Последняя шпана тысячелетия

«Многие думают, что детство было самым лучшим и приятным временем их жизни. Но это не так. Это самые тяжёлые годы, поскольку тогда человек находится под гнётом дисциплины и редко может иметь настоящего друга, а ещё реже — свободу.»

Иммануил Кант

«Как захочешь, так и было.»

Алексей «Плюха» Плюсин

У нас не получилось снять дверь с петель. Мы стояли втроём возле неё и молчали, между нами повисли напряжение, неловкость и страх. Я смотрел на дверь — огромную, непобедимую, обитую жестью — и думал, что, наверное, даже у взрослых мужиков ничего бы не вышло без нужных инструментов. Мы были второклассниками, а на чердаке из подручных средств валялись только доски. Больше мы не нашли вообще ничего подходящего: жёлтая пыль, голубиное дерьмо и старая парта, для чего-то сюда принесённая, да так и оставленная на школьном чердаке перед слуховым окном. Я чувствовал себя бессильным и очень маленьким, почему-то испытывая от этого стыд, хотя стыдиться было вроде бы нечему. Лёха ощущал себя, судя по всему, примерно так же. — Ну, блин, застряли! — говорил он, осматриваясь. — Может, здесь найдётся хоть что-то немножко прочнее досок? Тогда мы… Аня перебила его: — Даже если вы с Игорем сейчас отыщете здесь лом, мы не сможем снести её. Я серьёзно. — А как ещё, Анечка? Больше делать нечего! — Лёха развёл руками. — Мы минут десять гремели этой дверью, но нас никто не услышал. Значит, надо ломать и шуметь дальше. Сама же сказала. — Ладно, Лёша, успокойся. Дай мне минуту подумать. На улице заканчивалась метель, серое небо постепенно прояснялось, становилось светлее. Шёл февраль восемьдесят второго года. Я смотрел в слуховое окно и думал о том, как сейчас, наверное, хорошо там, внизу. — Надо лезть по пожарке, — наконец произнёс я. Лёха перестал дёргать ручку двери, Аня — расхаживать по чердаку, они оба уставились на меня. — И как же? — спросил Лёха, взъерошив непослушные светлые волосы. — Зима на дворе, пожарная лестница обледенела! Нужны хотя бы варежки, а вся наша одежда в раздевалке!.. После этих слов снова повисло молчание, вызванное какой-то совершенно недетской безысходностью. Я напряжённо думал. — Да, варежки в раздевалке… — начала было Аня, но тут мы услышали нечто странное. Позже мы побывали на многих чердаках, но эти звуки были характерны только для нашей школы. Создавалось впечатление, будто по настилу кто-то не спеша идёт, но мы при этом никого не видели. Сейчас я понимаю, что служило причиной этого: скорее всего, старый деревянный настил иногда вело, и он тихонько скрипел. Но тогда мы этого не понимали, на ум сразу пришли мысли о призраках, и нам стало по-настоящему страшно. Аня обхватила себя руками и замерла. Лёха попятился и, распахнув глаза, глядел в тёмный угол, откуда доносился этот звук. — Киныч, ты слышишь это? — проговорил он полушёпотом. — Это что, привидение?.. Мне тоже было не по себе, но я решил подлить масла в огонь: — Конечно, а ты что, не знал? На многих чердаках живут призраки. Наша школа очень старая, и тут точно есть хотя бы один. — Блин, да ты чего! Перестань! Аня, схватив меня за руку, прошипела: — Замолчи немедленно! Привидений не бывает. Давайте лучше скорее выбираться отсюда. — Хорошо, — кивнул я. — Я сейчас придумаю, как надо сделать. Скоро мы будем на свободе.

***

В начальной школе у нас было всего два урока, проходивших не в нашем обычном классе, на втором этаже, а на пятом. Туда мы поднимались или в кабинет музыки, или в физкультурный зал. Выше был только школьный чердак. Эти уроки, само собой, вела не наша классная руководительница, а другие учителя. Физрук был строгий, но мне всегда казалось, что это что-то наигранное. Он почему-то всегда приговаривал «знать». «Мальчишкам — знать отжимания! Знать бег. Знать подъём по канату! Девочкам — знать гимнастику». Меня это смешило, я не понимал, чего там вообще можно знать. Физрук громогласно вещал: «Построились! Знать, на первый-второй рассчитайсь! На-пра-во! Бегом!» Всё это было похоже на армию, но какую-то смешную и детскую. А ещё у физрука была не одна, а целых три дочери. Все они учились в классе «Б», параллельном нашему, и были абсолютно одинаковыми. Учительница музыки была совсем молоденькой. Видимо, пришла на работу в нашу школу сразу после получения учительского диплома. Она была застенчивая и словно бы боялась своих маленьких учеников. Марина Борисовна очень робко рассказывала нам о жизни великих композиторов, периодически включая проигрыватель и ставя нам их произведения. Для нашей троицы этот предмет являлся, наверное, самым скучным из всех. А в тот день последним уроком была именно музыка. Поднявшись на пятый этаж, я обратил внимание на то, что ворота на лестнице, ведущей ко входу на чердак, открыты. Я тут же сказал об этом Лёхе и Ане. Весь урок мы перекидывались записками. Аня сообщила нам: «Я очень хочу попасть на чердак!» Мы со своей парты писали в ответ, что тоже хотим. Вскоре у Ани был готов план действий, который мы прочли на очередном обрывке тетрадного листка: «После урока мы притворимся, как будто что-то обсуждаем. Постоим у входа в физкультурный зал, дождёмся, когда все уйдут. А потом пойдём туда». Мы с Лёхой, конечно, согласились. На чердаке было тепло, сумрачно и пыльно. Он казался нам не просто огромным, а каким-то бесконечным. Чердак состоял из двух ярусов. Нижний находился над классными комнатами, верхний возвышался по центру — над спортивным залом. В крыше имелись полукруглые слуховые окошки с рассохшимися деревянными рамами, к ним вели такие же рассохшиеся деревянные лесенки, а на верхний ярус тянулись три лестницы, не более прочные на вид. Мы не спеша шли по нижнему ярусу, аккуратно ступая по дощатому настилу. — Какая красота! — восторгалась Аня. — Настоящий огромный чердак… Уверена, вы тоже никогда такого не видели! Глядите, вон там, за углом — парта! Ах, да она вообще старинная, с ящичками! Как здорово! Я согласился, что тут и вправду очень необычно, но напомнил ей, как прошлым летом, когда мы с ней отдыхали у нас на даче, я привёз её на велосипеде в заброшенный посёлок, и мы забрались в здание бывшего кинотеатра. Но Аня морщила нос и говорила: — Всё равно это было не то! Здесь интересней, потому что сюда нельзя, а туда было можно всем. Потом она подошла к парте, смахнула пыль ладонью и, поставив на неё портфель, заявила, что сейчас мы будем делать уроки. Аня откинула со лба выбившуюся прядь темных волос и достала тетрадь по математике. — И вообще, — сказала она, — этой старинной парте наверняка будет очень приятно, если за ней снова кто-то будет учиться. Мне было всё равно, где делать уроки. К тому же я знал, что в случае чего, Аня нам поможет, поэтому я уже открыл свой рюкзак и достал оттуда учебники, тетради и пенал. Но Лёха был против: — Не, неохота тут на это время тратить. Давайте лучше в переводного! Он достал колоду карт и пару раз перетасовал. Аня тут же возмутилась — она не любила, когда с ней не соглашались. Лёха уже собирался что-то ей ответить, но я не дал спору разгореться, потому что услышал звуки, доносившиеся со стороны двери. Я приложил палец к губам, и на какое-то время мы замерли. Прекрасно понимая, что происходит и что за этим может последовать, я быстро убрал всё обратно в рюкзак и сказал: — Это учителя. Сейчас получим выволочку. Так. Быстро и очень тихо. Аня, бери свой портфель, спрячемся вон за ту лестницу, где темно. Тем временем голоса звучали всё ближе. Мы сидели под лестницей, прижавшись друг к другу, и старались не шевелиться. Одной рукой я обнимал Аню и слышал её прерывистое, неровное дыхание. Я прошептал ей на ухо одними губами: — Спокойно, они нас не заметят. Аня кивнула. Вскоре мы увидели физрука. Тяжело шагая по скрипучему настилу, он подошёл совсем близко к нам, осмотрел закуток, где стояла парта, поводил головой из стороны в сторону, потом развернулся и крикнул: — Тут тоже пусто, Ларис! Здесь нет никого! После чего он направился к выходу, а через некоторое время до нас донеслись далёкие голоса и звук закрывающейся двери. Мы выждали пару минут. Потом Аня пошевелилась и спросила: — Ну что, выходим — и будь что будет? Мы вылезли из-под лестницы и пошли к входной двери. Я осторожно потянул за ручку, но она не открылась. Я дёрнул сильнее — дело не шло. Тогда я упёрся ногой в стену и стал тянуть изо всех сил, хотя мне уже было всё понятно. — Они повесили замок! — Аня нахмурилась и заговорила по-деловому и даже как-то строго. — Так, Игорь, Лёша, только пожалуйста, без паники. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Мы с Алексеем переглянулись. — А давай мы её выбьем, — предложил Лёха. — Если не получится — снимем с петель. Я согласился: — Тихо у нас это сделать не выйдет. Или мы её и правда сломаем, или нас кто-то услышит, придёт — и отопрёт. Начинаем.

***

Лёха кричал: — Да не полезу я по пожарке! Я к ней даже не подойду! Киныч, ты её видел? Так иди ещё раз посмотри! Она вся во льду. Пожарная лестница действительно слегка обросла сосульками в районе второго этажа. Так получилось из-за того, что рядом с ней была труба, выходившая из кухни школьной столовой, из неё иногда валил густой пар. Низ лестницы был заколочен досками, чтобы смельчаки не забирались по ней на крышу. Но главной проблемой были ледяные железные ступени. Нужно было чем-то защитить ладони. Аня решила спускаться, замотав одну руку школьным фартуком, а на вторую спустив рукав платья. Это казалось мне абсолютно безнадёжным. Подумав, я сказал: — Сделаем по-другому. Мы с Лёхой снимем свои школьные куртки. Надо будет надеть их задом наперёд, чтобы рукава не сползли с ладоней. Я дам тебе свою куртку. Я сильно рисковал, собираясь спускаться в одной рубашке, но надеялся, что за такое короткое время не успею простудиться. — Нет! — крикнула Аня. — Я тебе запрещаю!.. Слышишь? — Тише, девчонка. Слушай старшего. Ты наденешь мою куртку, мы полезем — и всё будет хорошо. А я на руки надену носки, они у меня тёплые. Тем временем Алексей по-прежнему не желал ничего слышать ни о какой пожарной лестнице. Он угрюмо бормотал, что мы точно попадаем оттуда и разобьёмся в лепёшку. Тогда я сказал: — Ну хорошо, Лёха, давай так. Мы с Аней спустимся, очистим одежду снегом. Потом пойдём к директрисе и скажем, что после музыки не можем тебя найти. Она позовёт физрука, он возьмёт ключ, поднимется и откроет дверь. А вы с призраком его тут пока подождёте. Да не бойся, мы быстро. Лёха, вздохнув, молча начал снимать куртку. Велев ему спускаться первым, я тоже снял куртку и принялся одевать Аню. — Почему я лезу последняя? — обиженно спросила она. — Я хотела первой… — Потому что я так сказал. Если что-то будет не так, мы тебя предупредим. Но ничего плохого не случится, это так, на всякий случай. Всё будет отлично, мы же молодцы. Готовы? Аня с Лёхой закивали. Они выглядели смешно и нелепо в школьных куртках, надетых задом наперёд. Выбираясь на крышу, Аня спросила, почему слуховое окно так называется и кто через него слушает. Я предположил, что призрак. Нам уже не было страшно, и даже Лёха, вдруг осмелев, шутил и смеялся. Я авторитетно добавил, что это окно на самом деле не «слухово́е», а «слу́ховое», потому что его придумал человек по фамилии Слухов. Было это, конечно же, враньём, пришедшим на ум в ту же секунду, но мне нравилось, с каким вниманием Лёха и Аня слушали меня. Мы встали возле пожарной лестницы. После душного чердачного тепла зимний воздух казался ледяным и колючим. Без куртки я тут же продрог до костей, холод обжигал лёгкие, губы быстро немели. Мельком глянув с крыши, я сказал как можно увереннее: — Итак, спускаемся по порядку. Приступаем. Лёха, пошёл. Я почти не чувствовал холодный металл через свои шерстяные носки. Ветер стих. Вначале я наблюдал за тем, как Аня спускается вслед за мной. Когда я понял, что с ней всё в порядке, решил взглянуть, что происходит с Алексеем. Он продолжал медленно лезть вниз. Но как только я увидел отвесную белую стену и ржавые ступени подо мной, у меня начала кружиться голова, и мне пришлось на мгновение остановиться, чтобы взять себя в руки. Подняв глаза на облупившуюся побелку, я крикнул: — Никому не смотреть вниз! Это приказ! Лезем очень осторожно!..

***

Алексей неподвижно лежал в сугробе под пожарной лестницей. Я аккуратно спрыгнул, помог спуститься Ане, и мы тут же начали тормошить и трясти его. Он не подавал признаков жизни, его немигающий взгляд был направлен в небо. Аня, стащив с себя портфель и мою школьную куртку, причитала: — Лёша… Лёшенька, ты живой?.. Глядя, с какой нежностью она держит его за плечи, я испытал очень странное и неприятное чувство, которое до той поры мне было незнакомо. Потом я осознал, что это всё-таки была ревность в её зачаточной стадии. Я собирался что-то сказать, чтобы нарушить эту преисполненную сентиментальности сцену, но тут Лёха наконец поднял голову и вяло пробормотал: — Оставьте меня в сугробе… Дайте полежать ещё минуту. Знаете, как больно? Я локоть отбил… Аня вскочила и выпалила: — Тьфу на тебя! Дурак!.. Мы же чуть с ума не сошли! — а потом обняла меня на радостях. Дождавшись, пока Алексей поднимется на ноги, мы пошли на школьный двор, где было много чистого снега и, трясясь от холода, принялись очищать пыльную одежду. — Я как-то расслабился, что ли, — оправдывался Лёха, клацая зубами и протирая снегом штаны. — Решил, что раз лёд и сосульки уже закончились, то можно и не напрягаться. Там были эти доски, нога сорвалась… Ух и страху натерпелся! Хорошо хоть, сугроб был мягкий. Но локоть так болит… Очистив Ане спину, я надел носки и зашнуровал ботинки: — Главное, что всё хорошо закончилось. А ты, Анюта, вообще молодец, не испугалась. — Когда я с вами, я ничего не боюсь! — улыбнулась она посиневшими губами. — Бесстрашная Анка-пулемётчица, — усмехнулся Лёха. — Не называй меня так! — вдруг взвилась она. — Анка-пулемётчица только и может, что строчить из пулемёта и выполнять приказы. А я — умная! — И красивая, — тихо добавил я, а когда она удивлённо посмотрела на меня, сказал уже в голос: — Пойдёмте скорее за шмотками, пока не околели.

***

На следующий день мы втроём стояли в кабинете директрисы, хмуро уставившись в пол. Лариса Яковлевна, обладательница стального характера и такого же голоса, сидела за столом и разглядывала фотокарточку, на которой очень художественно и даже с выгодного ракурса был запечатлён наш вчерашний подвиг. — Вы у меня не отвертитесь! — пообещала она. — Когда этот товарищ принёс мне фотографию, бумага была ещё сырая. Он живёт в доме напротив школы. Этот человек даже назвал время, когда сделал снимок. Я прекрасно вижу, что это вы. Игорь, Лёша, вы же хорошие ребята, что на вас нашло? А ты, Анечка, и вовсе круглая отличница. Я не хотела бы этого делать, но мне всё-таки придётся звонить вашим родителям. Я слушал её и понимал, что нужно срочно спасать положение. Больше всего мне было жалко Аню, которая стояла рядом, чуть не плача. Дождавшись приговора, я сделал шаг вперёд: — Лариса Яковлевна, позвольте мне сказать. Позвоните моим родителям, Лёшиным тоже. Но я вас очень прошу, не звоните родителям Ани. Она тут ни при чём, это я подговорил её идти с нами на чердак, а идея была наша с Лёшей. Аня не виновата. Мы ничего подобного больше никогда не сделаем, я обещаю. Лариса Яковлевна, продолжая разглядывать фотографию, вздохнула: — Ладно, Игорь, успокойся. Так и быть, на первый раз обойдёмся выговором, я не буду звонить вашим родителям. Но повторяю: только на первый раз! Если ещё хоть однажды устроите что-то подобное… — она демонстративно помахала фотокарточкой. — А теперь — марш на урок. Аня с Лёшей пробормотали слова благодарности и попятились к двери. Уже на пороге я обернулся и последний раз посмотрел на фотографию. Директриса скупо улыбнулась: — А забавный кадр получился. Оставлю это фото себе на память. Идите. — Спасибо огромное, Лариса Яковлевна! Мы точно больше не будем, никогда! Само собой, это было враньём.

***

Следующим утром я слегка опаздывал на первый урок. Проходя мимо приоткрытой двери столовой, я услышал, о чём там говорят учителя, и поневоле остановился. Наш физрук Анатолий Борисович и долговязый басовитый историк, который вёл уроки в средней и старшей школе, обсуждали наш вчерашний поступок. — Толь, эта троица у тебя занимается. Ты как считаешь, они вообще в себе? — бас историка отдавался гулким эхом в стенах пустой столовой. — Так-то они в себе, Вася, — отвечал физрук, — но компания взрывоопасная. Я давно за ними наблюдаю и ещё слышу время от времени кое-что от других учителей. Осенью их не раз было видно на железной дороге, а вчера — этот чердак. — Как у них ума-то хватило? Ещё и девочку с собой потащили! — Потащили! — Анатолий Борисович хохотнул. — Аня Рабинович у них зачинщица, все идеи — её авторства. Она вроде такая тихая, скромная и умна не по годам, но на самом деле та ещё хулиганка. — А остальные двое? — Лёша вроде неплохой парень, но тормозов он не знает. А Игорь… как тебе сказать? Он все Анины идеи подхватывает. И решает, как и что сделать надо. Вот так-то, непростая троица получается! — Эх, что же дальше будет… — вздохнул историк. — Полтора года подожди, начнёшь у них вести — и увидишь, — пошутил физрук. — Чую, натерпимся мы от них… Историк задумчиво сказал: — И всё-таки, Толь, по-моему, ты сгущаешь краски. Пойдём на улицу, я перекурю. Я прошмыгнул мимо двери в столовую и побежал на урок, улыбаясь про себя. До окончания школы было ещё много замечательных лет, за которые, надо отдать нам должное, наши учителя действительно натерпелись. И не только они.