджин ответил довольным мурлыканьем, и его аромат снова смягчился, насытился теплом. — Вижу, дорогой, — голос Чана был низким, бархатистым. — Хочешь нарушить тишину? Ответом был сверкающий взгляд и быстрая, хитрая улыбка, озарившая изящное лицо Хёнджина. Его запах взорвался искрами лета и горных чайных плантаций. * * * Хруст веток под мощными волчьими лапами, ледяное прикосновение ночного воздуха, насыщенного хвойной смолой, влажной землей, прелыми листьями и чистотой лунного света. Липовый мёд и чай в аромате хорька, сидевшего на мощной спине серебристого волка, и крутившегося в разные стороны, никуда не исчезли, но были поглощены, усилены этими дикими нотами. Запах мёда стал более гуще, а аромат зеленого чая стал более глубже. Для Чана этот запах был азартом, свободой, зовом крови. Хёнджин слез со спины любимого и юркнул чуть вперед на узкою тропу, его гибкое тельце легко скользило между деревьями. Лунный свет выхватывал белизну его шёрстки, делая его похожим на маленькие привидение, неизвестным образом оказавшееся в лесу. Его цепкий взгляд пронзал темноту. — Тише! — он замер, подняв маленькую лапку он смотрел вперед. — Вон там… за буреломом. Заяц. Уловил? — Его аромат сжался, стал острым и целенаправленным. Чан остановился рядом, его мощное тело волка было спокойной скалой. Он лишь кивнул. — Попробуем? — предложил он тихо. Запах Хёнджина ответил короткой, яркой вспышкой — да! Белый хорёк метнулся под гнилые стволы бурелома. Волк же бесшумно обошёл груду прикрывая тропу. Из другой щели выскочил перепуганный русак — прямиком к волчьей морде. Зверь метнулся в сторону, но оттуда, из-под корней, вынырнул хорёк, с азартным писком загоняя добычу обратно в ловушку. Юркий заяц все же нашёл лазейку и скрылся в кустах. Волк фыркнул, а хорек подбежав, встал на задние лапки и звонко пропищал — сама погоня была веселым приключением. Чан наклонил голову: «идем дальше или возвращаемся домой?» Хёнджин посмотрел на небо сквозь густые кроны деревьев. Ему явно не хотелось уходить сейчас из леса. «Дальше». *** Они вышли на огромное лунное поле, где трава была по пояс и блестела от росы, пахнущая свежей зеленью и ночной прохладой. Хёнджин шагнул вперед, его тельце вытянулось в струну, а голова запрокинулась вверх. Он обернулся, его мордочка, светилась от счастья и чистого восторга. — Чан-а! Просто… космос! — Его запах, насыщенный свободой и лунным светом, пах теперь мёдом, разлитым по серебряному блюдцу, с отблесками озона и влажной зелени. Чан подошел. Его темно-янтарные глаза были прикованы к светящейся мордочке хорька. Он протянул мощную лапу и подгреб любимого ближе. Они стояли под хрустальным куполом звезд и наблюдали за метеоритным дожлём, которого в городе не увидишь. Ни спешки, ни страха. Чан глубоко вдохнул ночной воздух, и низкий, протяжный вой, наполненный силой и принадлежностью, вырвался из его груди. Хёнджин радостно пропищал, его тельце подпрыгнуло от восторга и он привалился к мощному телу любимого волка. «Наш лес,» — прошептал он. Запах его шерсти, нагретой за ночь, был особенно силен — чистота, теплый мёд и все тот же байховый чай. «Наш,» — подтвердил Чан, тычась мокрым носом в тельце любимого хорька. — «А, теперь домой». * * * Первые лучи солнца, персиковые и золотые, заливали пентхаус. Чан стоял у огромного окна. Его серебристо-белые волосы отливали теплом, скульптурный профиль был обращен к просыпающемуся городу. Запах леса еще витал над ним. Он почувствовал знакомое прикосновение. Хёнджин прижался к его спине, обняв за талию, сунув нос между лопаток. — Доброе утро, волчонок, — прошептал он, голос хриплый от усталости. Его запах был сложным: поверхностная усталость, кофе, но глубже — все тот же теплый мёд, чистота зеленого чая и утренняя, росистая трава. Чан накрыл его изящные руки своими крупными ладонями, повернул голову, чтобы носом коснуться виска Хёнджина, вдохнув эту знакомую, успокаивающую смесь. — Доброе утро, хорёчек. *** На мягком диване, в луче восходящего солнца, лежали два слившихся силуэта. Чан спал, его сильное тело расслабилось, одна рука защищающе лежала на Хёнджине. Тот устроился у него на груди, его фарфорово-белое лицо было безмятежным, длинные светлые ресницы отбрасывали тени на щеки. Запах, исходящий от спящего Хёнджина, был самым чистым и концентрированным: глубокий, сонный мёд, легкая сладость спелой груши, и тепло сухой травы. Чан, даже во сне, подсознательно искал носом этот аромат, его суровое в покое лицо смягчалось. Красные огни ночи и освобождающая луна остались за окном. Сутью было это: тепло, доверие, глубокий покой двух душ и неуловимо сладкий, дикий, бесконечно родной запах, витающий в солнечных лучах — аромат их гнезда, их свободы, их дома. Для Чана это был запах счастья, и он дышал им полной грудью.